Глава 1869

Хаджар пришел в себя так резко, словно проснулся после едва начавшейся дремы. Свежий ветер обдувал ему лицо, принося с собой столь вожделенную прохладу.

Генерал осознал себя сидящим на скамье, а над головой шептали кроны деревьев. Рядом, все с тем же чаем, сидел Фен Ли. Он смотрел на то, как во внутренний двор, через ворота, проникали люди.

Разного возраста, но неизменно в добротных, но простых и удобных одеждах. В сапогах, предназначенных для того, чтобы в них исходить ни одну сотню километров дорог. Подпоясанных широкими поясами, на которых крепилось оружие.

В основном — мечи, сабли, палаши. Но некоторые несли с собой копья в чехлах, алебарды и даже тяжелые, боевые посохи. Но их лица…

Хаджар видел в своей жизни и солдат, и воинов. Так вот те, кто сейчас заходили в Святые Небеса, не принадлежали ни первому числу, не второму. У них были светлые лица, про такие в Лидусе часто говорили — «открытые на распашку». Это значило, что на них можно было прочесть все, что угодно.

Такие обычно принадлежали либо число блаженных, либо к поэтам, художникам и ученым. Тем, кто смотрел на мир не глазами, как говорила матушка Хаджара, а душой.

И несколько удивительно и в чем-то даже странно было видеть с ними оружие, а не совсем иного толка атрибуты.

— Очнулись, генерал?

Хаджар мотнул головой и заставил себя взбодриться. Как это уже не раз бывало прежде, после очередного приступа головной боли ему казалось, что он видел какой-то сон. Только никак не мог вспомнить какой.

— Это хорошо, что вы с нами, — продолжил Фен Ли. — на этом съезде не будет ни мудрых речей, ни обсуждения сути мироздания, которые вам так сильно претят. Ученые съехались, чтобы обменяться своими познаниями на пути развития.

И почему-то то, как Фен Ли произнес последние два слова — «путь развития», сильно контрастировало с тем, какой обычно смысл вкладывался в это понятие. Словно мудрец имел ввиду совсем иное, нежели остальные обитатели Безымянного Мира.

— Почему именно ученые? — спросил, наконец, Хаджар. — Почему вас называют учеными?

— Потому что мы такие и есть, — пожал плечами голем. — Среди тех, кого ты сейчас видишь, мы найдем и музыкантов, и артистов, скульпторов, лекарей, архитекторов, художников, писателей, астрономов и еще много кого. В том числе и пахарей, столяров, гончаров и даже несколько кузнецов.

— Но…

— Разве тот, кто сеет и жнет, не может быть ученым? — перебил его Фен Ли. — или тот, кто кует железо, или тот, кто правит кровлю? Мы считаем иначе. Ученый, Хаджар, это просто тот, кто идет по жизни задавая себе вопросы. И стоит лишь один раз задуматься об истинной природе вещей, и ты ученый. И не важно, чем заняты твои руки и тело.

Хаджар промолчал. В каждом регионе, где он бывал, существовали свои заморочки касательно образа жизни. И Гиртай не был исключением.

— А зачем им тогда оружие? — спросил Хаджар. — Чтобы, когда закончатся аргументы в споре, предъявить железо?

Фен Ли развеселился, засмеявшись одними только сверкнувшими забавой глазами.

— Спорят любители вина и те, кто еще не слишком высоко поднял взгляд и не видит ничего, кроме мысков своих же собственных ног, — ответил мудрец. — В споре ты не слышишь ничего и никого, кроме своего эго. Так что мы предпочитаем спорам — обсуждения и совместные размышления, где каждый всегда волен признать свою неправоту.

— Насколько я понимаю, то чтобы признать свою неправоту, надо изначально сомневаться в своих суждениях.

— Такова суть ученых, — пожал плечами Фен Ли. — вопросы, которые мы задаем, рождаются из сомнений. И эти сомнения нас никогда не покидают.

Хаджар посмотрел на свой Синий Клинок.

— Мир боевых искусств учит, что нельзя сомневаться в себе и своем пути, — произнес он чуть позже. — и что каждый, кто в нем усомнится рано или поздно оступиться и проиграет.

— Проиграет, выиграет, оступится, вознесется, уверен, сомневается, — перечислил голем. — все это несущественно, генерал. Если ты никогда и ни в чем не сомневаешься, значит и вопросом не задаешь. А если ты не задаешь своих вопросов, то ты полон чужих ответов и кто тогда голем — ты, заполненный чужими чаяния, или я, кто всю жизнь задавал вопросы?

Хаджар скрипнул зубами.

Ну вот, а он уже надеялся, что разговор свернет с философских дебрей и пустой семантики на хоть сколько-нибудь твердую почву осязаемого резона.

Но это было возможно с кем угодно, вот только не с Древними.

