Отцы иезуиты в Стране восходящего солнца,
или
Как Япония чуть не стала католической страной

Япония. Год 1600-й от Рождества Христова. Только что будущий сёгун Токугава Иэясу выиграл свое главное сражение на равнине Сэкигахара и стал первым за несколько столетий человеком, объединившим всю Японию. Вскоре после битвы один из главных соперников Иэясу, знаменитый полководец разбитой при Сэкигахара армии Кониси Юкинага попал в плен к победителям. Он отказался совершить абсолютно логичное для самурая в такой ситуации сэппуку и спокойно дал отрубить себе голову на традиционном лобном месте Киото, где казнили преступников – в районе Рокудзё. Хотя, казалось бы, храбрости этому бывалому воину было не занимать, в чем не сомневались даже его враги. Вместе с двумя другими военачальниками проигравшей при Сэкигахара армии Кониси провезли к месту казни на осле, с завязанными глазами – для большего унижения. Перед смертью Юкинага истово молился, прося принять его душу в свое царствие вовсе не Будду Амитабху или милостивую бодхисаттву Каннон. В его руке было маленькое распятие, а взывал он к Христу и Его милосердной Матери. Молился, пока меч палача не оборвал его жизнь – жизнь человека, который, повернись ход событий в иную сторону, мог бы стать сёгуном Японии под именем дона Антонио…

Япония. Год 1638-й. Над старым замком Хара на Кюсю развеваются бесчисленные флаги с красными крестами, среди которых виднеются несколько десятков распятий. Осажденные – люди в крестьянской одежде – мужественно отбивают атаки самураев, волнами накатывающихся на рвы и вал. Даже лязг железа и крики умирающих не могут заглушить пение псалмов и отчаянные призывы обреченных на смерть бойцов к Иэсу (Иисусу), Марии и Сантияго… Духовный лидер восставших крестьян, молодой Амакуса Сиро, в это время молится Дэусу (лат. Deus – «Бог») о чуде…

Как же так случилось, что христианство (в его католическом варианте) завоевало за каких-то неполных сто лет немалую популярность в сердцах крестьян, горожан, самураев и даже князей Страны восходящего солнца? Какова заслуга в этом таинственных и вездесущих отцов-иезуитов? И почему все-таки Япония так и не стала католической страной, хотя некоторые предпосылки к этому, как ни парадоксально, были?

Попробуем разобраться во всем по порядку. Некоторые современные католические авторы, занимающиеся данной проблематикой, упоминают о существовании в Японии неких раннехристианских общин, которые были основаны, по всей видимости, задолго до прихода в эту страну португальцев. Причем этим общинам на протяжении многих веков будто бы удалось сохранить христианскую веру, несмотря на отсутствие пастырской заботы и всяческие притеснения. При этом подразумевается, что в дальнейшем плоды этой гипотетической «ранней христианизации» были использованы европейскими миссионерами. Как нам представляется, речь может идти о христианских несторианских общинах, распространившихся по всей Азии.

Несторианство – вероучение, которого придерживался Несторий, патриарх Константинополя в 428–431 годах (до этого он был священником в Антиохии, Сирия), и его последователи. Фактически несторианство является учением Антиохийской богословской школы. Оно признает полную симметрию богочеловечества Христа: в едином богочеловеческом лице (личности) Христа с момента зачатия неслиянно соединены две ипостаси (единичные природы) и две общие природы – божественная и человеческая. Одни действия Христа (рождение от Марии, страдания, смерть на кресте) несторианство относит к его человеческой ипостаси, другие (творение чудес) – к божественной. Поскольку рождение от Марии имеет отношение только к человеческой ипостаси и к богочеловеческой личности Христа, но не к божественной ипостаси, термин «Богородица» несторианство считает допустимым только с оговорками. Несторианство утверждает важность для спасения людей всей земной жизни Христа, а не только его смерти на кресте и воскресения, хотя и признает кульминационное значение последних. Особо подчеркивается важность подвигов Христа как человека. Основным противником Нестория был александрийский епископ Кирилл, опиравшийся на монашество и сельское население Египта, Палестины, Малой Азии. В отличие от Нестория, Кирилл признавал личность Христа чисто божественной, а не богочеловеческой, и настаивал на необходимости термина «Богородица».

В 431 году на Вселенском соборе в Эфесе Несторий был предан анафеме, его учение осуждено и затем в 449 году проклято. Раздельно заседавшая антиохийская делегация объявила еретиком оппонента Нестория – Кирилла, но спор был решен императором Феодосием II, который утвердил постановление александрийской делегации. Окончательно анафема несторианам была произнесена на Халкедонском соборе в 451 году. Репрессий они могли избежать лишь путем отречения от своего учения. Большая часть несториан ушла в Персию. В 499 году в персидской столице Ктесифоне возникла несторианская патриархия.

В домонгольскую эпоху несторианство было широко распространено среди тюркских народов Центральной Азии. В 635 году это учение проникло в Китай, первые императоры династии Тан, Тайцзун и Гаоцзун покровительствовали несторианам и позволяли им строить церкви. В 1256–1261 годах тюрки-несториане составляли значительную часть войск монгольского хана Хулагу, совершившего грандиозный завоевательный поход на Ближний Восток. Часто упоминает несториан и Марко Поло. Однако нигде в специальной исторической и богословской литературе, доступной автору данной книги, не встречалось сколько-нибудь подробных описаний путей проникновения несторианства в Страну восходящего солнца. Отсутствуют подобные данные и в русско– и англоязычной японоведческой литературе.

В общем, с ходу отрицать саму возможность существования немногочисленных несторианских общин в Японии до XVI века было бы неверно. Равно как и полагать, что их существование могло как-либо серьезно повлиять на успехи католических миссионеров в этой стране (известно, что средневековые католики – тот же Марко Поло – относились к несторианам настороженно, а подчас и откровенно враждебно).

К счастью, информации о том, когда и как в Японию проник католицизм, мы имеем гораздо больше. По одной из версий, в 1543 году три португальских купца – Антониу да Мота, Франсишку Зеймоту и Антониу Пейшоту – потерпели кораблекрушение на островке Танэгасима близ южной оконечности острова Кюсю. Добравшись до берега, они встретили радушный прием со стороны местных жителей. Это были первые европейцы (намбан, или нанбан, «южные варвары» – ведь они действительно пришли с юга, или комо – «красноволосые», «рыжие»), ступившие на берега Японии. Диковинные пришельцы завладели воображением местных жителей. Любознательных японцев (которые сразу же доложили о прибытии чужеземцев своему даймё из рода Симадзу) интересовало все – кресты на шеях португальцев, необычная одежда, прическа… Но особенное впечатление произвели некие предметы, описанные наблюдательным японским очевидцем следующим образом: «В руках они [южные варвары. – Д. Ж.] держали нечто в два или три сяку [1 сяку – 30,3 см. – Д. Ж.] длиной, снаружи прямое, с отверстием внутри, сделанное из тяжелого материала. Сквозь него проходит отверстие, которое, однако, с другого конца закрыто. А сбоку есть другое отверстие, которое служит для прохождения огня. Его форму нельзя сравнить ни с чем, что я знаю. Чтобы использовать это, наполните его порохом и маленькими свинцовыми шариками, установите маленькую белую мишень на берегу, возьмите эту вещь в руки, примите стойку и, закрыв один глаз, поднесите огонь к отверстию. Шарик попадет прямо в цель. Взрыв напоминает вспышку молнии, а грохот выстрела подобен грому».

Смертоубийственная новинка – европейская аркебуза с фитильным замком – необычайно заинтересовала прозорливого даймё Симадзу Такихаса, не пожалевшего денег на покупку двух экземпляров нового оружия и отдавшего их своему главному кузнецу для копирования. Через несколько лет японские мастера научились мастерить и ремонтировать ружья сами, заметно усовершенствовав их (например, изобретя чехол из плотной бумаги, защищавший горящий фитиль и весь замок аркебузы в дождливую погоду, лакированные чехлы для ружей и т. д.), но поначалу колоссальный интерес князей и самураев Кюсю, а затем и Хонсю, к новинке могли удовлетворить только «южные варвары», которые были заинтересованы в обмене ружей на золото, серебро, медь, жемчуг и невольников. Неудивительно, что с тех пор контакты японцев с португальскими купцами стали постоянными. Ныне на острове Танэгасима установлена каменная плита в память об этих первых японско-европейских контактах.

Вслед за купцами появились и первые миссионеры.

3 октября 1999 года торжественная процессия, сопровождаемая христианскими религиозными песнопениями, прошла по улицам нескольких городов на Кюсю. Так японские католики отметили 450-летнюю годовщину высадки в августе 1549 года в порту Кагосима знаменитого «апостола Азии», португальского иезуита Франциска Ксавье (в различных источниках читатель может встретить следующие варианты написания его фамилии – Ксаверий, Ксавьер, Хавьер). Этот незаурядный человек сегодня превратился в религиозный и политический символ начала сближения Японии с остальным миром.

Появление святого Франциска (Ксавье канонизирован католической церковью) до сих пор расценивается многими исследователями как одно из первых потрясений для жителей «страны хризантем» от встречи с европейской цивилизацией. «Апостола Азии» помнят в Японии, несмотря на то, что он прожил там чуть больше двух лет и умер в 1552 году в Китае. Но само появление его имело весьма ощутимые последствия как для духовной жизни Японии, так и для ее политического развития. В течение всего октября 1999 года реликвию, привезенную из Рима, – позолоченную руку святого Франциска Ксавье – в сопровождении посланца папы кардинала Эдмона Секи и всех японских епископов возили по девяти основным городам Японии.

Франциск Ксавье был отправлен миссионером на Восток лично первым генералом иезуитского ордена Игнатием Лойолой. Ксавье стал первым епископом Японии. Его сопровождали иезуиты Коме ди Торреш, Жуан Фернандеш и крещеный японец Ядзиро (отсутствие фамилии позволяет высказать догадку, что он не принадлежал к самурайскому сословию), в доме которого и расположилась первая христианская община. Именно Ядзиро (по некоторым данным – бывший пират, что не может не наводить на евангельские аналогии с «благим разбойником», прощенным Христом на кресте) и привез на своей джонке упомянутых иезуитских патеров (или патэрэн, как их начали называть японцы) в Кагосима. Он же был первым переводчиком миссии. Вскоре членов общины принял местный князь Симадзу Такахиса – глава влиятельного уже тогда и прославленного впоследствии дома Симадзу. В нем миссия нашла надежного защитника и покровителя.

