Секреты неуловимых людей-теней
Малоизвестные страницы истории средневекового профессионального шпионажа – ниндзюцу

Вряд ли будет ошибкой предположение о том, что слово ниндзя входит в десятку самых известных японских слов за пределами Страны восходящего солнца наряду с такими понятиями, как самурай, камикадзэ, харакири, тамагочи, гейша и т. п. Более того – вскоре после Второй мировой войны страны Запада (а в начале 1990-х, в связи со все большей культурной «открытостью» – и территорию бывшего СССР) охватила настоящая «ниндземания». В конце 1980-х годов во многих городах ныне несуществующей страны чуть ли не в каждом дворе были свои «ниндзя», метавшие звездочки-сюрикэны, сделанные из консервных банок, подражая киногероям из фильмов, увиденных накануне в видеосалонах. Десятки секций ниндзюцу появились в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Нижнем Новгороде, Калуге…

Собственно же Страна восходящего солнца пережила несколько подъемов «ниндземании» – в начале XX века (когда начали выходить многочисленные популярные романы и повести о «демонах ночи» издательства «Татикава бунко»), после окончания американской оккупации, в середине 1950-1960-х годов. Отдельные всплески интереса широкой публики к этой теме наблюдались и позже, при том, что общий уровень заинтересованности всегда был достаточно высок. По данным японского исследователя Ямагути Масаюки, к 1961 году число названий книг о ниндзя (от комиксов до серьезных исторических исследований) превысило 10 тысяч. Сегодня это число неизмеримо больше, существует также колоссальное количество кино– и телефильмов на тему ниндзюцу, неизменно находящих своего зрителя. В Японии открыто несколько музеев ниндзюцу (ниндзя – ясики – «усадьбы ниндзя», в том числе в провинции Ига, на родине многих знаменитых ниндзя) и несколько школ боевых искусств, претендующих на то, что они обучают десятки тысяч своих последователей «тайному учению ниндзя». В конце концов, существует интересная литература, написанная самими средневековыми ниндзя, а также солидные исследования на эту тему, созданные японскими авторами уже в XX веке.

Когда же о таинственных «воинах ночи» узнал рядовой западный читатель? Как правило, зарождение интереса к ниндзюцу в США и (несколько позже) в Европе связывают с заметкой в журнале «Ньюсуик» от 3 августа 1964 года. В статье шла речь о волне «ниндземании» в Японии, кратко описывалась сущность ниндзюцу и подробно рассказывалось о «последнем ниндзя» – знаменитом Фудзита Сэйко, демонстрировавшем при большом стечении публики невероятные трюки – евшем кирпичи и стеклянные стаканы, крысиный яд, «вынимавшем» руки из суставов и т. д. В том же году Гарвардский и Калифорнийский университеты, а также университет Гонолулу подали своим японским коллегам официальные запросы на тему загадочного ниндзюцу. В результате очень скоро пресса США буквально взорвалась сенсационными материалами на тему ниндзя. Голливуд чутко уловил интерес публики к новой теме – были сняты десятки кинобоевиков о ниндзя, которые во многом базировались на образе ниндзюцу, уже существовавшем к тому времени в японском кино. К концу 1960-х годов в продаже появились и многочисленные книги и брошюры популярного характера о ниндзя, а также (о всесилие массовой культуры!) многочисленные образчики снаряжения и вооружения ниндзя – от детских игрушек и имитаций до вполне солидных предметов. Причем копировались они с тех же японских новоделов. Где-то с 1970-х годов одним из центров изготовления «оружия ниндзя» стала Испания (кстати, в Толедо до сих пор изготовляют разнообразнейшее сувенирное холодное оружие на любой вкус), с 1980-х годов рынки наводнила и подобная же китайская продукция.

Параллельно с освоением выпуска «ниндзевской продукции» промышленностью многих стран мира шел процесс распространения знаний о ниндзюцу – в виде выпуска комиксов, книг, брошюр с практическими наставлениями и, конечно же, фильмов (художественных и «учебных») и компьютерных игр. Свою лепту в формирование образа ниндзя в массовом сознании сыграли и «возрожденные школы ниндзя» – коммерческие организации типа Будзинкан-додзё или Всемирной академии ниндзюцу Роберта Басси, насчитывающие сотни тысяч членов во всем мире. Не вдаваясь в подробности, скажем, что результатом «бума ниндзя» стало прежде всего формирование неких стойких представлений о ниндзя и их деле, ремесле (а именно так можно перевести термин дзюцу) в умах жителей Запада и, опосредованно, населения бывшего СССР. Как нам представляется, здесь можно выделить два основных момента: сильнейший акцент на невероятных, просто сверхчеловеческих возможностях ниндзя (средневековых и современных) и выход на первый план не шпионско-диверсионной, а религиозно-мистической составляющей ниндзюцу.

Оба момента продиктованы неистребимой тягой «маленького человека» к поиску и воплощению в своей жизни неких ярких, запоминающихся образцов поведения. Кому же не хочется считать себя «tough guy», «крутым мужиком», имея к тому же сертификат такового в виде красивого диплома об окончании «ниндзевских курсов». В условиях конкуренции, провозглашенной основой единственно нормального восприятия мира, боевые искусства не смогли избежать всеобщего «смотра» их сильных и слабых сторон с целью выявить «самое-самое» из них. Ниндзюцу здесь оказалось в достаточно выигрышной позиции, ибо оно и в действительности было направлено на максимальную эффективность. Хотя, конечно, все невероятные трюки, которые проделывают киношные ниндзя (многочисленные полеты, невероятная скорость, дальность и точность метания различных предметов, неправдоподобная живучесть), снятые поначалу с помощью комбинированной съемки, а теперь – и компьютерной графики, стоит воспринимать не иначе как с улыбкой. Другое дело, что почти все они являются скорее даже не чистым вымыслом, а намеренным преувеличением (часто очень сильным) тех реальных, часто действительно удивительных навыков, которыми владели настоящие средневековые ниндзя. Конечно же, многие современные режиссеры и сценаристы действуют по принципу: современного массового зрителя удивить довольно трудно, надо снять что-то такое, от чего ахнут все, от мала (а подобные фильмы часто сознательно ориентированы на подростковую аудиторию, ибо взрослые дяди и тети не то чтобы реже верят в эффектные сказки – просто сказки, в которые они верят, имеют несколько другое содержание) до велика. Ориентироваться же на хотя бы мало-мальски искушенных зрителей и их вкусы коммерческому кино бессмысленно, ибо невыгодно из-за малочисленности таковых зрителей. Поэтому «ниндзевская тема» и отдается на откуп сугубо коммерческим проектам. В результате ниндзя превращаются (и во многом уже превратились) в некую яркую, но абсолютно нереальную категорию персонажей, близкую Супермену, Бэтмену или, например, Спайдермену. Короче – в ниндзя-черепашек, неких культурно-исторических мутантов с остатками японской формы и европейско-глобализированным содержанием. Суровые беспощадные воины-профессионалы превратились в забавные резиновые игрушки. Лейтмотивом такого восприятия ниндзя может послужить фраза: «ниндзя – это же несерьезно». Что ж, история знает и не такие загадочные повороты, сарказм ее поистине безграничен.

Теперь о втором – о нарочитосерьезном отношении к ниндзя на Западе и в странах бывшего СССР. Оно, безусловно, также имеет место быть. Но опять-таки, для того, чтобы заинтересовать большое количество «серьезных» современных людей, ниндзюцу должно было… перестать быть самим собой, выйти за свои границы, превратиться в некий привлекательный для массового потребителя продукт. По иронии судьбы, узкоспециализированное боевое искусство, практиковавшееся немногими, сегодня стало достоянием сотен тысяч и миллионов людей, часто очень далеких от японской традиционной культуры. Такому успеху ниндзюцу на Западе способствовало то, что оно стало восприниматься как некое воплощение восточных учений, направленных на достижение гармонии с окружающим миром и на раскрытие творческих возможностей человека, стремление к высоким религиозно-философским идеалам. Ведь действительно, стоит прислушаться к мнению одного из немногих серьезных российских исследователей ниндзюцу А. Горбылева: «Средневековые приемы маскировки и беганья по лесам, физическое и духовное самоистязание в духе спецназа могут заинтересовать разве что некоторых чудаков-любителей и профессионалов из спецподразделений. Широкая публика в массе своей останется к этим малопонятным забавам равнодушна.

«Новая концепция рекламы» быстро позволила «построить в ряды» десятки тысяч последователей во всем мире. Еще бы, гармония с окружающим миром, духовное здоровье, реализация творческих потенций – разве это не идеал?»

Мы согласны, образ средневекового шпиона-профессионала, часами размышляющего над смыслом жизни, в своей комичности может потягаться с фокусами забавных черепашек-ниндзя. Верно и то, что реальная религиозно-философская база ниндзюцу более чем скромна – по крайней мере, по восточным меркам.

Но нужно попытаться понять и западного человека (а также нашего соотечественника), буквально зачарованного незнакомым звучанием слов чужой, но такой притягательной культуры и внутренне готового к тому, что на этом самом «Востоке» каждый чих (да простит читатель автору такой сарказм) сопровождается многозначительными и малопонятными ритуалами. В «расколдованном» западном мире подчас так сильно стремление к тайне, загадкам. Похоже, ниндзюцу завоевало и прочно удерживает в сознании неяпонцев некую нишу по соседству с икебаной, бонсай, чайной церемонией и тому подобными занятиями, о которых слышали почти все, но которыми всерьез занимаются все же не так уж много людей. Но уж если занимаются – то всерьез! Но отличие ниндзюцу от вышеупомянутых мирных занятий состоит как раз в узкой воинской, да еще и шпионско-диверсионной направленности. А ведь современное государство как раз подобные проявления активности своих граждан пытается всеми силами держать под контролем. Мы уже даже не говорим о сомнительной морально-этической составляющей процесса подготовки профессиональных убийц, шпионов и диверсантов. На самом деле, если бы японские, американские, российские или украинские додзё (школы) вздумали бы вдруг начать практиковать настоящее средневековое ниндзюцу, это могло бы привести только к их немедленному закрытию. Потому что за несколько веков ниндзя разработали невероятное количество видов тренинга, снаряжения и конспирации (пусть и несколько архаичного сегодня). Вот и занимаются ученики вышеупомянутых додзё неким странным, выхолощенным (видимо, все же к счастью для большинства граждан этих стран) «духовно-спортивным» ниндзюцу (которое, впрочем, как и всякое высокоразвитое боевое искусство, вполне пригодно для самообороны) или же со временем увлекаются другим интересным и полезным делом – историческим реставраторством.