— Мудрец Фен Ли, — вперед из группы, постепенно рассаживавшейся на скамьях, стоявших по периметру внутреннего двора, вышли двое.

Мужчина средних лет с палашом у пояса и юноша с длинным копьем.

Они оба обозначили поклоны кивками головы.

— Кахрен, астроном, — представился тот, что с палашом.

— Тафрик, плотник, — вторил обладатель копья.

И больше не было ни лишних слов, ни каких-то церемоний, ничего лишнего. Толпа «ученых» замерла, а Кахрен и Тафрик разошлись в разные стороны и в следующие несколько мгновений произошло то, что вдребезги разбило все то, к чему шел, чего постигал, ради чего проливал кровь и пот Хаджар, заставив того… заставив того… начать сомневаться.

В чем?

Перечень оказался бы длинной в шесть веков прожитой им жизни.

Когда началась битва, внутренний двор превратилось в нечто неосязаемое. Звездные взмахи Кахрена раскрасили бы самое яркое ночное небо, и созданные его палашом звезды вдруг осветили и без того залитую светом «арену». Он двигался с такой плавностью, что казалось, будто и вовсе не связан земным притяжением, а каждый его шаг обозначался танцем небесных тел. Но на каждое созвездие, нарисованное Кахреном, Тафрик отвечал изяществом лесного массива, восставшего вопреки земной тверди. Его копье выписывало узоры, напоминающие кроны деревьев и замысловатые рисунки, которые можно было бы встретить на домашних убранствах.

Звуки, издаваемые их оружием, гармонично перекликались, словно дуэт неба и земли. И каждый из наблюдателей замер, внимательно следя за их поединком, вот только искали они в нем совсем не то, что обычно ищут зрители подобных схваток.

Кахрен наносил шквал ударов и выпадов, звезды сверкали на его клинке, но Тафрика встречал атаки надежная защитой: его копье, как крепкий ствол дерева, отражало и перенаправляло удары с упругостью ветвей молодой ивы, или вставало в оборону с крепостью раскидистого дуба, чтобы затем выстрелить вперед со скоростью молодого бамбука.

И при этом Хаджар не чувствовал ни капли стремления ранить или поразить противника, а только безмерное уважение и принятие.

Время словно замедлилось, и на какое-то миг стало казаться, что это не поединок, а танец, где два человека общались о чем-то, обменивались мыслями. Говорили так, как никогда бы не смогли выразить словами и за век то, что высказывали каждым мгновением поединка. Но так же стремительно, как и началась, битва почти мгновенно подошла к концу.

Кахррен стремительным движением, нарисовавшим в воздухе спиральную галактику, сделал выпад вперед. Тафрик, застыв в стойке, парировал удар широкой дугой ветви древнего дуба. Два оружия встретились в центре.

Палаш едва не ударил о живот, а наконечник копья о горло. И в этот миг Кахрен и Тафрик разошлись в сторону.

— Я теперь лучше понимаю твои рассуждения о том, что каждое дерево — это чья-то маленькая история, Тафрик, — склонил голову Кахрен.

— А мне звезды больше не кажутся такими уж бездушными, Кахрен, — ответил ему тем же Тафрик.

Хаджар не слушал их слова.

Он просто пытался осознать, что только что увидел. Ибо ни один сражавшихся не использовал ни Терну, ни мистерии, ни энергию Реки Мира, ни Силу Души, ни Истинные Слова, ни… вообще, что-либо.

Но, тем менее, каждый из их ударов, если бы Хаджар его пропустил, мог бы стоить генералу жизни.

— Что… что это такое? — спросил он у Фен Ли. Но если бы его попросили описать это «что», то он бы не смог найти нужных слов. То, что продемонстрировали эти «ученые» лежало за гранью понимания Безумного Генерала.

Тот ответил далеко не сразу.

— Если бы я смог бы ответить на этот вопрос, генерал, — ответил, наконец, Фен Ли. — то, наверное, смог бы узнать имя Безымянного Мира. Потому что это все. Это мы. Это мир. Это наши вопросы. И наши ответы. Я не знаю, как это описать, Хаджар. Потому мы и проводим такие съезды. Чтобы лучше понять все, что нас окружает и самих себя. А наше оружие… это не оружие, а орудия.

Хаджар замотал головой.

Он решительно ничего больше не понимал.

— Попробуй сам, если хочешь, — подтолкнул его Фен Ли. — и не переживай, что кого-то ранишь. Это попросту невозможно.

Хаджар стиснул рукоять Синего Клинка и поднялся на ноги.

Бессмертные? Все те мифы и легенды, что слагали о них целыми эпохами. Великие создания, сбросившие оковы времен и познавшие тайны мироздания?

Чушь.

Не более, чем выдумка жителей Лидуса о Небесных Солдатах.

Хаджар ступил на песок внутреннего двора.

— Хаджар Дархан… — и замолчал.

А… кто он, собственно, такой, кроме своего имени?

Отправить