Христианская община в Кагосима быстро росла, но князь Симадзу пытался добиться от Франциска Ксавье обещания, что португальцы будут торговать исключительно через порты его княжества. Естественно, Франциск не мог дать ему такой гарантии, и раздосадованный даймё стал прохладнее относиться к идее христианской проповеди. Ксавье со своими спутниками отправился на другой конец Кюсю, в Хирадо и Нагасаки (столицу княжества Омура), где получил, так сказать, «полный карт-бланш» на проповедование христианства (крестились сами князья Омура и многие их вассалы, желая заручиться поддержкой могущественных, как они начали подозревать, европейцев против соседей – к примеру, тех же самых Симадзу). В 1551 году Франциск Ксавье со своими спутниками отправился в Киото, где тогда находилась столица сёгуна из династии Асикага – «законного правителя» безнадежно раздробленной страны. Но там миссия не добилась значительных успехов. Город был сильно разорен многочисленными междоусобицами (печально известной войной Онин и т. д.), и его жители больше заботились не о пище духовной, а о вполне материальной. Тем временем в относительно более благополучной Юго-Западной части Японии миссия делала значительные успехи. На главном японском острове Хонсю в городе Ямагути была построена первая католическая церковь. Община насчитывала уже более 500 человек. В конце 1551 года Франциска Ксавье вызвало руководство ордена. Он был направлен в Китай для решения проблем, возникших у местной миссии. Переутомление от постоянной тяжелой работы и истощение организма от плохого питания стали причиной его болезни и скорой кончины. Ему так и не удалось снова вернуться в Японию. За почти два года пребывания Франциска Ксавье в Японии христианская община выросла до двух тысяч человек. Этот период был первым подготовительным этапом христианизации Японии, предшествовавшим стремительному распространению христианства в стране. Основными бастионами христианства стремительно становились город Хирадо и особенно важный морской порт с населением в 30 тысяч человек – Нагасаки.

Зададим себе вопрос: что лежало в основе успешной проповеди христианского учения в Японии испанскими и португальскими иезуитами? Как нам кажется, основных причин было несколько. Прежде всего это были некоторые особенности христианского вероучения и восприятие их японцами, а также специфика тех, кто принес это учение в Страну восходящего солнца. Что же католицизм мог предложить японцу XVI века такого, что выглядело бы более привлекательным в сравнении с буддистскими и синтоистскими верованиями?

Крестьянину – то же, что и его европейскому коллеге, то есть надежду на лучшую жизнь сразу после смерти, причем без необходимости бессчетное количество раз перерождаться, постепенно очищаясь и приближаясь к нирване (как во многих буддийских учениях), или и вовсе отправляться в темную и мрачную Страну Желтых Источников (как в синтоизме). Кстати, как ни парадоксально, не в отвращении ли японцев к смерти (синтоистском по сути) как оскверняющему началу кроется причина широкого распространения в Японии тех буддийских школ, которые проповедовали идею возрождения в Чистой Земле после смерти (мы имеем в виду прежде всего амидаизм)? И не в этом ли одна из причин успеха христианской проповеди, которая, возможно, первоначально воспринималась как довольно близкая к буддийской и, соответственно, как не такая уж чужая, не вызывающая особого «культурного шока»? В конце концов, ведь мы имеем немало свидетельств того, что некоторые мыслители Востока и Запада воспринимали многие (хоть и не все) истины буддизма и христианства как очень близкие и не противоречащие друг другу. Почему, собственно, этого не могло быть в XVI веке, ведь замечательная буддийско-христианская (или все же христианско-буддийская?) повесть о Варлааме и Иоасафе имела широкое распространение в Европе и на Руси задолго до описываемых нами событий? Как и буддизм, христианство давало простому крестьянину надежду на спасение души благодаря горячей, искренней вере и осуществлению ритуалов: таинствам, постам, молитвам и поклонению образам Дзиэсу (или Иэсу) Кирисуто – Иисусу Христу, Бирудзэн Марии – Деве Марии, Дэусу – Богу-Отцу, святых. Заметим – искренность и часто по-детски наивная вера и сегодня внутренне воспринимаются многими японцами как позитивные черты, выгодно отличающие их от слишком «сухих», «бессердечных» и «расчетливых» европейцев (в массовом сознании многих из которых, по иронии судьбы, как раз японцы, как, впрочем, и многие другие народы Азии, до недавних пор воспринимались как существа коварные, хитрые и неискренние). В подтверждение приведем слова самого святого Франциска Ксавье о своей японской пастве: «они лучшие из тех, кого мы нашли за все это время, мне кажется, что мы никогда не найдем среди язычников другую расу, которая могла бы сравниться с японцами». Традиционные добродетели, культивируемые в среде японских крестьян, – трудолюбие, экономность и несклонность к расточительству, скромность, покорность и дисциплина – неплохо совпадали с основными христианскими добродетелями… Не последнюю роль играл и декларируемый фактор равенства всех христиан между собой (перед Богом). Теоретически перед Дэусу (и христианским патэрэном) были равны как владыка Симадзу Такахиса, так и последний нищий рыбак с островов Арима. Конечно, тот факт, что практически это было далеко не так, японским крестьянам-христианам довелось довольно скоро ощутить на себе.

Немало помог распространению христианства и ореол загадочности и чудесности, который сразу же появился вокруг проповедников и адептов новой религии. Сложная смесь чувств (боязни, восхищения, любопытства), которая укоренилась в сознании многих японцев при общении с европейскими священнослужителями и новообращенными, прекрасно отражена в сборниках житий европейских и японских святых и мучеников, составляющих часть знаменитой католической «Legenda Aurea» – «Золотой легенды» о жизни и деяниях святых и подвижников католической веры. Многие подлинные японские документы, проливающие свет на психологию японцев-христиан XVI–XVII веков, были использованы такими выдающимися японскими писателями рубежа XIX–XX веков, как Танэдзаки Дзюньитиро и особенно Акутагава Рюноскэ. Перу последнего принадлежит целая серия интереснейших новелл о христианстве в Японии и японцах-католиках давних времен («Показания девицы Ито», «Искушение», «Люцифер», «Табак и дьявол», «Показания Огата Рёсай», «Дзюриано Китискэ», «Смерть христианина», «О-Гин», «Усмешка богов»), которые не оставят равнодушным любителя истории и хорошей художественной литературы. Нижеследующий отрывок из новеллы Акутагава «О-Гин» неплохо иллюстрирует то, чем христианство могло привлечь не только главную героиню – простую крестьянскую девушку, но и многих других японских тружеников.

«По учению Шакья-Муни, наша анима [anima – лат. «душа». – Д. Ж.], в зависимости от того, тяжки или легки, велики или малы наши грехи, воплощается либо в быка, либо в дерево. Что учение Шакья-Муни нелепо – это само собой понятно, но что оно, кроме того, дурно, тоже очевидно. О-Гин верила, что преблагостная, великосердная, сладчайшая дева Санта Мария сама зачала без греха. Верила, что умерший распятым на кресте, положенный в каменную гробницу, похороненный глубоко под землею Дзэсусу через три дня воскрес. Верила, что, когда протрубит труба Страшного суда, Господь в великой славе, в великой силе снизойдет с небес, воссоединит ставшее прахом тело людей с прежней их анима, вернув им душу, воскресив их, и праведники познают небесное блаженство, а грешники с бесами низринутся в инфэруно [inferno – лат. «ад». – Д. Ж.]. Особенно верила она в высокое сагурамэнто [sacramento – лат. «таинство», имеется в виду таинство причастия. – Д. Ж.], когда силою божественного слова хлеб и вино, не меняя своего вида, претворяются в тело и кровь Господни… В тени смоковницы у колодца, глядя ввысь на молодой месяц, О-Гин часто жарко молилась. Молитва этой девушки с распущенными волосами была проста: "Благодарю тебя, милосердная матерь! Изгнанное дитя праматери Эва взывает к тебе! Склони милосердный взор твой на жалкую обитель слез. Аминь"».

Конечно, Акутагава ведет свой рассказ с той смесью симпатии и легкой иронии, которая отличает его стиль. Однако отметим, что христианство действительно предлагало «простому маленькому» японцу (и японке) не только набор догматов (в общем, достаточно простых, понятных и приемлемых, учитывая весьма сходные буддистские постулаты – о существовании Бога, добрых и злых духов, выстроенных в иерархию, души, посмертного воздаяния за грехи), но и этот самый ореол чудесности уже здесь, на этой грешной земле. Смерть, Воскресение, Преображение, борьба духов Добра и Зла, постоянное духовное напряжение, многочисленные чудеса, которые творили святые, в том числе и европейские патэрэны в стране Ямато (только ради бога, дорогие читатели, не ждите от автора неких мудрых умозаключений об «истинности» или «ложности» этих чудес – ведь главное, что в них верили и верят многие), – все это не могло не притягивать людей, живших в достаточно суровых условиях. В их сознании христианские образы не столько полностью вытесняли, сколько причудливо сочетались со знакомыми образами: милосердный Христос – с тем же Буддой Шакья-Муни, подтверждением чего являются сохранившиеся до наших дней статуэтки, изображающие Христа-Будду, нередко в позе лотоса, с почти одинаковым набором атрибутов одного и другого (!); образ Бога-Отца – с многочисленными суровыми синтоистскими божествами-ками и буддийскими бодхисаттвами; святых – со сходными по функциям персонажами традиционных для Японии пантеонов; Девы Марии – прежде всего с милосердной бодхисаттвой Каннон (кит. – Гуаньинь), в связи с чем вспоминается прекрасная грустная новелла Акутагава «Черная Богородица», и, в меньшей степени, с единственной особой женского пола из числа знаменитых японских семи богов счастья – Бэндзайтэн (инд. – Сарасвати-дэви).

Несколько меньший энтузиазм по поводу проповеди веры в Дзэсусу Кирисуто могли испытывать, по всей видимости, горожане. Относительно «космополитический» характер крупных городов Японии (который сохранялся благодаря экономическим и культурным контактам с материком вплоть до «закрытия» Японии в начале XVII века) способствовал тому, что здесь неплохо себя чувствовали самые разные религиозные учения, которым уже научились не удивляться жители Осака или столицы Киото. Хотя ремесленникам, к примеру, не могло не импонировать хотя бы то, что Иосиф Обручник был плотником (уважаемая и весьма распространенная в Японии тех времен профессия), а все апостолы – простыми людьми, зарабатывавшими физическим трудом себе на хлеб. А ведь католические проповедники нередко прибегали к образам и сравнениям из сферы тех или иных ремесел – это мы знаем по европейской практике иезуитской проповеди. Вряд ли горячий отклик могла найти проповедь Франциска Ксавье и его последователей в среде купцов – не зря многие европейские авторы, в том числе Вернер Зомбарт и Макс Вебер, объясняли успехи другого христианского учения, протестантизма, именно его соответствием (и несоответствием католической доктрины) чаяниям купечества и молодой европейской буржуазии. По крайней мере, проповедуя осакским купцам и буржуа, отцам-патэрэнам было бы нелогично делать ударение на известной притче о верблюдах и игольном ушке – она, скорее, имела бы успех в среде городской и сельской бедноты. Хотя использовать, к примеру, евангельские образы судьбы бедного и богатого Лазаря, припугнув жадноватую и зачастую не очень склонную к жертвованию денег на церковь и благотворительные нужды паству адским огнем инфэруно, отцы-иезуиты очень даже могли. Что касается той немногочисленной категории, которую можно назвать «интеллектуалами-профессионалами», то значительную ее часть составляло синтоистское и буддистское духовенство, которое с явным неодобрением встретило появление в стране Ямато конкурирующей религии, всячески стараясь развернуть контрагитацию, задабривая и запугивая свою заколебавшуюся было паству. Мы знаем о нескольких диспутах между учеными-богословами, представлявшими христианство и буддизм, устроенных даймё острова Кюсю и даже самим первым объединителем Японии полководцем Ода Нобунага (который, как мы увидим далее, терпеть не мог буддистских священников, особенно вмешивавшихся в политику) и выигранных иезуитами. После этого на сторону христиан встали и несколько известных и влиятельных японских «интеллигентов» – таких как Манасэ Досан – лечащий врач второго объединителя Японии Тоётоми Хидэёси, считавшийся одним из наиболее видных представителей японской интеллектуальной элиты тех времен. Но число образованных людей среди японских христиан вначале было относительно невелико, хотя колоссальные усилия европейских миссионеров по внедрению европейской же системы образования в Японии, несомненно, способствовали увеличению их числа в дальнейшем.