Размах современного ниндзюцу на постсоветском пространстве не может не поражать – в подтверждение приведем один забавный пассаж, взятый с официального сайта школы «Синоби»: «В конце 2001 года в России под патронатом мастера ниндзюцу «Сато-рю» Кенджэ Нокаиты наконец была открыта Центральная Школа Ниндзюцу «Синоби» – первое официальное представительство, после чего многие поклонники из разных городов России и ближнего зарубежья смогли приступить к серьезному изучению этого боевого искусства. А вообще, открытия подобной школы ниндзюцу ждали многие – инструктора и бойцы, практикующие ниндзюцу и поклонники этого боевого искусства, желающие изучить его в полном объеме, а также дети, мечтающие о совершенствовании своей силы и воинского духа [курсив мой. – Д. Ж. Да уж, дети в суровую эпоху Сэнгоку дзидай в Японии и впрямь взрослели рано, и хроники действительно содержат упоминания о совсем юных ниндзя и просто мстителях, но вряд ли такой путь приемлем сегодня. – Д. Ж.]. Начиная с 2002 года в Москве стали преподавать мастера Нин-по из Японии, а одаренные ученики и ученицы теперь имеют возможность от школы ездить на бесплатные стажировки в Японию и изучать данное боевое искусство в его полном объеме у японских мастеров ниндзюцу. Все инструктора нашей школы работают исключительно по тем программам, которые присылаются нам прямо из Японии (г. Токио) или составляются японскими мастерами, работающими в нашем центральном представительстве. Инструкторский состав школы ежегодно выезжает в Японию на стажировки для повышения своей инструкторской квалификации.

С начала декабря 2003 года в Центральной школе ниндзюцу «Синоби» открылись группы некоммерческого обучения для особо одаренных учеников под руководством мастера из Токио Рюджи Токамуры. Интерес к ниндзя продолжает расти все больше и больше. Спустя четыре года существования школы «Синоби» по Москве работают уже 12 школ, где изучается техника ниндзюцу, японцами уже открыты официальные представительства школы «Сато-рю» в 20 городах России и 8 городах ближнего зарубежья (Украина, Белоруссия и т. д.), а нами проведены 50 семинаров с участием японских мастеров и организованы 15 тренировочных лагерей, из которых 4 – международные. При нашей школе работают курсы японского языка и каллиграфии, где в короткие сроки можно выучить японский в мини-группах с носителями языка, педагогами из Японии.

Немного о знаменательных событиях и крупных мероприятиях, проведенных нами в 2005 году. В течение всего июля 2005 года нами был проведен первый в России Международный всестилевой лагерь искусства ниндзюцу, в котором приняли участие поклонники и мастера этого боевого искусства из 40 стран мира и из 100 городов России и ближнего зарубежья, а с 15 по 30 сентября 2005 года в Москве прошел Юбилейный международный фестиваль искусства ниндзюцу с участием самых известных мастеров этого боевого искусства из разных стран мира. В начале января 2006 года в Японии (Осака) прошел Международный фестиваль – конвенция искусства ниндзюцу с участием мастеров и их лучших учеников из 30 стран мира, в которой приняли участие представители из России, старшие ученики и инструктора нашей школы. Желаем Вам успехов и удачи в изучении искусства ниндзюцу!»

Интересно, как отнеслась бы всевидящая ФСБ к попыткам открыто, да еще и массово готовить высококлассных киллеров и диверсантов, если бы творцы подобных школ и впрямь практиковали «ниндзюцу в полном объеме», как «доверительно» сообщают доверчивым читателям жадные до денег коммерческие лжениндзя (японские, русские, белорусские или украинские – какая разница!), нахально спекулирующие на интересе к ниндзюцу и тотальном незнании его сущности и истории.

Теперь о серьезной исторической литературе на тему ниндзюцу. Как мы уже упоминали, на японском языке литературы о ниндзя достаточно много, причем на любой вкус – научные работы, добротные научно-популярные книги, книги для детей и т. д. Русскоязычной же и даже англоязычной до сих пор остается немного, несмотря на обилие названий книг и статей на эту тему, вышедших за последние полвека на Западе и в странах бывшего СССР. Абсолютное большинство упомянутых работ – крикливые полурекламные сочинения, написанные без знания источников и серьезных исследований. Всерьез проблематикой ниндзя занимались несколько мастеров боевых искусств и профессиональных военных историков, среди которых Д. Дрэгер, Э. Эдамс и С. Тёрнбулл, в России и в Украине – А. Горбылев, В. Момот, А. Тарас, Г. Тай и другие. Самая большая проблема, поджидающая историка, желающего всерьез заняться воинами-призраками, – отнюдь не отсутствие источников по теме (как часто пишут авторы, не знакомые с фактом существования около 50 средневековых японских трактатов и записок на тему «искусства быть невидимым», а также сотен упоминаний о ниндзя в хрониках, официальных документах, родословных и т. д.), а незнание японского (и особенно старояпонского) языка и специфической терминологии. Многие из источников (среди которых выделяются трактаты «Бансэнсюкай» – «Десять тысяч рек собираются в море» и «Сёнинки» – «Книга об истинном ниндзюцу») в полном объеме не переведены на английский или любой другой из числа европейских языков. Кроме того, как мы уже упоминали, тема ниндзюцу, отчасти именно благодаря своей разрекламированности в кругах широкой публики, оказалась далеко на периферии внимания ученых – профессионалов и любителей – за пределами Японии. Можно говорить опять же о некоем довольно стойком стереотипе: «ниндзя – это несерьезно» или, на худой конец, «неактуально». Впрочем, по-настоящему интересующийся данной темой читатель вполне может отыскать и немало вполне добротных и фундаментальных работ по теме.

Наш же небольшой очерк ни в коей мере не претендует на полноту освещения темы ниндзя и ниндзюцу. Он скорее призван привлечь внимание читателя лишь к некоторым аспектам истории этого необычного, во многом действительно загадочного явления. Причем автор хотел бы сделать попытку рассказать об истории ниндзя и ниндзюцу, отталкиваясь как раз от популярных представлений о ниндзя, более или менее распространенных среди его соотечественников.

Итак, что же значит само слово «ниндзя» (переделанное англоязычными авторами в «ninja», а русскоязычными мальчитками в «нинзя»)? Тут читателя подстерегает первая загадка, или скорее неожиданность – до начала XX века слово в таком звучании не употреблялось ни в источниках, ни в литературе по истории Японии. Хотя иероглифически оно всегда писалось одинаково (два иероглифа в таком сочетании появились не позже XIV века), прочтение его было другим – «синоби-но моно». Для тех, кто немного знаком с японской культурой, это не должно казаться странным, ведь, например, слово «сэппуку» – это всего лишь другое прочтение тех же иероглифов, что и считающееся вульгарным «харакири». Так что «синоби-но моно», «синоби-моно» или коротко «синоби» – это то же, что и ниндзя, и означает «скрывающийся», «что-то тайно делающий» или даже «невидимый человек». Иными словами – это может быть шпион, лазутчик, диверсант, и даже просто вор, взломщик (или даже грабитель с большой дороги, злодей – акунин – да-да, именно так переводится псевдоним Григория Чхартишвили, прекрасного япониста и автора «интеллектуальных детективов»).

Интересно, что слово синоби (или, если хотите, ниндзя) было далеко не единственным для обозначения людей, занимавшихся разведкой и диверсиями в средневековой Японии. Одно полное перечисление этих слов займет немало места. Самыми распространенными терминами были «кандзя», «тёдзя» (оба слова означают «шпион, лазутчик»), «дацуко» («похитители слов»), «кёдан» («подслушивающие разговор за едой»), «моно-кики» («подслушивающие»), «суппа», «сэппа», «раппа», «топпа» (соответственно «проникающие», «бьющие» и «мятежные волны») и множество других, отражающих многообразие деятельности ниндзя (далее мы будем все же называть их так, опять же отталкиваясь от массовых представлениях о синоби-но моно). Кстати, среди оригинальных японских названий отсутствуют определения типа «воины-тени», «воины-призраки», «рыцари ночи», «рожденные во тьме» и тому подобные громкие названия, которыми пестрят названия западных и русскоязычных книг о ниндзя (не исключая и данного очерка, в заглавии которого автор сознательно пошел на маленькую провокацию). При этом мы совершенно не хотим сказать, что некий мистический ужас перед дерзкими и порой необъяснимыми деяниями ниндзя в Средневековье отсутствовал. Просто в выборе названий для людей данной профессии тогдашние японцы были несколько сдержанней и прагматичней, к тому же они не были озабочены маркетинговыми технологиями, связанными с выбором названия для продукта. Тем более им не пришла бы в голову мысль назвать ниндзя какими-нибудь «последователями мистического учения» – уже хотя бы потому, что для человека, живущего в еще «нерасколдованном» мире, многие вещи и явления (включая призраков, демонов, злых и добрых духов и т. д.), представляющиеся нашим современникам «мистическими», кажутся по-своему обычными и очевидными.

Кем же были эти самые «скрывающиеся люди» и что представляло собой «искусство (или ремесло) ниндзя» – ниндзюцу? Скажем сразу – они не были членами неких «тайных кланов» или «касты отверженных», какими часто предстают в фильмах и популярных книгах. Кланы (то есть рода), члены которых профессионально занимались ниндзюцу в течение многих поколений, в Японии были, но, как правило, они имели вполне мирную и легальную профессию-прикрытие (врачей, оружейников и т. д.). Говорить же о «касте отверженных» и вовсе нелепо – в средневековой Японии кастовой системы не было, границы сословий не были непроницаемы, а ниндзюцу практиковали представители самых разнообразных социальных слоев – самураи, дзи-дзамураи, или госи («земельные самураи», одновременно со службой обрабатывавшие свой участок земли и не имевшие над собой господина), отшельники ямабуси, сохэи – буддистские монахи-воины, крестьяне и горожане, хотя среди них и заметно преобладание бедных слоев населения.