Но документы упрямо свидетельствуют о том, что интерес к христианству проявляли и самураи, и даже даймё, по представлениям тех времен – цвет японской нации. Отчеты и письма иезуитов пестреют упоминаниями о даймё-христианах на Кюсю, о целых христианских армиях под их командованием. То, каким образом сочетались христианство и «Путь меча» – бусидо, составляет одну из наиболее интересных загадок, некоторые подходы к решению которой попытается найти автор в данной главе вместе с вами, уважаемый читатель.

Нам представляется, что немалый, а иногда даже ажиотажный интерес князей страны Ямато (а также их жен и детей) к католицизму был продиктован как сугубо материальными и практическими, так и более возвышенными мотивами. В числе первых отметим вполне понятное стремление даймё заручиться поддержкой могущественных заокеанских властителей, обладавших невиданными технологиями, немалыми богатствами и могуществом. Христианизация выступала неким приложением к заманчивой возможности торговать с «южными варварами». Более того, она давала возможность превратить свое излюбленное занятие – войны с соседями – в священную и праведную войну за «правильную» веру против неразумных и мерзких «язычников». Принятие тем или иным даймё христианства при условии того, что центральная власть в стране принадлежит язычникам, давала превосходную легитимацию политическому сепаратизму, и это, надо сказать, прекрасно поняли сёгуны из династии Токугава, запретившие в дальнейшем христианскую проповедь в стране. Кроме всего прочего, богатые и могущественные буддийские храмы, содержавшие целые армии монахов-воинов (сохэев), были непростыми соседями и одновременно заманчивыми объектами для грабежа. Мы знаем, что в 1580-х годах особо фанатичные (или расчетливые?) неофиты из числа японских аристократов силой заставляли своих подданных креститься и преследовали буддистов, разрушая и грабя буддистские храмы и уничтожая реликвии.

Той же самой монетой платили и буддисты – так, в 1586 году отряды монахов-воинов громили на Кюсю христианские храмы и изгоняли миссионеров.

Не последнюю роль в принятии христианства аристократами играла и такая мотивация, как… дань моде. Христианизация нередко носила поверхностный характер и была скорее принятием необычной, притягательной «европейской цивилизации», нежели христианства как такового. Английский историк Дж. Мёрдок в своей «Истории Японии» писал о последней четверти XVI века: «Западное платье стало настолько обычным, что, случайно встретив толпу придворных, было трудно сразу определить, кто они – португальцы или японцы. Подражая португальцам, некоторые страстные приверженцы моды выучивали «Pater noster» и «Ave Maria». Усиленно продавались крестики и четки. Все, включая самого Тоётоми Хидэёси и его племянника, гуляли, повесив на шею ладанки и распятия, что было данью моде, а вовсе не знаком благочестия».

Но все это вовсе не отменяет возможности вполне искреннего и глубокого принятия заморского вероучения многими японскими аристократами и аристократками. В самом начале этой главы мы познакомились с колоритнейшим персонажем японской истории – блестящим полководцем Кониси Юкинага (крещенным португальскими иезуитами под именем дона Антонио), который вел себя перед смертью так, как подобает истинно верующему христианину, даже несмотря на то, что это расходилось с собственно японскими морально-этическими стандартами. Христианами в разное время были уже упоминавшийся князь Симадзу Такахиса, князья рода Арима (один из них принял имя Андрей), Такаяма Укон из Сэтцу, еще один даймё с Кюсю – Отомо Сорин, владыка провинции Бунго, князь Оути, которого не разобравшиеся в местных реалиях иезуиты в первых донесениях называли ни много ни мало «королем Японии», еще один полководец великого Хидэёси – Курода Нагамаса, а также будущий преследователь христиан и один из палачей крестьянско-христианского восстания в Симабара – Хосокава Тадатоси, крещенный в возрасте 9 лет и отрекшийся (как и многие другие даймё), когда правительство Токугава провозгласило ряд законов против христиан.

Замечательным примером сочетания собственно японских, причем именно по-самурайски заостренных, идеалов служения своим родным и мужу и глубокой христианской веры является мать упомянутого Хосокава Тадатоси – Хосокава Сюрин, известная под своим христианским именем Грация. Она была дочерью еще одного известного персонажа японской истории – Акэти Мицухидэ, «13-дневного сёгуна», свергнувшего и убившего своего господина Ода Нобунага, но проигравшего решающую битву Тоётоми Хидэёси и погибшего. Сюрин Хосокава была обращена в католицизм португальскими иезуитами, называвшими эту ослепительную аристократку «прекрасной принцессой Грацией из провинции Танго». Когда враг ее мужа князь Исида Мицунари в 1600 году попытался захватить ее в плен, чтобы использовать в качестве заложницы для того, чтобы ее супруг Хосокава Тадаоки перешел на его сторону, 38-летняя Грация совершила самоубийство. Этим она заслужила уважение соотечественников как человек, пожертвовавшей жизнью ради своих идеалов (в несколько ином, слегка ироничном духе этот сюжет обыгран Акутагава в новелле «Показания девицы Ито»). Самое интересное, что иезуиты восприняли этот поступок княгини не столь уж негативно (как можно было бы подумать, учитывая известное отношение христианства к самоубийству) и служили заупокойные мессы за спасение ее души, хотя, конечно, в реестр японских святых мучеников Грация не попала. Кстати, муж Грации, глава семейства Хосокава князь Тадаоки пережил жену на целых 45 лет и, тонко чувствуя политическую конъюнктуру, так и не стал христианином, неоднократно говоря убеждавшим его отцам-иезуитам, что он, в общем-то, готов принять закон Христа, за исключением заповеди «не убий» (о христианстве и отношении к убийству речь будет идти ниже).

Между прочим, случай с Грацией Хосокава мог бы навести на размышления, а не было ли принятие христианства неким «эмансипирующим фактором» для японских женщин, в том числе аристократок, живших в условиях в целом «мужского» общества? К сожалению, «женская составляющая» процесса христианизации Японии в XVI–XVII веках до сих пор чрезвычайно плохо исследована, спекулятивных же рассуждений на эту тему можно привести великое множество, хотя вряд ли они будут иметь большую познавательную ценность. К сожалению, принятие тем или иным даймё христианства чаще всего сопровождалось тем, что в новую веру обязаны были обратиться и его подданные – обычное средневековое правило, характерное не только для Японии (так, в Германии времен Реформации принятие князем учения Лютера или его верность католицизму нередко означало прямое грубое давление на религиозный выбор всех его подданных). Отсюда такое, казалось бы, странное явление – элементы насильственной христианизации в синтоистско-буддистской стране, имевшие место во второй половине XVI века.

Напоследок коснемся обычных самураев – носителей идей бусидо, о которых немало говорилось в этой книге. Многие из факторов, упомянутых выше, должны касаться и их склонности (или несклонности) к принятию христианства.

Естественно, мы предвидим лежащее на поверхности возражение – как вообще идеология, провозглашающая своим главным принципом заповедь «не убий» и отвергавшая верность господину (вплоть до самоубийства, как это было принято в Японии), могла быть приемлемой для воинов, смысл жизни которых по определению должен был быть в служении и готовности с легкостью убить и самому исчезнуть из этого мира «легче гусиного пуха, улетающего на ветру»? Действительно, самоубийство, в том числе ритуальное, плохо вписывается в христианский жизненный идеал. Отсюда и различные варианты, которые выбирали для себя японские воины-христиане и их жены, находясь у последней грани, за которой – позор или смерть. Кониси Юкинага и Грация Хосокава – блестящее тому подтверждение. Впрочем, оставался и третий, «вполне подходящий» вариант христианской кончины – смерть в бою за веру (его избрали множество воинов, начиная от самураев второй половины XVI века и заканчивая восставшими ронинами и крестьянами в Симабара в 1638 году). Но вот сама готовность мужественно встретить неизбежный конец – это в христианстве все же есть, и это, пожалуй, могло привлекать многих самураев в новой религии. Смело идти в бой, веря в спасение души, и пусть враги отправляются в ад – получается определенное сходство с идеологией европейских рыцарей-христиан. Стивен Тёрнбулл, задавая риторический вопрос, что же мог самурай извлечь из заповеди «не убий», отвечает несколько категорично-то же, что и его современники-воины в Европе, то есть почти ничего. Конечно, в идеале буддистские заповеди тоже резко осуждают убийство как способ нелепого продления мучений всех живых существ в сансаре, мешающий достигнуть нирваны. Но ведь и буддизм, и христианство давным-давно научились приспосабливаться к грустным реалиям мира, в котором насилие всегда играло важную роль. Слишком утомительно перечислять все возможные варианты объяснения и оправдания существования зла, в том числе войн и убийств, различными теологами как с одной, так и с другой стороны, тем более что вопрос отношения буддизма к войне мы затронули в главе о самураях и Пути воина. Поэтому людей, знакомых с мировой историей, не слишком удивляют (хотя все же не могут не шокировать) гордые рассказы о «радостном» истреблении иноверцев, или еретиков, или даже чем-то не угодивших единоверцев. Отметим, что до XVI века Япония почти не знала такого явления, как религиозное оправдание убийства на войне, равно как и случаев религиозного мученичества. Впрочем, слово очевидцу – иезуиту Луишу Фруа, проповедовавшему в городе Сакаи и присутствовавшему при подготовке к битве войск князя Сибата Кацуиэ, посланного знаменитым полководцем Ода Нобунага против отрядов двух князей-христиан Миёси Токэй и Мацунага Хисахидэ. Ни новая вера, ни ценности бусидо не помешали им незадолго до этого убить своего господина – законного сёгуна Асикага Ёситэру в канун Рождества 1567 года. Перед битвой отец Фруа предложил христианам в составе обеих армий отслужить общую торжественную мессу, принять причастие (которое для многих оказалось последним) и «вкусить плодов с блюд вместе со святым отцом, дабы показать, что они едины сердцем. Уходя, они возгласили: "Мы братья во Христе"». На Рождество произошла битва, закончившаяся поражением Миёси и Мацунага и резней проигравших.