Поэтому ниндзя – это не сословие (его представители имеют права и обязанности, определенные законом), не каста – ниндзя мог быть, а мог и не быть рожден в семье, практиковавшей ниндзюцу, не религиозная или иная «мистическая» секта, а скорее – человек, принадлежащий к очень важной и нужной, хоть и смертельно опасной, морально довольно «скользкой» и не слишком афишируемой профессии, роду занятий. Короче – шпион и диверсант-профессионал, солдат удачи, который, в силу отсутствия единого централизованного государства, имел достаточно широкое поле применения своих талантов и навыков. Это абсолютно не значит, что у ниндзя, как и у средневековых европейских или даже современных наемников, напрочь отсутствовал некий кодекс, или, скорее, свод норм поведения – безусловно, они были, и мы еще поговорим о них. К сожалению или к счастью, ниндзя как исторический феномен давно исчезли с этой планеты. Остался неоднозначный образ и избирательно трактуемые, развиваемые традиции, образцы оружия, снаряжения, технологий. Современные «ниндзя» имеют лишь косвенное отношение к ним по форме (хотя содержание их подготовки и сути занятий ниндзюцу совсем иное), современные же наемники и бойцы спецподразделений – похожи на них по сути, но не по форме (ибо последняя все же сильно изменилась за прошедшие века).

Теперь несколько слов о понятии «ниндзюцу». Обычно его переводят как «искусство ниндзя», «ремесло ниндзя» или даже «путь ниндзя» – по аналогии с путем самурая. Кстати, последняя аналогия в свое время была достаточно модной в англо– и русскоязычной литературе. Ее суть, в зависимости от позиции конкретного автора, состоит либо в возвеличивании пути самурая как рыцарского, честного, открытого, светлого, «янского», и, соответственно, «пути ниндзя» как бесчестного, скрытого, темного, «иньского», либо же в противопоставлении «зашоренного ненужными ритуалами и этическими догмами» искусства самураев более эффективному и не обремененному ничем лишним (в том числе этими самыми догмами) искусству «демонов ночи». Логическая ошибка здесь не только в абсолютно некорректном противопоставлении профессии сословию (а мы знаем, что среди ниндзя были и самураи), но и в неверном понимании китайско-японских терминов «ян» и «инь». Действительно, Фудзибаяси Ясутакэ, профессиональный ниндзя-дзёнин (о структуре организаций синоби речь будет идти далее), автор «Бансэнсюкай» – уже упоминавшейся нами «энциклопедии ниндзюцу» XVII века, пишет о «светлом» и «темном» в искусстве войны, причем это «ян» и «инь» он выделяет и в рамках самого же ниндзюцу. Но «свет и тьма» – это ни в коем случае не европейские «добро и зло». Светлое, «янское» в ниндзюцу (так называемое ёнин) – это принципы и методы стратегии и оперативное дело (сюда входит организация шлионских сетей, анализ полученной информации, разработка стратегических планов на основе разнообразнейших факторов, прогнозирование и т. д.). Этим занимались не простые ниндзя-исполнители (гэнин) и даже не командиры среднего звена (тюнин), а элита ниндзя – руководители, называвшиеся дзёнин. Темное же (иннин) ниндзюцу – это тактика, включающая конкретные способы добывания, хранения и передачи секретной информации, проникновения в открытую или с помощью «легенды» на вражескую территорию, разнообразнейшие уловки (делившиеся на множество категорий – например, подражание чужим голосам, приемы подслушивания и подглядывания, усыпления бдительности стражи, физические и психологические тренинги и т. д.), собственно боевой компонент (который ниндзя постоянно и весьма охотно дополняли и совершенствовали за счет любых внешних источников – от многочисленных японских школ единоборств до европейских технологий XVI–XVII веков). К иннин относили и снаряжение, оружие, подсобные приспособления и т. д. И так же как «ян» и «инь» вместе являют собой дао, ёнин и иннин вместе представляли собой ниндзюцу – по определению А. Горбылева: «целостную систему стратегического шпионажа и войсковой разведки (располагающей тщательно разработанной теорией, богатым арсеналом приемов, оригинальной методикой подготовки агентов, опирающуюся на использование большого арсенала специальных технических средств), сложившуюся в Японии в конце XVI – первой половине XVII веков».

Вообще же в нашем представлении Путь ниндзя имел немало общего с Путем самурая. Дело в том, что в развитии ниндзюцу роль японского военного сословия самураев была колоссальной. Об этом многие отечественные авторы работ по истории ниндзюцу вообще не упоминают. Подобный подход опирается на абсолютно надуманную идею противостояния культуры самураев и культуры ниндзя. Так, по утверждениям многих «историков», нормы бусидо якобы не позволяли самураям использовать шпионаж и военные хитрости, которые по этой причине стали уделом «париев-ниндзя». Например, В. В. Момот в своей книге «Рожденные во тьме» пишет: «Он [самурай] никогда не ставит под сомнение поступки своего начальника и господина. Он может только воевать. Такой кодекс поведения приводит иногда к гротескным ситуациям. Так, порой самурай может заметить, что, например, его господин сошел с ума, тем не менее, он должен, так требует честь его звания, рисковать своей жизнью ради исполнения капризов этого монстра».

Однако на поверку оказывается, что подобная картина весьма далека от истины. Нельзя забывать, что бусидо строилось на взаимных обязательствах господина и вассала, и в случае явного нарушения сюзереном «Пути неба» вассал обязан был доказать сюзерену его неправоту (как именно – см. следующий раздел нашей книги). Одной из важнейших концепций бусидо была концепция макото – высшей истины и искренности. Сущность макото в том, что истинный самурай должен сочетать в себе высшую искренность своих намерений с верой в чистоту и правоту своей миссии. Мы согласны с А. Горбылевым – бусидо действительно не имеет ничего общего с теми предрассудками, которые зачастую приписывают самураям.

«В реальности самураи прекрасно понимали значение шпионажа и военных хитростей в военном деле, – пишет А. Горбылев. – Поэтому не приходится удивляться, что добрую половину всех школ ниндзюцу создали именно самураи. Кстати, самая ранняя, согласно письменным источникам, школа ниндзюцу носит имя Ёсицунэ, великого полководца из самурайского рода Минамото – Ёсицунэ-рю.

Вообще же ниндзя решали далеко не все проблемы обеспечения своих хозяев разведданными. Как правило, они выполняли разовые поручения особого рода или действовали в глубоком вражеском тылу, а насущные проблемы армейской разведки решались совсем другими органами. Во всяком случае, к концу XVI века японские феодальные армии располагали четкой системой организации войсковой разведки.

Поскольку основным методом войсковой разведки является наблюдение, то и разведчиков японцы называли «наблюдателями» – «мономи». По функциям различались «тика-мономи» – «ближние наблюдатели», располагавшиеся на переднем крае своих войск, «тоо-мономи» – «дальние наблюдатели», высылавшиеся вперед, поближе к противнику, и «синоби-мономи» – «невидимые наблюдатели», действовавшие во вражеском ближнем тылу. «Легконогие наблюдатели» – «асигару-мономи» – занимались разведкой местности, а «сутэ-камари» – «выбрасываемые (вперед) и пригибающиеся» – снайперским уничтожением командиров противника. Для осуществления налетов, засад, поисков и рейдов создавались специальные разведывательные отряды, различавшиеся численностью. Согласно «Дневнику войны в Корее», «оо-мономи» – «большой отряд наблюдателей» – отбирался в числе ста воинов от каждой тысячи солдат, «нака-мономи» – «средний отряд наблюдателей» – в числе пятидесяти бойцов от каждой тысячи, «сё-мономи» – «малый отряд наблюдателей» – в числе от одного до сорока пяти воинов от каждой тысячи. Для контроля за настроениями своих войск использовались «видящие» – «мэцукэ», часть из которых действовала тайно – «синоби-мэцукэ». Вопросами контрразведки ведали «прочищающие глаза» – «мэакаси», специализировавшиеся на раскрытии и захвате вражеских шпионов, в том числе ниндзя.

Таким образом, японские феодальные армии располагали весьма разветвленной разведывательной организацией, но в наиболее сложных случаях и для осуществления особых операций военачальники и феодалы предпочитали обращаться к настоящим профессионалам, то есть к представителям тех семей, которые традиционно занимались изучением и практикой методов шпионажа, т. е. ниндзя».

Теперь мы попробуем ответить на вопрос о времени возникновения ниндзюцу. В различных популярных сочинениях на эту тему читатель может встретить самые разнообразные варианты – ниндзюцу якобы существовало в Японии «с древнейших времен», что его истоки следует искать «в седой древности» и т. д. Реальное же ниндзюцу в виде некоей системы, осознанной как Путь, видимо, сформировалось не раньше XV века – в эпоху, получившую в истории Японии название Сэнгоку дзидай – «время, когда страна находится в состоянии войны всех против всех». Хотя само слово «синоби» в том смысле, в котором оно употреблено в этой книге, действительно очень древнее – впервые оно было применено к шпиону-информатору Отомо-но Сайдзину, служившему знаменитому японскому государственному деятелю и реформатору VII века принцу Сётоку-Тайси. Первым же военным шпионом-диверсантом, которого упоминают японские хроники «Кодзики» и «Нихонги», был живший в том же веке Такоя, работавший на императора Тэмму во время междоусобных войн.

Так что, конечно же, некоторые элементы, вошедшие затем в ниндзюцу, существовали задолго до эпохи Сэнгоку дзидай. Это прежде всего элементы буддистской магии и практики дзэн, впоследствии применявшихся при тренировке ниндзя, появление монахов-воинов (сохэев) и горных отшельников-ямабуси, нередко практиковавших «иньские» методы ведения войны (маскировки, рукопашного боя и т. д.), создание первых агентурных сетей в среде разбойников, самураев, монахов, появление в эпоху войны Гэмпэй (1180–1185 гг.) или даже раньше первых профессиональных разведчиков, возникновение школ воинского искусства в эпоху Муромати (сёгуната Асикага). Именно в эпоху Муромати (XIV век) в хрониках (в том числе в знаменитой «Тайхэйки» – «Повести о великом мире», название которой является весьма обманчивым, если не издевательским, – это типичная красочная воинская повесть о затяжной кровавой междоусобице) все чаще фигурируют термин «синоби», описания их диверсионно-разведывательных действий, упоминания о целых отрядах этих самых синоби. Но собственно выделение десятков родов и семейств, профессионально занимавшихся ниндзюцу в провинции Ига и уезде Кога провинции Оми, «кодификация» этого искусства произошли, по всей видимости, не ранее XV века.