А вот еще два примера, на сей раз противостояния, позиционировавшегося в качестве священной войны христиан против язычников и, в общем, не осуждавшейся отцом Фруа. 29 сентября 1571 года, в день архангела Михаила – покровителя небесного воинства, войска Ода Нобунага начали штурм знаменитого монастыря Энрякудзи на горе Хиэй, где засели непокорные буддистские монахи-воины. Штурм проводился в «стиле Нобунага», то есть без малейшей пощады и с максимальным использованием террора. Слово отцу Фруа: «Он [Нобунага. – Д. Ж.] сжег Сакамото и две других деревни, и под покровом дыма его люди взобрались на скалы, вошли в крепость и предали все огню и мечу. Они произвели страшное побоище среди всех этих ложных монахов. Некоторые даже бросились со скал, другие искали убежища в своих храмах, а иные спрятались в гротах и пещерах; но Нобунага столь умело руководил этим делом, что ни один из них не ушел. Он поджег храм бога Кваннон [той самой богини Каннон, которую многие японцы отождествляли с Девой Марией. – Д. Ж.], который стоил невероятно дорого, и сжег все прочие храмы и монастыри; одним словом, он посылал своих людей в каждую щель или пещеру, как будто охотился на каких-то диких зверей, и так перебил этих несчастных. Так Господь наказал этих врагов Его славы в день Святого Михаила в 1571 году». Да уж, комментарии излишни, хотя, к чести отца Фруа, его все-таки немного тронули страдания «несчастных, обреченных на погибель здесь и на вечные муки на том свете» монахов Энрякудзи… В другом фрагменте, принадлежащем перу того же автора, идет речь о битве между язычниками – сторонниками князя Рюдзодзи Таканобу, и христианами Арима и Симадзу близ полуострова Симабара 24 апреля 1584 года. Войсками Симадзу командовал сын покойного уже Такахиса, первого князя, давшего аудиенцию Франциску Ксавье. Христиане Арима с моря начали обстрел наступающей вдоль берега колонны войск Рюдзодзи из португальских мушкетов и двух небольших пушек. При этом «… обычай, которого они придерживались, был весьма примечателен: прежде всего, благочестиво преклонив колени и воздев руки к Небу, они стали молиться: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое…» С нетерпением приступив к заряжанию пушек ядрами, они с такой силой открыли огонь по врагу, что после первого же выстрела можно было видеть, как все небо наполнилось оторванными членами. Тут они вновь опустились на колени. Последовали молитвы воскресной проповеди, и они, таким образом, нанесли тяжелые потери язычникам, которые не имели мужества продолжать наступление». Естественно, победа в этом бою досталась христианам, за которых были Дэусу и португальские мушкеты и пушки, что заставило призадуматься язычников, соседей христианских князей Симадзу и Арима, о возможной выгоде от смены веры. Впрочем, оправдать войну тех же Симадзу против вполне христианского князя Отомо Сорина отцам-иезуитам было уже гораздо труднее, хотя тот, разбитый в бою, не совсем по-христиански поклялся отомстить и призвал на помощь великого Хидэёси, получившего прекрасный повод вмешаться в события на Кюсю (впрочем, об этом чуть позже).

Стивен Тёрнбулл приводит еще один интересный аргумент в пользу принятия христианства именно от отцов-иезуитов, который мог быть важен для самураев. Речь идет о… некотором сходстве идеологических и организационных установок Ордена Иисуса Сладчайшего. Основатель ордена, бывший воин идальго Игнасио де Лойола, привнес в свой орден суровое воинское начало, дисциплину, идеи «борьбы за Церковь мечом духа». Колоссальными преимуществами ордена в глазах его основателя и Папы Римского было строгое повиновение подчиненных вышестоящим, готовность выполнять любые приказы руководства ордена. Чтобы стать «рыцарем церкви», будущий иезуит должен был пройти специальный длительный курс подготовки, жить в спартанских условиях, научиться успешно бороться с искушениями, коими считалось практически каждое проявление «телесности». Отказ от мирских привязанностей и забот, строгий целибат, дисциплина в ордене, служение ближнему – все это не могло не находить отклика в сердцах самураев, воспитание которых в рамках норм бусидо и отчасти философии дзэн было направлено на усвоение сходного комплекса добродетелей. Впрочем, и относительно самураев проповедник должен был быть весьма осмотрителен в выборе материала для проповеди. Блестящий пример – история (конечно, выдуманная, но которая вполне могла произойти на самом деле), составляющая сюжет новеллы Акутагава Рюноскэ «О-Сино». Время действия – рубеж XVI–XVII веков, место – католический храм где-то на острове Хонсю. О-Сино – имя женщины, вдовы самурая Итибангасэ Хамбэя, ронина из рода Сасаки. У нее серьезно заболел маленький сын, а молитвы богам и буддам не помогали. Тогда она, наслышанная о чудесах, которыми славятся «южные варвары», пришла к падре и попросила помочь, на что тот ответил согласием и заодно поведал О-Сино основы христианства. Он начинает свой мастерский, увлекательный рассказ о чудесах и земной жизни «Бодхисаттвы южных варваров», как называет О-Сино Христа. Женщина прониклась явным интересом и даже согласилась принять новую веру при условии, что Христос спасет жизнь ее сына. Падре, догадываясь по описанию состояния больного, что он в силах излечить сына потенциальной неофитки вполне земными средствами, радостно продолжил проповедь. Кульминация рассказа – слова священника о том, что Христос был распят вместе с разбойниками, страдал на кресте и, почти отчаявшись (как человек), произнес знаменитое: «Отче, зачем ты меня покинул?» И тут произошло неожиданное для падре (но вполне понятное для людей, лучше знакомых с психологией самураев) – О-Сино гневно бросает ему в лицо: «Так вот, значит, каков этот ваш «истинный Бог», этот Бодхисаттва южных варваров?» – От прежней робости женщины не осталось и следа, теперь она говорила, словно готовясь нанести смертельный удар: – Мой супруг, Итибангасэ Хамбэй, был всего лишь ронином, принадлежавшим роду Сасаки. Но он ни разу не показал спины врагу… А этот ваш Господь? Его распяли, а он только и знает, что жаловаться да хныкать! Презренный трус! Какой прок может быть от его учения? Ты же черпал из одного с этим трусом потока, и никогда ноги твоей не будет в моем доме, где стоит поминальная табличка моего дорогого мужа, никогда не позволю тебе лечить моего больного мальчика, сына человека, которого называли «рубака Хамбэй». Да я лучше вспорю себе живот, чем дам ему выпить лекарства, приготовленного трусом! Знай я об этом раньше, никогда бы сюда не пришла. Только об этом я и жалею.

Глотая слезы, женщина резко повернулась и поспешно вышла из собора, словно спасаясь от отравленного ветра. Онемевший же патер так и остался стоять на месте…»

Впрочем, принятие многими самураями и членами их семей христианства во многом свидетельствует о том, что новое учение в целом могло рассматриваться как вполне совместимое с Путем воина.

Наконец, немалую роль в успешной проповеди католицизма в Японии сыграли таланты самого Франциска Ксавье и его последователей, их ораторское искусство, искренняя вера и осознание важности проводимых ими начинаний, и, что немаловажно, быстрое усвоение обычаев страны Ямато и изучение японского языка. Подытоживая вышеизложенное, приведем два оригинальных документа XVI века – письма Франциска Ксавье и португальского иезуита (итальянца по происхождению) Алессандро Валиньяно руководству своего ордена, в которых речь идет о японцах и о тех факторах, которые облегчают или усложняют ведение среди них миссионерской работы. В ноябре 1549 года восторженный и полный надежд Ксавье писал о японцах: «Из того, что мы узнали, живя в Японии, я могу сообщить следующее: прежде всего люди, с которыми мы здесь познакомились, гораздо лучше всех тех, с кем до сих пор нам доводилось сталкиваться, и я считаю, что среди язычников нет нации, равной японской. У них хорошие манеры, в подавляющем большинстве они добропорядочны и незлобивы. Достойно удивления их представление о чести, которую они ставят превыше всего. В основном они бедны, но ни среди дворян, ни среди других слоев населения бедность не считается чем-то постыдным. И бедные дворяне, и богатые простолюдины выказывают столько же почтения бедному дворянину, сколько и богатому, – подобного отношения не встретишь ни у одной христианской нации. И дворянин никогда не женится на девушке из другого сословия, какие бы деньги ему за это ни сулили, поскольку, по его мнению, женившись на представительнице низшего сословия, он тем самым унизит свое достоинство. Это, несомненно, свидетельствует о том, что честь для них превыше богатства.

Они невероятно учтивы друг с другом, очень ценят оружие и во многом полагаются на него. Независимо от положения с четырнадцатилетнего возраста никто из них не расстается с мечом и кинжалом. Они не выносят оскорблений и пренебрежительных слов. Люди незнатного происхождения с большим уважением относятся к дворянам, которые, в свою очередь, считают для себя за честь верой и правдой служить своему сюзерену, которому они безоговорочно подчиняются. Мне кажется, подобное повиновение обусловлено не страхом перед наказанием за непослушание, а недопустимостью запятнать свое доброе имя недостойным поведением.

Они мало едят, но много пьют, причем употребляют исключительно рисовую водку, поскольку обычных вин у них нет. Они никогда не играют в азартные игры, так как считают это бесчестным. Ведь игрок стремится получить то, что ему не принадлежит, значит, он вор. Японцы редко дают клятвы, а если все же и клянутся, то Солнцем. Многие здесь умеют читать и писать, что немало способствует быстрому запоминанию ими молитв и вообще восприятию истинной веры. В этой стране лишь в некоторых провинциях, да и то крайне редко, можно услышать о воровстве. Это достигается благодаря суровым законам правосудия, которое жестоко наказывает виновных, – вплоть до смертной казни. Поэтому к такому пороку, как воровство, они испытывают особое отвращение.

Японцы отличаются доброжелательностью, общительностью и тягой к знаниям; любят слушать рассказы о Христе, особенно если они им понятны. Я за свою жизнь объездил немало стран, но нигде – ни в христианских государствах, ни в языческих странах – не встречал таких честных людей, как японцы. Большинство из них почитают древних мудрецов, которые (насколько я понимаю) вели жизнь философов; многие поклоняются Солнцу, некоторые – Луне. Они любят слушать о том, что не противоречит разуму; вполне допускают, что грешны и порочны, и когда указывают им на то, что является злом, – соглашаются…

Эти люди ведут очень здоровый образ жизни и доживают до весьма преклонного возраста. Японцы представляют собой убедительный пример того, как человеческая природа может довольствоваться малым, даже если это малое не слишком приятно».