Видимо, наш читатель знаком с еще одним достаточно популярным утверждением, что ниндзюцу – совершенно оригинальное, сугубо японское явление. Здесь тоже все не так просто. Дело в том, что на становление ниндзюцу как системы не могли не повлиять китайские образцы организации шпионажа, так же как японская культура в целом не могла не испытать сильнейшего китайского влияния, впрочем, оставаясь достаточно оригинальной и самобытной. Это, кстати, понимали и сами средневековые японцы, ничуть не страдая по поводу наличия самого факта заимствования. В одном из поздних трактатов по воинским искусствам можно встретить утверждение, что шпионов, в чем-то похожих на японских, в стране Кара (т. е. Китае) и в Голландии используют похожим образом.

Этими элементами были прежде всего китайские военные трактаты (такие как «Сунь-цзы», «У-цзы» и «Лю тао»), которые были привезены в Японию еще в VIII веке. Авторы этих сочинений в качестве непременного компонента успеха на войне рассматривали деятельность шпионов, лазутчиков и диверсантов. Активное использование шпионов, создание шпионских сетей прекрасно согласовывается с основным принципом древнекитайской военной мысли – экономией сил и просчета наперед многих ситуаций. Особое значение в данной ситуации приобретает учение о стратагемах. Стратагема (кит. чжимоу) – это такой стратегический план, многоходовая комбинация, алгоритм, в котором скрыта некая изюминка, ловушка для противника. Естественно, стратагемы могут применяться не только в военном деле, но и в мирной жизни, на самых разнообразных макро– и микроуровнях – от дипломатии до межличностных отношений. Умелое применение стратагемы может свести на нет явное преимущество противника и привести к победе. Японцы издавна называли ту самую хитрость, скрытую в стратагемах, термином боряку – уловка, хитрость, интрига. Именно продумыванием и применением «янских» стратагем занимались ниндзя высокого уровня – дзёнин и тюнин, а «иньские», так сказать, тактические, стратагемы были успешно применяемы ниндзя-исполнителями – гэнин.

Посмотрим, что же написал мудрый китайский полководец и философ Сунь о шпионах: «Знание наперед нельзя получить от богов и демонов, нельзя получить путем умозаключений по сходству, нельзя получить путем всяких вычислений. Знание положения противника можно получить только от людей. Шпионы работают, и нельзя знать их путей. Это называется непостижимой тайной. Они – сокровище для государя. Поэтому для армии нет ничего более близкого, чем шпионы; нет больших наград, чем для шпионов; нет дел более секретных, чем шпионские. Не обладая совершенным знанием, не сможешь пользоваться шпионами; не обладая гуманностью и справедливостью, не сможешь применять шпионов; не обладая тонкостью и проницательностью, не сможешь получить от шпионов действительный результат. Тонкость! Тонкость! Нет ничего, в чем нельзя было бы пользоваться шпионами». Как тут не вспомнить замечательный «Марш шпионов» Киплинга:

«Сунь-цзы» выделяет пять категорий шпионов: шпионы «местные» (из числа местных жителей вражеской территории), «внутренние» (из числа людей противника), «обратные» (перевербованные вражеские агенты), «шпионы жизни» (те, что обязательно должны вернуться с донесением) и «шпионы смерти» (те, кого засылают для распространения ложной информации, намеренно допуская, что их поймают, а также диверсанты). Отметим, что японские ниндзя часто выполняли функции всех пяти видов шпионов. Для работы «под прикрытием легенды» более поздние китайские комментаторы «Сунь-цзы» советовали выбирать «людей внутренне просвещенных и умных, но по внешности глупых; по наружности – низменных, сердцем же – отважных; надлежит выбирать людей, умеющих хорошо ходить, здоровых, выносливых, храбрых, сведущих в простых искусствах [имеется в виду чтение, письмо, счет, рисование. – Д. Ж.], умеющих переносить голод и холод, оскорбления и позор». Японский же комментатор великого трактата Сорай утверждает, исходя из чисто японского опыта: «Таких людей следует посылать под видом шаманов, ямабуси, монахов, горожан, врачей, гейш». К нанимателю шпионов «Сунь-цзы» предъявляет такие требования: быть гуманным, справедливым и проницательным, уметь быстро схватывать и анализировать ситуацию.

Знание же и применение на практике различных стратагем, в том числе связанных со шпионами, было неотъемлемой чертой всех великих военачальников в японской истории – Минамото Ёсицунэ, Кусуноки Масасигэ, Такэда Сингэн, Ямамото Кансукэ, Уэсуги Кэнсин, Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси, Токугава Иэясу. Все они были знакомы с китайскими воинскими трактатами, в том числе с самым известным из них – «Сунь-цзы». Об этой книге (как и о «Лю тао») среди японцев ходили самые разнообразные слухи, мол, тот, кто прочтет и усвоит ее уроки, сможет побеждать, даже не видя врага воочию (что, в общем, недалеко от истины), летать, становиться невидимым и т. д.

Китайское влияние не ограничивалось исключительно «янскими» трактатами. Оно дополнялось «иньскими», в основном даосскими и буддийскими практиками – различными ритуалами, мантрами (заклинаниями) и сакральными позами и жестами (кит. мудра). Среди наиболее распространенных исследователи ниндзюцу выделяют молитвы бодхисаттве Маричи (яп. Мариси-тэн), знаменитую мудру «онгё-ин» – мудру невидимости, и мудру заклятия невидимости – «онгёно мандзинаи», которые ниндзя читали в то время, когда они скрывались от врага в каком-нибудь укромном месте. Многие ниндзя были знакомы с физическими и психологическими тренировками системы цигун, различных школ эзотерического буддизма (Тэндай и Сингон). Любопытно, что следов китайского влияния на формирование ниндзюцу совсем немного, если не принимать во внимание совершенно фантастические сведения о создании ниндзюцу китайским мудрецом времен императора Цинь Шихуанди по имени Сюй Фу (III век до н. э.). Некоторые малоправдоподобные легенды приписывают создание ниндзюцу Абэ-но Сэймэю, который стал первым японским последователем учения об Инь и Ян и гадателем по этим двум первоначалам Вселенной (онмё-дзюцу).

Что же конкретно могли дать китайские практики будущим ниндзя? Немало, включая магические приемы, глубокие знания в области человеческой анатомии (в том числе уязвимых точек тела, а также методов лечения ран и болезней), искусство гипноза и создания иллюзий (в чем некоторые ниндзя явно достигли немалых высот).

Кроме китайского влияния, которое во многом способствовало формированию ниндзюцу, можно, хоть это и несколько неожиданно, говорить и о влиянии европейском. Но если китайские учения более или менее органично сочетались с японскими реалиями (общественным устройством, военным делом, бытом, моральными установками), культурные контакты были достаточно глубокими и длительными, то эффект встречи «воинов-призраков» и «южных варваров» проявился в гораздо более узкой области – в сфере военных заимствований. Но именно этот момент может показаться современному читателю несколько странным, ведь в массовом сознании ниндзя (кстати, как и самураи) – это некие блюстители традиций старины, отказывающиеся от презренного новомодного оружия в пользу проверенных и любимых сюрикэнов, ножей и мечей, а также черных костюмов, в которых киношные ниндзя бегают по современным мегаполисам. Но по данным источников, для настоящих ниндзя XVI–XVII веков было вовсе не зазорно использовать полезные европейские новинки, вроде различных образцов огнестрельного оружия (от маленьких, замаскированных под посох, флейту, курительную трубку или короткий меч фитильных пистолетов, до небольших пушек-тэппо, с помощью которых ниндзя из Ига чуть было не прикончили своего лютого врага Ода Нобунага). Именно в эпоху наибольших контактов Японии с европейскими странами арсенал ниндзя пополнился многими новыми каки – «огненными средствами», в том числе оружием и различными взрывающимися приспособлениями, представлявшими собой усовершенствованные китайские и европейские образцы «противопехотных», дымовых, осветительных гранат, ракет и петард. Так что ниндзя активно заимствовали наиболее передовые технологии своего времени, считая их вполне совместимыми с принципами своего ремесла.

А был ли тогда собственно японский компонент в ниндзюцу? Конечно же, был. Любые влияния при всей важной роли, которую они сыграли в становлении и развитии ниндзюцу, накладывались на собственно японские реалии – многолетнюю раздробленность страны, географические условия, идеальные для ведения партизанской войны малыми группами хорошо подготовленных бойцов, наличие слоя мелких земледельцев-самураев (госи), не имеющих господина, в отдельных регионах страны.

Как относились к ниндзя сами средневековые японцы? Само собой разумеется, прекрасно натренированные профессионалы-диверсанты и шпионы вызывали целую гамму противоречивых чувств у представителей различных социальных слоев японского общества. Но прежде всего для японца XIV–XVII веков ниндзя были вполне осязаемой реальностью – темой бесконечных красочных рассказов для крестьян (за которыми в эпоху Сэнгоку дзидай не было особого смысла шпионить и у которых вряд ли что-то можно было украсть), поводом для беспокойства для зажиточных горожан и самураев, и заманчивой возможностью и одновременно серьезной головной болью, а подчас и смертельной угрозой для князей и полководцев. Именно последние нередко нанимали ниндзя для выполнения самых разнообразных миссий, относясь к самим синоби как к смертельно опасному, хоть и эффективному оружию. Это отношение иллюстрирует судьба одного из наиболее известных ниндзя-гэнина XVI века Като Дандзо («Летающего Като»), мастера магии, иллюзий и фокусов, а также непревзойденного прыгуна и специалиста по восхождениям. Его сначала попытался нанять владыка провинции Этиго Уэсуги Кэнсин, которому Дандзо продемонстрировал свои выдающиеся шпионские таланты. Однако опасения, что Като подослан врагами, перевесили, и Кэнсин приказал убить лазутчика, который, почуяв угрозу, сбежал к основному противнику Уэсуги – не менее талантливому полководцу Такэда Сингэну (двух этих заклятых недругов современники называли «Небо и Земля» – такое же название носит японский художественный фильм, несколько раз демонстрировавшийся на наших отечественных телеэкранах). На службе у Такэда Като Дандзо совершил несколько выдающихся подвигов – например, захватил прекрасно укрепленный замок Сува. Но и у него Като прослужил недолго – оклеветанный придворными князя, он был объявлен вражеским шпионом и убит. Впрочем, многие ниндзя оседали на службе у одного князя надолго, нередко на всю жизнь, делали успешную карьеру, пользовались немалым авторитетом, получали солидное жалованье в сотни и тысячи коку (около 150 кг) риса наравне с обычными самураями и умирали обеспеченными уважаемыми людьми. Яркий пример – начальник разведки и контрразведки сёгуна Токугава Иэясу по имени Хаттори Хандзо Первый (по прозвищу Дьявол), родоначальник целой династии синоби на службе у сёгуната Токугава (Первый он потому, что его сын и внук также носили имя Хандзо).

Но такие ниндзя редко становились темой для рассказов у очагов в крестьянских домах. Неизмеримо большей популярностью пользовались героические одиночки-неудачники (недаром в японском языке существует специальный термин хоганбиики), бывшие на службе у проигравших в ходе междоусобицы князей, а затем оставшиеся «без работы». Больше всех других под это описание подходит знаменитый японский «Робин Гуд» Исикава Гоэмон, который действовал в последние десятилетия XVI века. Кроме своего мастерства в обращении с огнестрельным оружием и прыжках, Гоэмон заслужил добрую славу тем, что нередко раздавал часть награбленного или украденного простым крестьянам. Впрочем, как и подобает японскому трагическому герою, наибольшую славу Гоэмону принесли не успешные проникновения в замки и дома зажиточных самураев и горожан, а неудачные попытки убить Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси (последнего, по легенде, Гоэмону «заказал» родной племянник второго объединителя Японии – Хидэцугу). Судьба Гоэмона печальна – в конце концов его схватили агенты Хидэёси. Знаменитого ниндзя-разбойника сварили живьем в котле на площади в Осака. Кстати, до сих пор особый вид цельнометаллического котла для традиционной японской ванны (о-фуро) в некоторых селах страны Ямато называют гоэмон-буро.

Примечательно, что и второй знаменитейший ниндзя, живший в одно время с Исикава Гоэмоном, Сарутоби Сасукэ находился на службе у той стороны, которая в конце концов потерпела поражение на последнем этапе великой японской междоусобицы. Сарутоби («Прыгучая обезьяна») – наполовину легендарная личность, и вполне возможно, что он имел несколько прототипов, а некоторые японские исследователи вообще считают его вымышленным персонажем. Но в данном случае нам это не столь важно. Главное, что о нем существуют десятки преданий и легенд, в которых знаменитый ниндзя, прошедший невероятно суровую подготовку под руководством своего отца, путешествует по всей стране во время осады замка в Осака в 1615 году, выведывая планы сёгунского правительства и карая тех князей, которые предали Тоётоми Хидэёри, перебежав к Токугава Иэясу (среди убитых Сарутоби Сасукэ даймё нередко фигурирует Укида Сю). По легенде, погиб Сарутоби при попытке проникнуть в замок Токугава, угодив в медвежий капкан и покончив с собой, чтобы не попасть в руки к беспощадным врагам. Делу Хидэёри служил также Киригакурэ Сайдзо и некоторые другие ниндзя, подвиги которых стали фольклорными сюжетами. Чаще всего японский фольклор рассказывает о ниндзя со смешанными чувствами – восхищения, опаски, нередко симпатии к отчаянно смелым, хотя и смертельно опасным лазутчикам. Интересно, что если в некоторых сюжетах деяния ниндзя описываются как совершенные с помощью магии и колдовства, то в других – наоборот, видна тенденция объяснять все более прозаическими причинами. В плане отношения простых японцев к ниндзя и их ремеслу интересна народная сказка «Сабуро из Кога – битая миска» («Кога Сабуро моногатари») (ее, в частности, приводит в своей работе о ниндзюцу А. Горбылев), коротким пересказом которой мы окончим эту часть нашего очерка.

Итак, давным-давно в уезде Кога провинции Оми жили-были трое братьев: Таро, Дзиро и Сабуро. Дальше сюжет развивается почти как в русских сказках про троих братьев – двух старших «умных» и «общественно полезных», и младшего – «дурака», который действует, скажем так, нестандартно. Вот и в японской сказке подросший Таро обучился почтенному ремеслу изготовления головных уборов, Дзиро стал превосходным стрелком из лука, а Сабуро, уйдя из дома, попал в услужение к старушке, которая делала миски. Прослужив ей три года, Сабуро потребовал награду – и ему предложили на выбор любую из мисок. Со злости герой сказки выбрал самую скромную, да еще и треснувшую посудину, которая, естественно, оказалась волшебной и… обучила Сабуро искусству синоби-но дзюцу (ниндзюцу)». Интересно, что отец нашего героя, узнав о профессии вернувшегося домой сына, в особый восторг не пришел, заявив, что Сабуро научился воровскому малопочтенному ремеслу, о котором стоит помалкивать в приличном обществе. Однако Сабуро возразил, что его искусство – особое и может пригодиться для защиты родного края от врагов. Когда о способностях Сабуро прослышал местный князь, он захотел испытать, чего стоят таланты крестьянского сына. Сабуро должен был пробраться в дом к одному жадному богачу и выкрасть у него все его сокровища (сказка сказкой, но похожие задания на профессиональную пригодность нередко фигурируют в японских сказаниях о ниндзя – о том же Като Дандзо, например). Задача усложнялась тем, что богач был предупрежден о предстоящем визите ниндзя. Не вдаваясь в подробности, скажем, что Сабуро отвлек внимание хозяина дома и его слуг большим зонтом, установленным перед воротами, затем незаметно пробрался в дом, подмешал в пищу богачу сонного зелья из своей знаменитой миски, поднял в доме переполох и, пользуясь моментом, увел лошадей, на которые растерянные слуги богача навьючили его сокровища. Интересно, что вначале Сабуро отказывался совершить такой поступок, мотивируя это тем, что ниндзюцу – не забава или воровские навыки, а военное ремесло. Не правда ли, знакомая ситуация – навыки малопочтенные, когда они направлены против «своих», становятся вполне оправданными, если их применяют против «чужих».

Естественно, как только ниндзюцу перешло из области реалий в область мифов и легенд (а это начало происходить уже в XVIII веке), ниндзя все больше стали восприниматься как полумифические персонажи, близкие чертям (óни), таинственным горным монахам ямабуси или барсукам-оборотням (тануки). При этом наибольшей романтизации и мифологизации подверглись великие герои прошлого, ибо их потомки, служившие сёгунской администрации до середины XIX века в качестве полицейских агентов (мэцукэ), осведомителей и т. д., уже давно утратили свой романтический ореол.

Между прочим, по глубокому убеждению автора этой книги, послевоенный бум «ниндзямании» в Японии связан с двумя совершенно разными процессами в общественном сознании японцев – оскорбленной гордостью после попыток оккупационных американских властей запретить все традиционные боевые искусства и усилением национальных чувств, с одновременным же с усилением левых настроений, поиском кумиров из числа тех, кто боролся против государства, системы угнетения. Ниндзя (особенно такие как Исикава Гоэмон) годились на эту роль почти идеально, так же, как и всяческие повстанцы, разбойники, любые «маргиналы» и «девианты», предпочитавшие свободу покорности. Видимо, именно здесь следует искать корни образа ниндзя как представителя «касты отверженных», борца против режима, антипода благопристойного самурая. Впрочем, читатель сам будет иметь возможность убедиться, стоит ли считать ниндзя идейными предшественниками печально известной «Японской красной армии» и прочих анархистских и левацких группировок.

Теперь несколько слов об организациях ниндзя. Не будет преувеличением утверждение, что занятие ниндзюцу довольно быстро превратилось в семейное дело для многих семейств мелких самураев-госи и крестьян во многих районах Хонсю, но особенно – в провинции Ига и уезде Кога соседней провинции Оми. Отцы учили своему занятию сыновей (как именно – об этом немного позже), а иногда и дочерей. Дзёнины занимались разработкой планов, они же через посредников заключали договоры с князьями. Ниндзя среднего уровня (тюнин) нередко осуществляли тактическое руководство отрядами ниндзя при выполнении операций, налаживании шпионских сетей, явок, строительстве укреплений и укрытий. Гэнин были исполнителями, действовавшими в одиночку или группой. Впрочем, учитывая специфику их деятельности, у них также была достаточная свобода действий. Кроме того, к концу эпохи Сэнгоку дзидай появилось немало ниндзя-одиночек, не входивших в вышеописанную структуру вследствие разгрома их ячеек и шпионских сетей и действовавших на свой страх и риск за плату или из личных побуждений. Залогом успешной деятельности конспиративных организаций ниндзя (которые охватывали как горные районы Ига и Кога, так и большие города) была строгая секретность и лучший до сего дня принцип конспирации – незнание членами одной ячейки имен и примет руководителей (особенно уровня дзёнин) и членов других ячеек (данная структура получила широкое распространение в XX веке, она лежит в основе многих современных террористических организаций) и, следовательно, невозможность раскрыть всю организацию, схватив членов одной группы-ячейки.