Сразу бросается в глаза тот факт, что Франциск Ксавье четко определил для себя моменты, способствующие распространению в стране Ямато католицизма, и, в общем, они не противоречат нашим выводам, сделанным выше. Это строгое сословное деление и дисциплина, особенно в воинской среде, отсутствие преклонения перед богатством, скромность в быту (часто вынужденная, если речь идет о крестьянах, горожанах и бедных самураях), общительность, «хорошие манеры», повальная «милитаризированность» высших слоев общества (что не могло не воскресить в памяти миссионеров-европейцев времена господства в Европе рыцарских идеалов) и, что немаловажно, достаточно широкое даже по сравнению с Европой, не говоря о «языческих странах», распространение грамотности. Отметим и то, что для наблюдательного Ксавье не остались незамеченными те моменты, которые сближали буддизм с христианством и также способствовали католической проповеди – идея греховности, посмертного воздаяния и т. д.

Интереснейшим дополнением и некоторым диссонансом к восторженным словам «апостола Японии» звучит текст, написанный португальским епископом, ревизором ордена иезуитов Алессандро Валиньяно спустя 30 лет, в августе 1580 года. «Люди здесь – благородны, учтивы и чрезвычайно воспитанны, и в этом они намного превосходят все другие известные нам народы. Они умны от природы, хотя науки здесь развиты довольно слабо, поскольку японцы – самая воинственная и драчливая нация на свете. Начиная с пятнадцатилетнего возраста все мужчины, и богатые и бедные, независимо от общественного положения и рода занятий, вооружены мечом и кинжалом [по иронии судьбы, как раз в эти годы в Японии набирала силу «охота за мечами» – повальное разоружение несамурайских сословий режимом Тоётоми Хидэёси; два меча могли носить только самураи. – Д. Ж.] Более того, каждый мужчина, благородного происхождения или низкого, имеет такую неограниченную власть над своими сыновьями, слугами и другими домочадцами, что может, если того пожелает, убить любого из них без малейшего повода и завладеть его землей и добром. Они являются полновластными хозяевами своей земли, хотя часто сильнейшие объединяются, чтобы противостоять своим сюзеренам, которые в результате не всегда вольны поступать так, как того хотят. Япония поделена между многочисленными правителями и феодалами, поэтому страну разрывают бесконечные междоусобные войны, процветает измена и никто не чувствует себя в безопасности даже в своем собственном поместье…

Жители настолько бедны, что трудно даже представить, на какие скудные средства живут их короли [даймё. – Д. Ж.] и феодалы. Они так делят свои земли между своими вассалами, что даже при условии, что вассал служит сюзерену бесплатно, все равно доход последнего чрезвычайно мал. В то же время японцы с таким почтением и уважением относятся ко всем людям, и в частности к дворянам, что диву даешься, как это они, несмотря на страшную бедность, умудряются сохранять опрятный вид и хорошие манеры. Но их одежда, еда, обряды, поведение, обычаи так резко отличаются от того, что принято в Европе и у других известных нам народов, что создается впечатление, будто они специально все это придумали, чтобы только не походить ни на кого другого. Поэтому мы все, прибывшие сюда из Европы, оказались в положении малых детей, которым приходиться учиться всему заново: как принимать пищу, сидеть, вести беседу, одеваться, демонстрировать хорошие манеры и тому подобное. Именно их самобытность и мешает нам, глядя на них из Индии или из Европы, разобраться в проблемах этой страны. Невозможно даже представить, что здесь происходит, так как это совершенно иной мир, другой образ жизни, обычаи и законы. Многое из того, что в Европе считается вежливым и достойным, здесь воспринимается как невероятное оскорбление и обида. И наоборот, то, что здесь является общепринятым и без чего невозможно никакое светское общение с японцами, в Европе расценивается как нечто низкое и недостойное, особенно в религиозной сфере.

Люди здесь привыкли жить, как хотят, поскольку и мужчины, и женщины с детства воспитаны в абсолютной свободе: детям разрешается делать все, что пожелают; родители ни в чем их не сдерживают, не бьют и не бранят… Помимо всего прочего, они никогда не обсуждают свои дела непосредственно – только через посредника; даже отец и сын никогда не интересуются делами друг друга, не обсуждают никакие проблемы, не дают друг другу советов и ни о чем не предупреждают – все делается исключительно через третьих лиц. Поэтому всякое серьезное деловое общение с ними очень замедлено и затруднено. Местные обычаи и законы так необычны и так противоречат здравому смыслу, что научить их жить в соответствии с нашими законами чрезвычайно трудно…»

Комментируя текст письма, отметим, что отец Алессандро (бывший главой иезуитской миссии в Японии с 1579 по 1603 год), равно как и Франциск Ксавье, быстро осознал необходимость тщательного изучения жизни японцев, необходимость учитывать традиции страны. Тридцать лет великой смуты Сэнгоку дзидай не прошли даром – если Ксавье писал просто о бедности, то Валиньяно – об ужасной нищете, в которую впало большинство населения Японии. Он отметил и те черты (намеренно или по неведению проигнорированные Ксавье), которые не способствовали успеху иезуитов – гордость и ранимость японцев в вопросах личной чести, нежелание подчиняться воле чужеземцев.

Говоря об иезуитах в Японии, хотелось бы подчеркнуть не только роль ордена в целом в долгом и противоречивом процессе христианизации страны, но и значение, которое имела личность того или иного миссионера. Если для Китая такой важнейшей фигурой в деле распространения христианства стал Маттео Риччи, для Японии поворотный момент в процессе христианизации наступает именно после прибытия в страну Алессандро Валиньяно. В частности, именно Валиньяно основал несколько учебных заведений, призванных готовить будущих проповедников из числа самих японцев.

К несчастью для дела христианизации и патеров-иезуитов, многие члены ордена не отличались интеллектом и тактом своих великих современников, и их действия и суждения относительно японской паствы подтверждают этот факт. Так, многие иезуиты в Японии при сборе «урожая душ» нередко пользовались теми же методами, что и в других странах Азиатского региона, относились к азиатам как к варварам, которым они несут светоч истинной веры, настоящую науку и законы. В частности, некоторые из них жаловались на то, что японцы настолько гордые и ранимые, что по отношению к ним не удается, как с другими народами, прибегать к телесным наказаниям – средствам, применение которых оправдывалось представлением о неофитах-христианах: они суть дети неразумные, которых следует всячески наставлять, содержа в строгости и страхе Божьем. Кстати, подобное же отношение к собственно детям господствовало и в самой Европе до распространения гуманистических идеалов в педагогике. К примеру, глава миссии в Японию 1570 года падре Франсишку Кабрал сетовал, что «князья-христиане не заинтересованы ни в чем, кроме торговли», и что он не видел «более высокомерного, скупого, неспокойного и двуличного народа, чем японцы». Фактически досточтимый падре просто «переделал» приписанные Франциском Ксавье японцам добродетели в близкие по сути грехи. Как было известно еще Платону, скупость – возможная обратная сторона скромности и экономности, высокомерие и неспокойность – гордости и озабоченности собственной честью, а двуличие – хороших манер и вежливости.

Впрочем, сетования не мешали иезуитам продолжать активно проповедовать – и торговать. Постепенно Нагасаки, владение христианских князей Омура, превращался почти в португальский город. Здесь появлялось все больше каменных домов европейского типа, принадлежавших португальским миссионерам и купцам, часовни, а в 90-х годах XIX века был построен и первый в Японии настоящий большой собор, прославившийся под японским названием Тэнсюдо. Росло и количество новообращенных по всей стране – по некоторым данным, к 1581 году в Японии было уже более 150 000 католиков и 200 церквей. При этом состав собственно португальских миссий исчислялся даже не сотнями, скорее – несколькими десятками людей (до 150 священников в самые лучшие времена).

Распространение нового учения на Кюсю и на западе Хонсю не осталось незамеченным человеком, который первым преуспел (хоть и не до конца) в нелегком и кровавом деле объединения раздробленной Японии. Речь идет о талантливом и беспощадном полководце Ода Нобунага, почитаемом и сегодня как один из трех объединителей страны в XVI – начале XVII века наряду со своими соратниками и продолжателями – Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу. Решительный и предельно жестокий, чуткий к новым веяниям Нобунага, не отягощенный слишком большим пиететом к буддизму, был во многом человеком весьма широких взглядов. Ему могли импонировать отдельные элементы христианского учения (в особенности относительно божественной природы земной власти) и тот факт, что христианство было связано с возможностью уменьшить влияние могучих буддистских монастырей, активно вмешивавшихся в политику. Кроме всего прочего, христианские миссионеры несли с собой не только слово Божье, но и зримое воплощение Его гнева – смертоносные, хоть и неточные ружья-аркебузы, бившие на 180–200 метров с гарантией пробить почти любой доспех. Фактически история сотрудничества Ода Нобунага и португальских миссионеров (а оно было взаимовыгодным, ибо владыка провинции Овари получал аркебузы, а миссионеры – право проповедовать в его землях и даже при дворе полководца, стававшего все более заметной силой в центральной Японии) началась с тайных поставок оружия (нескольких тысяч аркебуз), привезенного в порты Южного Кюсю и доставленного через полстраны в Центральную Японию войскам Нобунага.

После ряда успешных битв и интриг 9 ноября 1568 года Нобунага вступил в императорскую столицу – Киото, став фактическим правителем значительной части страны. В 1570 году Нобунага выиграл кровавое сражение при Анэгава, в котором и он, и его враги (князья Асаи и Асакура) применяли аркебузы. Собственно, главным тактическим нововведением Нобунага военные историки считают массовое применение ружей, перед которыми не могли устоять даже лучшие копейщики, мечники и конница. В том, что это так, в 1571 году убедились несчастные монахи Энрякудзи (читатель, видимо, помнит драматическое описание гибели этого монастыря – выше мы уже цитировали отрывок из записок иезуита Луиша Фруа, служившего ключевым звеном во взаимоотношениях между европейскими миссионерами и торговцами и князем Нобунага), а в 1575 году – и лучшая в Японии конница грозного восточного клана Такэда, ведомая сыном покойного великого даймё Такэда Сингэна – Такэда Кацуёри. Битва у Нагасино до сих пор известна каждому японскому школьнику – в ее ходе три тысячи стрелков Нобунага, выстроенных шеренгами за частоколом, буквально изрешетили безрассудно атаковавшую кавалерию Такэда. Так европейское оружие объективно помогло объединить Японию, но цена этого объединения вряд ли привела бы в восторг Иисуса из Назарета, чье царство было действительно не от мира сего. Идеология же и деятельность отцов-иезуитов были значительно больше приспособлены к реалиям как раз сего мира. Нобунага несколько раз устраивал при дворе в Киото публичные богословские диспуты с участием буддийских монахов и католических священнослужителей. В дискуссиях неизменно побеждали христиане, к радости самого Нобунага и его придворных, недолюбливавших буддистское духовенство. Иезуиты, в том числе Луиш Фруа, практически постоянно пребывавший в Киото в течение последних лет жизни Нобунага, оставили нам массу интересных свидетельств того, что великий полководец временами демонстрировал определенную склонность к принятию новой веры, и будущее Японии как христианской страны вполне могло стать реальностью.