В Ига среди десятков семей к середине XVI века основную силу представляли собой знаменитые кланы Хаттори, Момоти, Фудзибаяси, Цугэ, из которых происходили многие знаменитые дзёнины. Как правило, дзёнины не афишировали рода своих занятий – их имена были строго засекречены. Но имено они около ста лет фактически держали под контролем провинцию Ига вплоть до знаменитого Тэнсё Ига-но ран – мятежа в Ига 1580 года, когда Ода Нобунага расправился с коалицией госи из Ига, подчинив своей власти провинцию, но так и не уничтожив здешних ниндзя. Интересно, что некоторые дзёнины в целях конспирации жили в соответствии с принципом «один человек – несколько жизней», часто перемещаясь, имея по несколько домов в разных (максимально удаленных друг от друга) местностях провинции или даже в разных провинциях, несколько семей и профессий для прикрытия и т. д. Известными тюнинами (командирами среднего звена) из Ига были Татэока Митидзюн и Отова Кидо. Среди гэнинов Ига исследователи выделяют знаменитого Исикаву Гоэмона (с этим доблестным ниндзя-разбойником читатель уже знаком), Симоцугэ Кидзару (именно его некоторые авторы считают прототипом упоминавшегося нами Сарутоби Сасукэ), Симоцугэ Кодзару, Синдо Котаро, Ямада Хатиэмон, Такаяма Таросиро и т. д. Всего под руководством великих дзёнинов Ига в разные времена было от нескольких сот до более тысячи ниндзя, действовавших поодиночке или малыми группами.

Ниндзя из Ига были настоящими профессионалами-наемниками, поступавшими на службу ради денег и чести своего клана. Впрочем, в этом они мало отличались от многих современных им самураев или пехотинцев-асигару. Многие дзёнины неплохо разбирались в современной им политической ситуации – так, они нередко нанимались на службу к тем князьям, которые могли быть так или иначе выгодными коалиции госи из Ига. Между семьями Ига всегда существовала конкуренция, нередко вспыхивали конфликты, подчас очень кровавые, но перед лицом внешней угрозы ниндзя умели сплотиться, как это случилось, к примеру, в черном для них 1580 году, когда весь недюжинный героизм, хитрости и таланты не уберегли замки и святыни Ига от вторгнувшейся в край огромной армии Ода Нобунага. Нобунага, обозленный попытками ниндзя убить его, устроил в провинции настоящий террор, уничтожая сотни и тысячи крестьян, госи, монахов. Но многие ниндзя уцелели, бежав из провинции. Часть позднее вернулась в родные края, продолжив заниматься ниндзюцу, а некоторые разбрелись по стране, продавая свое мастерство всем желающим, которых было хоть отбавляй до самого установления в стране режима сёгуната Токугава. В эпоху Токугава многие ниндзя из Ига вошли в Ига-моно («спецназ» Токугава Иэясу); под командованием дзёнинов из рода Хаттори они принимали участие во всех последних битвах между самураями (при Сэкигахара, в осадах замка в Осака и т. д.), получая за службу очень солидный паек – по 100 коку риса для рядовых, несколько тысяч – для командиров. Отряд Ига-гуми (или Ига-моно – «люди из Ига») в несколько видоизмененной форме просуществовал на службе сёгуната вплоть до революции Мэйдзи, когда многие из потомков ниндзя нашли себя в заново создаваемых японских спецслужбах.

Ниндзя из Кога несколько отличались от своих соседей. Во-первых, уезд контролировало значительно большее количество кланов (дошедшие до нас реестры часто упоминают «53 рода Кога»), во-вторых, большинство из них были по своей сути как раз мелкими самураями-госи, а не крестьянами, как в Ига (где часто даже тюнины происходили из крестьян). Большинство этих родов считали себя вассалами рода Сасаки – владельцев провинции Оми. В XV веке они умудрились разгромить большое войско сёгуната Асикага, посланное против Сасаки. Вплоть до разгрома войска князя Сасаки армиями Ода Нобунага в 1570 году они, как правило, служили этому княжескому роду, а впоследствии различные отряды Кога-моно («людей из Кога») нанимались на службу к разным хозяевам, включая Такэда Сингэна, Уэсуги Кэнсина, Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу. Знаменитыми родами из Кога были собственно Кога, Мотидзуки, Утики, Угаи, Акутагава, Кино, Тоно, Нагано. Ниндзя из Кога нередко формировали целые ударные отряды (склонность действовать группами отличала их от соседей из Ига, начавших практиковать подобные действия гораздо позже, и не в таких масштабах), имевшие громкие названия – «Отряд летучий дракон», «Отряд белый дракон», «Отряд Фудзивара», «Отряд Тайра». Отряды «людей из Кога» состояли на службе у сёгуната также очень долго, вплоть до Мэйдзи – в качестве соглядатаев, полицейских агентов и т. д. В частности, именно ниндзя из Кога проникли в замок Хара во время Симабарского восстания (см. главу о христианстве в Японии).

Почему же именно в Ига и Кога, возникли самые мощные группировки ниндзя, и были ли центры ниндзюцу где-либо еще в Японии? Возможные ответы приводит в своей работе А. Горбылев: с одной стороны, эти местности провинции находятся рядом с историческим центром японской государственности, на перекрестье дорог, ведущих в Киото, Осака и Нагоя, и в то же время, в отличие от многих соседних провинций (таких как Ямато, Ямасиро, Овари), Ига и Кога не слишком плодородны, гористы, они были не слишком густо и очень неравномерно заселены и не представляли собой особо лакомого куска для крупных феодалов в эпоху Сэнгоку дзидай. То есть относительная экономическая отсталость Ига и Кога уравновешивалась близостью к важнейшим культурным центрам (отсюда возможность проникновения в среду местных ниндзя китайских военных трактатов, европейских технологий и т. д.). Неподалеку же часто селились корейские и китайские иммигранты, которых японские императоры и сёгуны селили поближе к столице. В окрестных горах и горных долинах Ямато, Ёсино, Кумано находились десятки обителей приверженцев различных школ эзотерического буддизма и особого учения сюгэндо – монахов-ямабуси (напоминавших китайских сяней – просветленных даосов). Монахи-сохэи славились как непревзойденные мастера боя копьем, секирой, японской алебардой-нагината. В Ига и Кога нередко бежали проигравшие свою войну соседям князья и самураи из других провинций, принося с собой не только умение обращаться с мечом, но и вкус к «большой политике». Но, как нам кажется, именно географический фактор обусловил появление десятков мелких кланов, практиковавших ниндзюцу, – как правило, один род проживал в одной (или нескольких соседних) деревнях, имея вокруг себя, в уединенных маленьких долинах, непростых соседей. В таких условиях дефицит людских ресурсов неизбежно приводил к попыткам организовать наблюдение и сбор информации, наладить работу шпионских сетей. По мере усиления давления извне, достигшего апогея в середине XVI века, кланы стали все активнее сотрудничать, прекрасно осознавая, что их ремесло способно принести значительно больший доход, чем сельское хозяйство. Отсюда – быстро оформившаяся профессионализация ниндзюцу. Прикрытием, связанным с возможностью свободно перемещаться по стране, а иногда и дополнительным заработком был целый ряд других профессий (не связанных с земледелием), которыми занимались многие ниндзя – и дзёнины, и гэнины.

Вообще, как писал А. Горбылев, в самом факте существования семей, бережно хранивших традиции шпионажа, для Японии ничего особенно странного нет, ведь недаром у японцев существовала пословица: «Сын кузнеца становится кузнецом, а сын самурая – самураем». Взять, к примеру, древнейшее и мощнейшее семейство ниндзя из Ига – семью Хаттори. Иероглифы, которыми записывается фамилия Хаттори, могут быть прочитаны также как «Фуку-бэ», что означает «Платяная корпорация». Элемент бэ свидетельствует об иностранном, видимо китайском, происхождении этого рода, а все слово означает, что этот род, поселившись в Японии, занимался ткацким ремеслом. Известно также, что кроме ткачества Хаттори обладали неплохими познаниями в области театральных представлений саругаку, включавшими в себя пение, танцы, акробатику, фокусы и т. д. Именно под исполнителей саругаку нередко маскировались ниндзя. Пришельцев из Китая в Японии ценили очень высоко, поскольку они обладали обширными знаниями в науках и ремеслах. Поэтому предки Хаттори исстари занимали привилегированное положение. Глава этой семьи уже к X веку превратился в мурадзи – нечто вроде губернатора провинции Ига, а члены его семьи стали служить в охране самого императора.

Но во второй половине XII века в период войны Гэмпэй между родами Тайра и Минамото семейство Хаттори сделало серьезную ошибку, поддержав Тайра, которые потерпели сокрушительное поражение в войне с Минамото (1185 год, битва при Данноура). В результате Хаттори потеряли весьма престижное и доходное положение губернаторов провинции, удержав за собой небольшие территории в горах Судзука в провинции Ига. Судя по всему, именно потребность защиты своих владений от посягательств врагов и вынудила Хаттори заняться партизанской войной, оживить в памяти наставления китайских классиков по военному делу. Пригодились тут и знания в области саругаку, и опыт службы в охране дворца.

Однако госи из Ига и Кога были озабочены не только проблемами обеспечения безопасности от внешнего врага. С конца XII века окрепшие госи повели ожесточенные войны друг против друга в целях захвата новых земель и богатств. В этот период были построены десятки крепостей и замков, окруженных рвами, накоплены большие запасы оружия, созданы мощные дружины. До наших дней во многих поселках уезда Кога и в Ига сохранились развалины крепостей, которые свидетельствуют о битвах тех дней. В огне этих сражений рождалось и совершенствовалось тайное искусство партизанской войны и шпионажа, которое позже получило название ниндзюцу.

Во второй половине XV века Япония вступила в период феодальной раздробленности и беспрерывных войн. В условиях постоянной войны всех против всех важнейшим условием успеха стала хорошая осведомленность о положении в стане врага и его замыслах. Все военные феодалы-даймё испытывали острейшую нужду в профессионально подготовленных шпионах и разведчиках, а, как известно, спрос рождает предложение. Госи из Ига и Кога, обладавшие богатым опытом ведения партизанских боев в сложных горных условиях, имевшие «под ружьем» сильные, прекрасно натренированные в методах диверсий и убийств дружины, решили сделать свой бизнес путем «сдачи в аренду» профессиональных убийц и шпионов. Подобные услуги весьма хорошо оплачивались, о чем свидетельствует, например, гонорар знаменитого дзёнина Хаттори Хандзо, полученный им за обеспечение безопасности князя Токугавы Иэясу во время путешествия последнего по провинции Ига – 300 коку, т. е. около 45 тонн риса!

Поскольку сражения в то время вели гораздо влиятельные князья, госи из Ига и Кога, осознав бесплодность попыток истребить друг друга и найдя другие возможности для заработка, поняли, что для них выгоднее совместными усилиями защищать свои владения от посягательств извне. И они объединились в довольно крупные военно-политические союзы – ситуация, очень напоминающая тогда реалии Швейцарии, с ее лесными кантонами и грозными, прославившимися на всю Европу наемниками.

Сочетание условий, сложившихся в Ига и Кога, было выгодным, достаточно редким, но не уникальным. Подтверждением этого является тот факт, что ниндзюцу в эпоху Сэнгоку дзидай развивалось еще как минимум в одной (впрочем, географически близкой к Ига и Кога) провинции Японии – Кии, которая находится также на Хонсю, на побережье Внутреннего Японского моря. Здесь ниндзюцу в середине XVI века практиковали члены повстанческой лиги «Сайга-икки» и боевые монахи монастыря Нэгоро-дзи, наладившие активные контакты с европейскими торговцами оружием и тысячами закупавшие португальские ружья. Имеются сведения, что члены «Сайга-икки» были мастерами в использовании водных средств (суйки), среди них было немало хороших оружейников. С водной средой связана и одна малоизвестная, но любопытная версия возникновения ниндзюцу, которую излагает в своих книгах современный японский теоретик и практик ниндзюцу Хацуми Масааки (условно ее можно назвать «пиратской»): «Говорят, что залив Исэ и полуостров Сима были полны пиратов, которые орудовали в районе Оми (современная префектура Сига). Важно то, что пираты жили в эпоху соперничества воинственных феодалов, стремившихся завоевать всю страну. Фудзивара-но Куродо Санэюки, один из главарей пиратов, разбойничавший в районах Сима и Кисю, говорят, пользовался веревкой с крюком на конце – кагинава (одно из орудий ниндзя), чтобы взбираться на корабль или тащить его на буксире. Благодаря кагинава возникло искусство кусаригама-но дзюцу – техника применения клинка [так в русском переводе книги Хацуми Масааки. Вообще же кусаригама – известный любителям ниндзя боевой серп с цепью. – Д. Ж.] на цепи стиля Кукисин-рю. От кагинава произошло также камаяри (раздвоенное копье), которое использовали для захвата корабля; а также хия (огненные стрелы), которыми поджигали корабли».

Впрочем, к 1578 году Ода Нобунага сумел расправиться с «Сайга-икки» и с пиратами, а в 1585 году карательная экспедиция, посланная Тоётоми Хидэёси, сожгла монастырь Нэгоро-дзи, и местные школы ниндзюцу «Сайга-рю» и «Нэгоро-рю» пришли в упадок. Уцелевшие сохэи и ниндзя (в том числе глава школы «Сайга-рю» по имени Сайга Магоити Сигэтомо) поступили на службу к Тоётоми и Токугава.

Невероятная «востребованность» ниндзя объяснялась прежде всего разнообразием функций, которые они выполняли, и их чрезвычайно изощренной даже для суровых военных времен подготовкой. Самое время поговорить о системе подготовки ниндзя.

Среди различных областей тренинга Хацуми Масааки выделяет как особенно важные: духовное развитие, фехтование на мечах, фехтование на палках и шестах, метание лезвий, использование цепи и серпа, владение копьем и алебардой, верховую езду, плавание, изготовление пороха, организацию заговоров, собственно шпионаж, проникновение на охраняемый объект, искусство побега, маскировку, метеорологию, географию.

Конечно, в рамках различных рю («школ») способы подготовки несколько отличались друг от друга («Сайга-рю» в силу географического положения своей провинции уделяла колоссальное внимание водной подготовке, «Ига-рю» – развитию альпинистских навыков), но общая направленность и методы были очень сходными. Первой отличительной чертой, которая бросается в глаза, является экстремальность и комплексность этой подготовки. Тренировки, которыми занимались ниндзя, похоже, были призваны поставить человека на грань жизни и смерти, когда появляется возможность раскрыть весь свой внутренний физический и духовный потенциал.

По мнению большинства исследователей, подготовка ниндзя начиналась с раннего детства. Не потому, что, как считают А. Долин и Г. Попов, у родителей будущего ниндзя не было выбора – ребенок впоследствии мог и не продолжать семейную традицию, хотя такие случаи были редки. Просто естественно, что будущего классного агента-бойца нужно было готовить с самого раннего возраста. Программа включала в себя физическую, духовную и интеллектуальную составляющую, причем они были обязательны (в несколько неравной степени) как для будущего дзёнина (которым всегда становился представитель «дзёнинского» же рода), так и для рядового гэнина, который, проявив недюжинные способности организатора, впоследствии мог стать тюнином. Ведь не такими уж редкими были случаи, когда дзёнины сами ходили на особенно ответственные задания, а гэнины должны были принимать важные стратегические решения по ходу своих миссий.

Итак, физическая подготовка. В чем-то она была сходна с общевоинской японской традицией, отличаясь, впрочем, большей суровостью, экстремальностью и несколько более узкой направленностью. Чего стоят красочные описания подготовки совсем маленьких ниндзя, содержащиеся в книгах многих авторов, – когда раскачивающуюся колыбель с младенцем слегка ударяли о стену, чтобы дитя училось группироваться и не бояться неожиданных ударов, или катили на едва стоящего на ножках ребенка большой тяжелый шар, чтобы научить ставить защитные блоки руками. Раскручиванием колыбели в разных плоскостях укрепляли вестибулярный аппарат, а плавать нередко начинали учить еще не достигших года детей. Популярными были разные виды укрепляющего массажа и обязательно – правильная постановка дыхания (необходимая для всех восточных единоборств). Важным компонентом физической подготовки были различные гимнастические комплексы – упражнения на канате (вертикально и горизонтально натянутом), бревне и шесте, лазание на высокие деревья с ветками и без оных и разнообразные прыжки. Причем прыжки в длину практиковались отнюдь не на стадионе или на гладком полу спортзала, а в самых что ни на есть «условиях, приближенных к боевым», – прыгали будущие ниндзя через ручьи, колючий кустарник, рвы и ямы, заборы, вьючных животных, воткнутое в землю оружие (автору вспоминается известная история из «Повести о Ёсицунэ» о переправе Минамото Ёсицунэ и его вассалов через горную речку в долине Ёсино, когда герои – отнюдь не ниндзя, а обычные самураи – прыгают через поток, хватаясь за растущие на другом берегу бамбуки). Имеются сведения о знакомстве ниндзя с техникой прыжков с шестом. Важной была отработка прыжков в высоту и с высоты – первые удивляли даже прекрасно подготовленных самураев, которые также учились прыгать, в том числе в доспехах. Прыжки с перекатами на руках, прыжки в высоту на 1–2 метра (что опять-таки проделывали и некоторые самураи, небольшого роста и прыгучие – такие как упоминавшийся нами Минамото Ёсицунэ, по преданию, умевший прыгать в высоту на девять сяку, т. е. на 2,7 метра) – все это достигалось благодаря неустанным тренировкам и мобилизации внутренней энергии (кит. ци, яп. ки), которая помогает, к примеру, и сегодняшним китайским мастерам цигун проделывать такие трюки с собственным телом, которые «не рекомендуют повторять неподготовленным людям в домашних условиях». Но вот прыжки на несколько метров в высоту, перепрыгивание по-настоящему высоких стен – все это заставляет предположить использование малозаметных подручных технических средств (причем простейших, о которых упоминает «Бансэсюкай») – шестов, бамбуковых пружинных трамплинов и т. п. Конечно, прыгать, как блохи, т. е. на высоту на порядок превосходящую их рост, ниндзя не умели, но, похоже, результаты лучших из них вполне смогли бы потягаться с результатами нынешних чемпионов по прыжкам в высоту.

Теперь о спрыгивании с высоких стен, башен и т. д., неоднократно описанном в хрониках. Здесь тоже все не так просто. С одной стороны, ниндзя действительно обучались по-кошачьи группироваться при подобных прыжках, что помогало благополучно спрыгивать с высоты нескольких метров. При прыжках с 8-12 метров требовались смягчающие сальто, а с больших высот (в документах монастыря Нэгородзи есть упоминание об удачном прыжке знаменитого Исикава Гоэмона с крыши не то 18-ти, не то 20-метровой пагоды) – предельная концентрация ки и, видимо, какие-то особые техники приземления. Особой тренировки требовали прыжки в воду и из воды (вполне «самурайские» по сути – им учили некоторых самураев из приморских провинций). Впрочем, иногда дело обстояло проще – ниндзя просто имитировал прыжок, на самом деле сталкивая вместо себя в ров какой-нибудь тяжелый предмет, сам повисая на стене под окном, чтобы переждать опасность. Так вполне могли рождаться легенды о суперпрыгунах.

Прекрасным естественным тренажером для прыжков служили деревья – так именно, прыгая с ветки на ветку, учился подражать обезьянам знаменитый Кидзару (Сарутоби Сасукэ). Кстати, боевые псевдонимы многих известных ниндзя содержат слово сару (или его звонкий вариант дзару) – «обезьяна», что наводит на мысль о чрезвычайной важности умения лазать по деревьям, прыгать и повисать на руках и с помощью ножного захвата. С некоторой долей осторожности можно даже говорить о некоем «обезьяньем стиле». Впрочем, равно как и о «кошачьем» – ведь именно представители семейства кошачьих славятся своим умением удачно приземляться при падении или прыжке с высоты. Ведь восточные единоборства издавна использовали «звериные» образы – чего стоят только знаменитые «стили леопарда», «тигра», «журавля», «змеи» и «дракона» шаолиньского ушу.

Интересны так называемые «многоступенчатые» прыжки, практиковавшиеся китайскими мастерами боевых искусств и ниндзя. Выполняя их, человек сначала взбегал на стену на несколько шагов, затем круто разворачивался и прыгал вниз, на преследователя («прыжок тигра с утеса»). Видимо, отсюда и рассказы о ниндзя, бегавшим по стенам, в наши дни получившие зримое воплощение в виде кинотрюков. Конечно, бегать по вертикальным стенам и летать реальные ниндзя (в отличие от своих кинособратьев) не умели, но не следует забывать, что, во-первых, стены японских замков немного наклонные, а не строго вертикальные, а во-вторых, далеко не гладкие, что дает ноге некоторую опору.