Сложно сказать, насколько эта склонность была лишь умелым политическим маневром, дабы заинтересовать ценных португальских союзников в продолжении взаимовыгодных отношений, как считают многие ученые. С другой стороны, жестокость Нобунага по отношению к врагам не могла временами не шокировать иезуитов, да и его подданных. Но, так или иначе, крестить «некоронованного сёгуна» (ведь Нобунага никогда официально не носил этот титул) португальские миссионеры не смогли или не успели – его блистательная карьера внезапно прервалась на рассвете 21 июля 1582 года, когда один из полководцев Нобунага, Акэти Мицухидэ (отец той самой героической Грации Хосокава), поднял мятеж против своего господина и окружил его временную ставку, находившуюся в монастыре Хоннодзи на окраине Киото. Аркебузиры, лучники и копейщики Мицухидэ расправились с сотней охранников Нобунага и окружили храм. Последовавшие затем события описал очевидец – все тот же отец Фруа: «Нобунага только что встал. Он умывался, когда услышал снаружи шум. Неожиданно стрела ударила ему в ребро. Он вырвал ее, схватил первое попавшееся копье и защищался им до тех пор, пока пуля не раздробила ему левую руку. Тогда он отступил в комнаты и с трудом запер за собой дверь. Одни говорят, что он вспорол живот и умер по обычаю японских владык, другие утверждают, что он заживо сгорел в объятом пламенем дворце, который подожгли нападавшие. Так или иначе, тот, кто прежде заставлял трепетать других не то что словом, но даже именем своим, теперь обратился в прах и пепел». По иронии судьбы, замечает Стивен Тёрнбулл, мастер ружейной тактики был сражен в своем последнем бою пулей из португальской аркебузы, привезенной в страну его союзниками!

Изменник Акэти Мицухидэ правил недолго – через 13 дней он был разбит в битве при Ямадзаки полководцем, которого считали правой рукой покойного Нобунага – «японским Наполеоном» Тоётоми Хидэёси. Мицухидэ бежал и был убит простыми пехотинцами из вражеской армии, а Хидэёси, когда-то простой крестьянин, продолжил свое головокружительное восхождение к вершине власти над всей Японией. Еще будучи полководцем Нобунага, Хидэёси внимательно присматривался к иностранным миссионерам и их учению. Его отношение к христианству менялось несколько раз в течение его правления (Хидэёси управлял Японией до самой своей смерти в 1598 году). В отличие от Нобунага, желавшего любой ценой заполучить ценного союзника, Хидэёси чувствовал себя гораздо увереннее – за 16 лет своего правления он сумел разбить всех основных врагов и заложить фундамент единой Японии. В отличие от самоуверенного потомственного самурая Нобунага, политика бывшего крестьянина Хидэёси была более осторожной, в том числе по отношению к буддизму и синто, и менее прохристианской. Общеизвестная в Японии притча-сказка о соловье прекрасно иллюстрирует то, в чем усматривали японцы тех времен различия характеров трех объединителей их страны. Если коротко, суть этой притчи заключается в вопросе: что делать, если подаренный вам соловей (певчая птица, называемая в Японии соловьем, – это зеленая камышовка угуису) отказывается петь, и в ответах на этот вопрос. Ответ в стиле Ода Нобунага: «Соловей не хочет петь? Убить соловья!» Ответ Хидэёси: «Соловей не хочет петь? Что же, найдем способ заставить его петь!» И наконец, ответ Токугава Иэясу: «Соловей не хочет петь? Ничего – подождем, пока он запоет». Хотя, конечно же, и жестокость, и изворотливость, и умение выжидать не раз в течение своей политической карьеры блестяще демонстрировали все трое, пусть и в несколько разной мере.

Впрочем, в начале своего правления Хидэёси вообще не мешал деятельности миссионеров и торговцев из Европы и даже разрешил итальянскому иезуиту падре Солдо Органтино (он прибыл в Японию в 1570 году и проживал здесь до самой смерти в 1609 году) построить церковь рядом с грандиозным замком, выстроенным Хидэёси в Осака. За строительством церкви, которая открылась в 1583 году, наблюдал доверенный соратник Хидэёси – христианин Такаяма Укон. Именно в это время португальцам удалось обратить в христианство таких видных даймё и военачальников, как Кониси Юкинага (который считался любимцем Хидэёси), Курода Нагамаса, глав родов Укита, Такаяма, Мори и Маэда, а также любимую жену самого Хидэёси Ёдогими, родившую всесильному правителю наследника – Хидэёри, которому так и не суждено было стать сёгуном. Как не суждено было стать Японии католической страной, хотя значительная часть ее элиты уже стала христианами, а число обращенных в христианство японцев, по оценкам известного историка профессора Совастеева, во времена расцвета католической миссии в Японии во второй половине XVI века составляло порядка 150 тысяч человек, то есть около 0,6 % населения (Японию тогда населяли около 26 миллионов человек), а по мнению польского католического историка Юзефа Дремлюга – не менее миллиона (700 тысяч крещеных плюс 300 тысяч готовых принять крещение), то есть почти 4 % населения страны.

Центрами распространения христианства в этот период стали города Сакаи, Фусима, Дзэсима и Нагасаки. В Нагасаки было открыто училище и типография, где Святое писание и многие произведения европейской христианской литературы (как богослужебной, так и светской) переводились на японский язык и печатались в латинской графике. В Нагасаки существовали художественные мастерские, где японцев обучали искусству иконописи, фактически впервые познакомив жителей Страны восходящего солнца с основами живописи масляными красками. Надо сказать, что культурные контакты той эпохи не были односторонними. Так, иезуит Жоао Родригеш (1562–1633), прекрасно знавший японский язык, составил первую его грамматику для европейцев, а также подробный японо-португальский словарь. На страницах своего двухтомного труда, посвященного истории деятельности католической миссии в Японии, он с интересом и часто с восхищением писал о культуре Японии, рассказывая о произведения живописи, ландшафтных садах, чайной церемонии, как раз начавшей распространяться в стране Ямато. Конечно, не всегда эти контакты были безоблачными – так, даже вдумчивый Алессандро Валиньяно искренне удивлялся трепетному, «детскому» восхищению японцев несовершенными, как ему казалось, произведениями их искусства (керамике и т. д.).

Именно в эту пору расцвета надежд Рима относительно будущего христианства в Японии в 1583 году Алессандро Валиньяно и четверо молодых японца из княжеских семейств (Отомо, Омура и Арима) с Кюсю – Ито Мансио, Тидива Мигель, Хара Мартино и Накаура Джулиан – отправились в Рим к папе Григорию XIII. Это беспрецедентное японское посольство в Европу имело своей целью ознакомление с европейской культурой в целом и положением ордена иезуитов в частности. Также князья-христиане с Кюсю были не против установить прямые торговые отношения с Европой, иезуиты же – показать японцам величие и могущество католических держав, а усиливающим свое влияние протестантам – успехи католической миссии на Востоке. За годы пребывания в Европе (1582–1590) юноши были представлены ко двору португальского короля и Папы Римского. Посольство выражало надежду христианской части населения Японии на скорое обращение всей страны. Впрочем, еще до возвращения его участников на родину были изданы первые указы, резко ограничивавшие деятельность христианских миссионеров. И издал их не кто иной, как Тоётоми Хидэёси.

Существует масса версий того, почему вдруг регент (кампаку) и владыка Японии решил порвать с европейцами и их религией и почему этот разрыв был столь внезапным и непоследовательным, ведь первая волна гонений на японских христиан была недолгой. Отечественные, западные и собственно японские историки выдвигают несколько основных возможных объяснений – от изменчивости и непостоянства характера Хидэёси, при всей своей мудрости и политическом чутье склонного к вспышкам неконтролируемого гнева (так, в одном из таких приступов ярости он приказал своему племяннику и наследнику Хидэцугу, обвиненному в измене, совершить сэппуку и уничтожил всю его родню и домочадцев, включая маленьких детей), до интриг среди окружения Хидэёси и возможного противостояния с могущественными князьями Южного Кюсю, уже принявшими к тому времени христианство.

События начала 1587 года, казалось, не предвещали христианству в Японии ничего плохого. Еще в мае предыдущего года в Осака из Нагасаки прибыл очередной высокопоставленный иезуит – падре Коэльо, духовный глава всех миссий на юго-западе Японии. Он и неоднократно упоминавшийся нами Луиш Фруа, выступавший в роли переводчика, удостоились пышного приема у Хидэёси, заявившего, ни много ни мало, что он собирается сделать всю страну христианской. В ходе дальнейших нескольких месяцев Хидэёси завершил покорение Кюсю, кое-где столкнувшись с отчаянным сопротивлением, в том числе со стороны христианских князей Симадзу. Побывав на южном острове, присоединенном к его владениям, Хидэёси обратил самое пристальное внимание на сомнительные или откровенно негативные последствия принятия японцами христианства. Впоследствии они были сформулированы в виде вопросов, которые кампаку задавал князьям Кюсю в личных беседах летом 1587 года. Принуждают ли иезуиты японцев к принятию христианства? Подстрекают ли они свою паству к разрушению синтоистских и буддистских храмов, и если да, то почему? Почему христианство (в отличие от буддизма) не запрещает употребление в пишу мяса дорогих и полезных для крестьян животных – лошади и буйвола, – тем самым способствуя обнищанию крестьян? Почему христианскими князьями преследуются буддистские священники? Правда ли, что португальские пираты обманом и силой захватывают японцев из прибрежных селений и затем продают их как рабов в Китае, Корее и других странах?

Обращает на себя внимание спорный характер обвинений против христиан, выдвигаемых Хидэёси. С одной стороны, все вышеизложенные факты вполне могли иметь место, но с другой – доказать причастность к ним миссионеров не так-то просто. К примеру, им было элементарно невыгодно и опасно поддерживать нелегальную работорговлю своими же прихожанами, не говоря уже о вопиющей аморальности этого занятия. Пункт о мясе животных тоже кажется надуманным, хоть и продиктованным крестьянской сметкой правителя Японии. Так или иначе, но само решение о высылке миссионеров от 25 июля 1587 года было принято (или все-таки представлено специально для иезуитов?) как почти спонтанное. Утром Хидэёси пригласил падре Коэльо в свою временную ставку близ Нагасаки, крайне любезно пообщался с ним, посетил португальский корабль, осмотрев его вооружение и оснастку, и даже разрешил построить церковь в отстраивавшемся после боев городе Хаката. Затем ночью он призвал христианских святых отцов к себе и огорошил их неожиданным указом о запрещении проповедования в Японии и необходимости в двадцатидневный срок покинуть страну. Коэльо пытался протестовать и уговаривать всемогущего диктатора, ссылаясь на невозможность в столь короткий срок выехать из страны, учитывая недостаточное количество кораблей и невозможность быстро оповестить всех миссионеров. Хидэёси был неумолим и в ответ на вопросы о причинах запретов и репрессий привел пункты о мясе коней и быков, попутно обвинив католических миссионеров в неучастии в общегосударственных религиозных церемониях и распрях христиан с буддистским и синтоистским духовенством. При этом Хидэёси совсем не собирался порывать с португальцами вообще – в последнем пункте указа речь шла о том, что все европейские торговцы, желающие остаться, могут сделать это. То есть, образно говоря, изгнанию подлежал крест, но не аркебуза.