Вполне «обезьяньими» были обязательные для профессиональных лазутчиков навыки лазания и умения подолгу висеть на руках. Их также развивали с детства, приучая подолгу висеть на двух или даже одной руке, вплоть до часа, что в дальнейшем помогало ниндзя незаметно находиться где-нибудь на стене замка, под самым носом у врагов, маскируясь под выступ стены. Для развития мышц рук использовались своеобразные каменные гантели – «камни силы» и прочие тяжелые предметы. Умение «ходить на руках» помогало ниндзя освоить и технику «хождения по потолку» – не такого, конечно, какое «практикуют» тараканы, но, скорее, переползания от одной массивной потолочной балки или стропила к другой с использованием специальных ручных, пальцевых и ножных когтей. Подобные же приспособления (тэкаги, нэкодэ – «кошачьи когти») могли помочь и при карабкании на стену, хотя подобная техника очень сложна и рискованна. Опять же читателю следует иметь в виду, что стены японских замков сложены из крупных каменных блоков, между которыми есть щели. В эти щели и втыкались «когти», вбивались стальные стержни, служившие опорой для ног. В конце концов, знаменитый французский актер Жан Марэ, как известно, снимавшийся в фильмах Анри Юннебеля без дублеров, несколько раз успешно демонстрировал свое искусство лазать на стены и башни с помощью двух прочных коротких кинжалов, а ведь он не учился этому нелегкому занятию с раннего детства. Уроженцы гористых местностей, ниндзя из Ига и Кога обладали хорошими альпинистскими умениями. Скалолазание (сака-нобори) было непростым, но жизненно важным делом. Оно включало в себя собственно искусство подъема на высокие, часто отвесные скалы, умение хождения по опасным каменистым осыпям, прыжки через пропасти, с утесов, бег по гористой местности. Здесь на помощь ниндзя приходили как сила и выносливость, так и умение концентрировать ки в кончиках пальцев рук и ног, а также различные технические приспособления типа «кошек», описанных выше «когтей», крюков, штырей и т. д.

Отдельной частью подготовки будущих лазутчиков были «беговые дисциплины». Причем основным здесь был упор на подготовку скорее стайеров, чем спринтеров – донесения в ту эпоху в основном передавались с помощью гонцов, и эту роль иногда выполняли ниндзя-гэнины. Хотя, конечно, спринтерские умения тоже были полезны, хотя бы для того, чтобы просто убежать от врагов. Есть мнение, что система беговой подготовки ниндзя была отчасти заимствована ими у горных отшельников-ямабуси, практиковавших многодневные изматывающие хождения и бега по святым местам в горах. Для успешного освоения этого раздела физической подготовки требовалась правильная постановка дыхания, крепкие ноги и… шиповки, вернее, плотно сидящие на ногах сандалии-варадзи с крепкими подошвами и, особенно в гололед, дополненные субэри-домэ – металлическими пластинами с шипами. Добавим, что бег для ниндзя никогда не был гладким – это, скорее, был бег с препятствиями, которыми являлись кусты, рвы, волчьи ямы, поваленные деревья и т. д. Кроме того, ниндзя должен был уметь на бегу подмечать нужные ему следы человеческой деятельности. Чтобы, наоборот, скрыть свои следы, ниндзя (если они действовали группой) часто передвигались гуськом, ступая след в след.

Искусство верховой езды ниндзя мало отличалось от общесамурайского, возможно, включая в себя больше акробатических элементов. Впрочем, верхом ниндзя ездили не так уж часто. Работая под прикрытием или же без оного, они чаще предвигались пешком, чтобы не привлекать излишнего внимания, поскольку все основные дороги в Японии были перекрыты многочисленными заставами, а незаметные горные и лесные тропки не всегда были проходимы для всадника.

Важнейшей составляющей частью психофизической подготовки ниндзя была общая закалка организма и выработка пониженной чувствительности к боли. Практически это достигалось прежде всего с помощью элементарного закаливания организма путем ночевок в снегу, стояния под горными водопадами (и снова мы имеем дело с «творческой переработкой» приемов последователей сюгэндо – отшельники-ямабуси тоже практиковали подобные вещи с целью достижения просветления), долгого пребывания под палящим солнцем и т. д. Школы ниндзюцу заранее готовили своих питомцев к перенесению неудобств и боли – так, в легендах о ниндзя нередко фигурируют шпионы, часами сидевшие в глиняных кувшинах, чтобы приучиться к длительному нахождению в стесненном пространстве; для того же, чтобы научиться легче переносить боль, тело обрабатывали специальным (довольно-таки садистским, судя по описаниям) «болевым массажем», включавшим щипки, удары, «накатку» отдельных участков ребристой палкой. В принципе, эту практику можно соотнести со знаменитыми тренировками каратистов с острова Окинава, которые подолгу били соломенное чучело-макивару ребром ладони, пока наконец она не становилась невероятно твердой и малочувствительной к боли.

Многие авторы, писавшие на тему ниндзюцу, утверждали, что ниндзя намеренно тренировали особое умение выворачивать или вынимать свои конечности из суставных сумок, чтобы при необходимости вывернуться из веревок, которыми их связывали при поимке, или даже «удлинить на несколько сантиметров руку при ударе мечом» (А. Долин, Г. Попов). Относительно этого Хацуми Масааки пишет: «Говорят, что ниндзя способен выскользнуть из веревок, выворачивая суставы. Есть мнение, что поскольку мастера боевых искусств вряд ли захотят, чтобы их суставы были в таком состоянии, когда легко может произойти вывих, то они вряд ли будут пользоваться такими методами. Но тщательно проследите за выбором материала. Освободиться от крепко затянутой толстой веревки легче, чем от тонкой. Сначала раскройте свои связанные руки, используя их толщину, чтобы ослабить узел, затем просуньте через него большой палец. Повторные смещения суставов запястий, локтей или плеч нежелательны для мастера боевых искусств. Но иногда мастера могут успешно использовать этот метод. Некоторые думают, что ниндзя может перерезать веревку ножом, спрятанным в одежде. Однако такие действия привлекут внимание врага. Есть методы освобождения с помощью стрелы, ножа или ключа, а также с помощью животных».

Особым разделом в подготовке ниндзя можно считать тренировку органов чувств и развитие некоторых экстрасенсорных способностей. Конечно, достичь по-настоящему орлиного зрения днем или кошачьего ночью было непросто, но определенные комплексы упражнений для этого существовали. Между прочим, они, похоже, пережили собственно самих ниндзя и применялись в эпоху Токугава особыми агентами сёгунской и княжеской полиции. Вот как описывает современный японский писатель Фудзисава Сюхэй подобные тренировки в своем рассказе «Тигриное око» (сюжет рассказа построен как раз вокруг тайного приема ночных убийц, «ночью сражающихся, словно днем»): «Для овладения приемом нужно с младенчества учиться видеть предметы в темноте и неустанно тренироваться, делая выпады и поражая эти предметы деревянным мечом. И еще в предании говорилось: «Узри во мраке вещь, затем узри звезду, и вновь на вещь воззрись» ‹…› – Посмотрел на звезды? Хорошо, теперь посмотри вниз, на эти камешки. Камни тоже хорошо видны, так же, как звезды. Смотри хорошенько, пока не увидишь их так же ясно. – Хорошо, отец. – А теперь посмотри вот на этот кустик. Сколько листьев видишь? – Восемь. – Отлично, ты уже стал видеть больше, чем раньше. Ну, давай теперь опять на звезды погляди». Чаще всего эта техника называлась анкокутосидзюцу. Иногда для улучшения ночного видения ребенка помещали в пещеру с минимумом освещения, приучая подолгу находиться в темноте и уметь ориентироваться в подобных условиях. Тренировалась также зрительная память – ведь агент должен был запоминать десятки мелких деталей, увиденных им по дороге, часто всего лишь мельком. Подобные тренировки включали в себя запоминание на краткое время увиденных предметов и т. д. Добавим – такие тренинги часто используются не только современными специалистами по мнемотехнике, но и экстрасенсами (тренирующими умение чувствовать накрытые или находящиеся в коробке предметы). Отличная память служила ниндзя неоценимым подспорьем – ведь часто им приходилось действовать в запутанных коридорах замков, а нередко и на незнакомой местности. И опять же, ниндзя здесь кое-что заимствовали у ямабуси и буддийских монахов – чтецов сутр, которые имели свои методики запоминания длиннющих священных текстов и месторасположений десятков и сотен святилищ различных божеств.

Не меньшую роль играли и упражнения по обострению слухового восприятия. Полагают, что некоторые ниндзя были способны освоить искусство слышать крадущиеся шаги более чем за тридцать метров. Также ниндзя учились различать голоса птиц и зверей, учитывать, что те всегда по-особому реагируют на присутствие поблизости человека. Наставления на эту тему содержатся уже в древнекитайских трактатах – «если над лесом вьются птицы, там скрывается засада» («Сунь-цзы»). Но конечно, здесь следовало подключать и собственные знания о природе и наблюдательность – в конце концов, почти вся жизнь большинства ниндзя проходила отнюдь не в городах, и тесный контакт, единение с природой было нормой. Интересен один фрагмент из хроники, повествующей о трех братьях Сада – ниндзя середины XVI века, служивших князю Мори. По поручению начальника княжеской разведки Хара Морисигэ братья (звали их Хикосиро, Горо и Конэдзуми) создали целую школу по подготовке ниндзя. Одним из методов подготовки ученика была проверка его способностей незаметно пробраться в дом, где жили трое упомянутых братьев. В частности, это почти удалось некоему Маруяма Санкуро, которого, впрочем, вычислил средний из братьев, Горо, вынудив ретироваться. На следующий день учитель объяснил Санкуро, что он понял, что в саду посторонний, когда певшие всю ночь цикады вдруг замолчали. Ученик же догадался, что учитель выбрался в сад через окно и уже подкрадывался к нему, потому что неожиданно зажужжали москиты – Горо, вылезая через окно, потревожил противомоскитную сетку на окне. Другой ученик тех же братьев попытался замаскироваться… под собаку, роющуюся в мусорной куче в поисках костей, но был раскрыт, потому что недостаточно низко опустил голову, грызя кость: многие ниндзя умели не только определять природу звука, но и расстояние до его источника, высоту, с которой исходит звук. Кстати, слуховая и даже зрительная маскировка под животное – еще один из приемов ниндзюцу.