Хидэёси не мог не понимать, что многочисленные христианские общины во главе с иностранными священниками не исчезнут – они просто замаскируются под торговые представительства, фактории и т. д., что и произошло в действительности в течение нескольких последующих месяцев. Отсюда возникает интересная гипотеза: а не был ли этот первый указ Хидэёси просто попыткой слегка (и по-японски в несколько театральном стиле) припугнуть обнаглевших, по его мнению, иностранных миссионеров, дабы они не смогли в дальнейшем представлять угрозу для его власти и единства страны, в том числе поддерживая слишком независимых князей Кюсю? Ведь тогда, в отличие от следующей волны запретов 1597 года, особых репрессий к иезуитам применено не было, указ кампаку они, похоже, просто проигнорировали, хотя, возможно, стали действовать более осторожно, многие укрылись во владениях христианских даймё. По крайней мере, документы ордена не показывают сколь-нибудь заметного сокращения числа проповедников в Японии в 1587 году. Наконец, указ 1587 года был обставлен как акт веротерпимости, явно рассчитанный на поднятие авторитета Хидэёси в среде его подданных любого вероисповедания – исповедование христианства «по велению своего сердца», то есть без принуждения со стороны своих князей или иностранных священников, не возбранялось.

Последующее десятилетие ознаменовалось ростом числа новообращенных, к тому же в 1590 году из Европы вернулось упомянутое нами выше японское посольство и с ним – Алессандро Валиньяно и еще 17 миссионеров-иезуитов. В результате переговоров с Хидэёси миссия фактически продолжила работу.

Впрочем, позиции португальских иезуитов в Японии несколько подорвал тот факт, что Португалия во второй половине XVI века переживала не лучшие времена – в 1578 году в битве с марокканцами при Алькасерквивире погиб молодой король Себастьян I (ставший после смерти героем настоящей легенды, похожей на историю о грядущем возвращении короля Артура или Фридриха Барбароссы) – погиб, возможно, сжимая в руках самурайский меч, подаренный ему в 1562 году одним японским князем-христианином с Кюсю. После гибели короля и армии Португалия вскоре была присоединена к Испании, чей монарх заявил о своих правах на португальский трон и на огромную Португальскую колониальную империю. По договору 1580 года, заключенному при посредничестве Папы Римского, страны объединялись под скипетром испанского короля Филиппа II, но при этом португальские колониальные владения и торговые фактории имели и в дальнейшем свою собственную систему управления и администрацию, а за португальскими монахами-иезуитами сохранялось монопольное право на проповедническую деятельность на Дальнем Востоке. Такие же монопольные права имели в этом регионе и португальские торговцы. В 1585 году папа торжественно подтвердил основные пункты этого договора. Впрочем, испанские власти вскоре продемонстрировали свое нежелание мириться с такими невыгодными для великой империи Габсбургов условиями. Первый шаг сделали местные колониальные власти испанского форпоста на Тихом океане – Филиппинских островов, всячески поддерживаемые и направляемые монахами францисканского ордена (главными конкурентами иезуитов), доминиканцами, августинцами и местными купцами. Несмотря на все усилия Валиньяно, стремившегося не допустить испанских францисканцев в Японию, они все же прибыли сюда в 1593 году, заявив, что являются послами испанского короля и не собираются вести проповеднической деятельности. На самом же деле они быстро построили церковь в Киото и монастырь в Осака. Горячие протесты иезуитов ничего не дали – наоборот, в 1608 году Папа Римский официально отменил запрет представителям других орденов заниматься проповедничеством в Японии, после чего сюда хлынули испанские монахи, в основном францисканцы. Отношения между ними и иезуитами резко обострились.

Конечно, можно было бы усмотреть причину произошедшего в, мягко скажем, «нелюбви» иезуитов-португальцев к завоевавшим их родину испанцам, католический фанатизм которых был известен всей Европе. Однако многие исследователи (например, Ф. Роджерс) усматривают здесь более глубокие корни – так, тот же Валиньяно (кстати, итальянец, а не португалец) боялся, что присутствие нескольких орденов в Японии принесет неизбежные распри в борьбе за паству, которые не пойдут на пользу миссий и дискредитируют христианство в глазах японцев – прихожан и властей. Более того, самые талантливые из числа проповедников-иезуитов, многие из которых прожили в Японии не один десяток лет, понемногу научились понимать и ценить необычную и чуждую им поначалу культуру, стали более открытыми к некоторым японским влияниям, более гибкими, менее фанатичными и догматичными в отстаивании своих постулатов. Как оказалось, эти качества почти полностью отсутствовали у испанских монахов и священников, рассматривавших проповедь в Японии как шанс быстро увеличить количество паствы папы на уже подготовленной почве и заработать себе бессмертную славу, не особо церемонясь при этом с методами «обработки» этой самой паствы, обычаи и нравы которой рассматривались как варварские и подлежащие скорейшему «исправлению».

Определенная логика в таких рассуждениях, конечно, есть, хотя вряд ли стоит представлять себе иезуитов толерантными и гуманными просветителями, а их коллег-соперников – беспардонными фанатиками. И те и другие при наличии определенных различий были все же детьми той эпохи, когда европоцентризм (пусть еще и не в крайней форме, запечатленной в бессмертном «Бремени белого человека» Редьярда Киплинга, которое, то есть «бремя справедливости, просвещения, демократии и общечеловеческих ценностей», непременно следует нести лишенным всех этих благ «наполовину бесам, наполовину детям») был само собой разумеющимся понятием для абсолютного большинства образованных европейцев. Впрочем, история ордена иезуитов, к сожалению, все еще малоизвестная широкому читателю, чаще всего ассоциирующему орден Иисуса исключительно с тайными интригами, преступлениями и кознями, доказывает, что иезуиты действительно почти всегда хорошо приспосабливались к окружающей их реальности, везде – от Украины до Японии, от Португалии до Парагвая (где в свое время существовало целое иезуитское индейское государство (!), разрушенное светскими колонизаторами).

В 1594–1597 годах иезуиты и францисканцы плели серьезные интриги друг против друга, вовлекая в них и придворных Хидэёси. Речь шла прежде всего о привилегиях проповедования в новых провинциях в центре и на востоке страны и о том, чтобы одновременно настроить против своих соперников Хидэёси и его окружение. При этом испанские священники совершили грубейшую ошибку – они попытались говорить с японцами с позиции силы, чего никогда не позволяли себе их более прозорливые португальские коллеги, которые, в конце концов, были представителями совсем маленькой страны-метрополии, хоть и владевшей огромной империей. В полном соответствии с довольно распространенными взглядами на всех азиатов как на варваров, уважающих лишь силу и признающими лишь страх, испанские миссионеры в порыве полемики пригрозили японским придворным тем, что могучая испанская армия и флот с Филиппин могут начать вторжение в Японию, причем испанцев поддержат местные христиане-японцы. Осуществления подобных планов и боялись самые дальновидные японские политики, в том числе и сам Хидэёси. Они явно занимались сбором информации, пытаясь (в том числе и с помощью посольств) узнать, насколько их страхи перед чужеземцами, которые, владея смертоносным оружием, могут подвергнуть японцев участи жителей Филиппин (с которыми японцы поддерживали определенные торговые связи), имеют под собой почву.

Конечно, данные разведки не могли быть точными, на их восприятие сильно влияли личные симпатии или антипатии людей из окружения стареющего диктатора (в том числе фанатичных буддистов – врагов христианства, таких как лечащий врач Хидэёси Сякуин Дзэнсо или знаменитый полководец Като Киёмаса), и, вероятнее всего, испанские угрозы были блефом. Япония тех лет – не Филиппины, не Мексика и не Перу, и крайне сложно представить себе какого-нибудь нового Кортеса или Писарро во главе нескольких сотен или даже нескольких тысяч солдат (а больше Испания, занятая постоянными войнами в Европе, не могла бы выделить для гипотетической рискованной дальневосточной экспедиции), завоевывающего страну с населением большим, чем население самой Испании, на защиту которой могли встать сотни тысяч воинов-самураев, знакомых со всеми основными европейскими военными новинками. Однако Хидэёси не мог знать этого наверняка и решил перестраховаться. В конце концов, его сильно разозлил и донос, в котором сообщалось о пьяном португальском моряке, кричавшем с борта корабля об адских муках, ожидающих Хидэёси (уже серьезно болевшего) после смерти, если он не сделает христианство единственной религией в Японии.

Как бы то ни было, Хидэёси в начале января 1597 года в бешенстве приказал запретить исповедание христианства в стране, а также под страхом смерти изгнать миссионеров и прекратить всяческую деятельность иностранных миссий в Японии.

Церкви подлежали уничтожению повсеместно, даймё под страхом казни запрещалось укрывать священников – на сей раз, в отличие от событий десятилетней давности, поблажек не планировалось. В том, что правитель намерен образцово покарать непокорных его воле, вскоре убедились как проповедники, так и жители городов и сел Японии, в том числе главного оплота католицизма – Нагасаки. Даймё-буддисты, дождавшиеся реванша, с радостью разрушали христианские храмы, в том числе в Киото (хотя падре Органтино – единственному – позволили легально остаться в стране), некоторые даймё-христиане начали отрекаться от своей веры или заколебались, их подданным запретили креститься. Репрессивная машина заработала на полную мощность. Было казнено около 80 миссионеров (около половины всех, находившихсях в стране в то время) и немалое число новообращенных японцев. Венцом отвратительной серии доносов, сведения счетов и запугиваний стала печально известная жестокая казнь шести испанских францисканцев, трех португальских иезуитов и 17 японских католиков, схваченных в Киото. Их зверски изуродовали и провезли для устрашения далеко на юг, через города Осака, Хёго, Окаяма и Симоносэки, подвергая пыткам и издевательствам, до Нагасаки, где они были распяты на крестах 5 февраля 1597 года на одной из площадей города. Нагасаки был избран местом показательной расправы именно потому, что воспринимался многими как настоящее «гнездо христианства». Впервые крест – давно известный в Японии символ – стал орудием казни, которым он был на Западе. По легендам, ходившим в среде новообращенных японцев, казненных запрещалось хоронить в течение 80 дней, но все это время тела не разлагались и «походили на спящих ангелов». Впоследствии площадь в Нагасаки, где были казнены 26 христиан, обросла легендами о чудесах, стала местом тайного паломничества японских христиан. Здесь в промежутке между гонениями в начале XVII века даже был сооружен памятный крест, обсаженный деревьями. Сегодня на этом месте находится один из парков многострадального города, ставшего мишенью атомного оружия.

Впрочем, репрессии и на этот раз длились недолго – 18 сентября 1598 года старый, сломленный неудачами своей авантюрной Корейской кампании и, как поговаривали, совсем утративший адекватное восприятие реальности Хидэёси умер, передав власть пятилетнему сыну Хидэёри и регентскому совету из пяти великих даймё – Укита Хидэиэ, Маэда Тосииэ, Мори Тэрумото, Уэсуги Кагэкацу и Токугава Иэясу. Не меньшую роль в это время играли два выдвиженца Хидэёси – Кониси Юкинага и Исида Мицунари, главный враг будущего сёгуна Иэясу. Что интересно – трое из регентов принадлежали к принявшим христианство фамилиям (Укита, Маэда и Мори), хотя и были не из числа самых стойких приверженцев новой веры. Зато таковым точно можно считать Кониси Юкинага, ветерана Корейской кампании, которому прочили великое будущее, в отличие от интригана и не блиставшего на поле боя мастера чайной церемонии Исида Мицунари. По иронии судьбы, Мицукари стал главным военачальником так называемой Западной армии, выступившей под знаменами защиты прав малолетнего Хидэёри против посягательств со стороны самого могущественного из даймё – Токугава Иэясу, собравшего под знамена своей, Восточной, армии также многих известных князей, в том числе и некоторых христиан из родов Курода и Хосокава (именно в ходе этого конфликта погибла упомянутая выше Грация Хосокава). В последовавшей за этим междоусобной войне, завершившейся грандиозной битвой при Сэкигахара 21 октября 1600 года, христианские лозунги не играли заметной роли, хотя обращает на себя внимание значительный перевес в количестве даймё-христиан в стане Западной армии, потерпевшей поражение в результате отсутствия единства в ее рядах и открытого предательства. Между прочим, впервые (но не в последний раз) в истории Японии христианство стало ассоциироваться с делом проигравшей стороны, что обеспечивало ему не только негативное отношение со стороны победителей, но вместе с этим и определенное сочувствие (называемое специфическим японским термином хоганбиики – сочувствие к проигравшему, продиктованное искренностью его помыслов и намерений) – со стороны простых японцев. Впрочем, до окончательной социальной маргинализации христианства и превращения учения Христа в символ отчаянного сопротивления правящему режиму еще оставалось немало лет, и первый сёгун из новой династии Токугава, Иэясу, провозглашенный полноправным правителем Японии в 1603 году, в начале своего правления фактически не применял антихристианские законы Хидэёси (не отменяя их официально), желая заручиться поддержкой всего населения, в том числе и христианского, населявшего остров Кюсю и западную часть Хонсю. При дворе нового сёгуна снова появились португальские и испанские проповедники, причем произошло это, похоже, еще в период борьбы с Западной коалицией князей. Вообще, складывается впечатление, что во время нового витка нестабильности и междоусобиц христианская миссия в определенной степени вернула утраченные в последние годы правления Хидэёси позиции. Этому могла способствовать как симпатия простых японцев, не видевших конца и края раздорам и прислушивавшихся к проповедям чужеземцев, обещавших спасение, так и позиция противоборствующих сторон в гражданской войне, заинтересованных в торговле с «южными варварами».

Как только ситуация в Японии начинала «нормализовываться» во время относительно мирных периодов затишья или же долговременной стабилизации (при Токугава), правительство начинало прибегать ко все более жестким мерам против иностранцев и подрывных учений, к числу которых все увереннее относили христианство. По мере укрепления власти сёгуна и централизации страны был взят курс на самоизоляцию Японии от всего остального мира. Христиане, как представители чужеземной культуры, начали снова подвергаться гонениям. Так было при Хидэёси, то же повторилось и при Иэясу. Знаменем всей антисёгунской оппозиции, жаждавшей реванша за Сэкигахара, стал обделенный Иэясу сын его покойного господина Хидэёси Тоётоми Хидэёри, сплотивший вокруг себя все враждебные Иэясу силы, а центром – построенный его отцом грандиозный замок в Осака (резиденцией же Иэясу стал Эдо – нынешний Токио). Пусть на стороне Хидэёри и не было такого внушительного количества князей, как на стороне Западной армии в 1600 году, он сумел собрать солидное войско в 90 тысяч человек. В его составе были как довольно известные князья (в том числе христиане с Кюсю – Гото Мотоцугу, Кимура Сигэнари), среди них родной брат Ода Нобунага – Ода Юраку, так и огромное число людей, потерявших все с победой Иэясу, – ронинов, потерявших хозяев, мелких князей, лишившихся земли. Среди них было и много христиан, в том числе несколько иностранных священников. Иезуит отец Гирао, бывший свидетелем первой осады Осакского замка войсками Иэясу зимой 1614–1615 годов, писал, что в стане сторонников Хидэёри «было так много крестов, Иисусов и Сантьяго на их знаменах, палатках и прочих военных эмблемах, которые японцы используют при устройстве военного лагеря, что Иэясу должно было тошнить от всего этого». Чтобы разобраться в загадке «тошноты» сёгуна, нам придется вернуться на несколько лет назад.

В целом Иэясу относительно католицизма придерживался примерно той же линии поведения, что и его предшественник, хотя действовал несколько более осторожно, умело сочетая политику кнута и пряника. Прежде всего он резко усилил сбор информации по поводу того, что представляет собой католическая Европа и есть ли альтернативы монопольной торговле и религиозно-культурным контактам с Испанией и Португалией. Его вполне можно понять – недаром первый сёгун новой династии и ныне считается крупным государственным деятелем. Иэясу во многом помог случай (хотя любители исторических закономерностей, безусловно, увидят их и здесь). Этим случаем стало прибытие в Японию голландского корабля «Де Лифде» с английским штурманом Уильямом Адамсом на борту 19 апреля 1600 года. Специально для любителей символических трактовок тех или иных событий скажем, что нос корабля украшала статуя великого европейского гуманиста Эразма Роттердамского (ранее судно называлось в его честь «Эразм», но перед экспедицией на Дальний Восток, организованной голландскими купцами, в ходе которой четыре остальных корабля погибли, единственное уцелевшее судно было переименовано в «Де Лифде» – «Милосердие»).

Головокружительная карьера Адамса в общих чертах известна русскоязычному читателю и зрителю, интересующемуся историей Японии, – в 1987 году на русский язык была переведена небольшая, но очень насыщенная полезной информацией книжечка Ф. Дж. Роджерса «Первый англичанин в Японии», но в основном образ Адамса ассоциируется с главным героем нашумевшего в свое время романа Джеймса Клэйвелла «Сёгун», по которому был снят одноименный телесериал, неоднократно демонстрировавшийся на телеэкранах Украины и России в конце 1990-х годов.

Конечно, Клэйвелл создавал художественное произведение, и поэтому некоторые факты биографии своего персонажа трактовал более чем вольно, но в целом и Адамс в романе, и реальный Адамс (известный также под японским именем «Андзин-сама», т. е. «господин Штурман») сделал невероятную карьеру, став фактически даймё, помощником и консультантом сёгуна Иэясу по европейским делам. Его влияние на принятие решений Токугава Иэясу (и, правда, в гораздо меньшей степени – его сына и наследника Токугава Хидэтада) в отношении иностранцев в Японии и дипломатических контактов со странами Европы было очень заметным.

Читатель, знакомый в общих чертах с политической и религиозной ситуацией в Европе в начале XVII века, безусловно, знает о жестком противостоянии группы протестантских стран во главе с Англией и Нидерландами (столкновение экономических интересов, которых нередко приводило и к англо-голландским конфликтам) с католическим лагерем – Испанией (с Португалией в ее составе), католической частью Священной Римской империи и итальянскими княжествами. Даже не пытаясь распутать клубок религиозных, экономических, политических причин и следствий этого противостояния (ибо это вовсе не является темой нашей книги), мы лишь отметим, что молодые европейские протестантские нации по накалу религиозного фанатизма ничем не уступали «старым» католическим, а по экономическому и военному потенциалу даже начали превосходить их. Неоднозначная фигура Адамса – купца, моряка, пламенного протестанта – стала ключевой для политики Иэясу по сбору информации о далекой Европе. Многочасовые беседы владыки Японии с Адамсом способствовали формированию несколько более адекватного (хотя и по-своему сильно искаженного антииспанской и антикатолической риторикой англичанина) образа Европы в сознании Иэясу и его ближайших приближенных, чем тот, который преподносили им (и их предшественникам) отцы-иезуиты и францисканцы. С интересом Иэясу узнал о том, что Европа не является единой «страной», объединенной властью Папы Римского, что кроме католических стран, склонных к территориальной экспансии и насаждению своей веры, существуют и протестантские государства, заинтересованные в торговле и, в общем, не занимающиеся экспортом религии (а это вполне устраивало прагматичного Иэясу). Эти сведения более или менее не противоречили тому немногому, что Иэясу уже знал, и подталкивали к дальнейшим контактам. В 1613 году в Европу отправилось японское посольство, которое посетило Рим и Мадрид, собирая сведения о европейских странах и их потенциале.

Ддамсу неоднократно доводилось дискутировать с португальскими иезуитами и испанскими францисканцами в Эдо и других японских городах, доказывая перед Иэясу сначала непричастность экипажа своего судна к пиратству (в чем сразу обвинили Ддамса и его команду иезуиты, рассчитывая избавиться от заклятых врагов), а затем и отстаивая свои религиозные и политические убеждения. Монах-иезуит Пасио, обеспокоенный тем, что Адамс будет вести протестантскую проповедь в Японии среди его паствы, писал о своих неоднократных уговорах с целью заставить предприимчивого англичанина и его голландских друзей покинуть страну: «Святой отец обратился к нему [Адамсу. – Д. Ж.] и предложил достать ему и его товарищам охранное свидетельство, дающее право выехать из Японии. Святой отец боялся, как бы они своими разговорами и порочным учением не сбили еще не совсем окрепшие в католической вере души христиан с пути истинного. Однако англичанин отказался от этого предложения, ссылаясь на то, что по многим причинам император [имеется в виду Иэясу. – Д. Ж.] не даст им такого разрешения. Тем не менее он поблагодарил святого отца, который не упустил также случая указать на всю ложность их учения и на правоту католической церкви, подкрепляя свою речь выдержками из Библии. Но он [падре. – Д. Ж.] напрасно тратил время на упрямого еретика, который, не имея специального религиозного образования, но обладая живым умом, пытался защищаться, цитируя те же самые священные источники, которые он, к сожалению, неправильно понимал и интерпретировал. И хотя невозможно было не признать свои заблуждения под напором неопровержимых доводов, приведенных святым отцом, он продолжал упорствовать в невежестве».

Не правда ли, интереснейшая картина религиозного диспута католика и протестанта в присутствии буддиста – владыки нехристианской по сути, хоть и частично христианизированной страны, именно в тот момент, когда решалась ее судьба на ближайшие столетия? Интересно, что сам Адамс вовсе не был фанатиком, и скоро нашел общий язык с иезуитами – хоть это и был язык коммерции. В дальнейшем он даже подружился со многими из них и занимался торговлей с Филиппинами, способствуя налаживанию дипломатических контактов Японии с Испанией и Нидерландами. С 1608 года испанские корабли стали заходить в порт Урага на западе Хонсю, торгуя с Японией, а в 1611 году в страну Ямато прибыла первая испанская дипмиссия во главе с Нуно де Сотомайором и капитаном Себастьяном Вискайно, который имел тайное поручение из Мадрида нанести на карту Японские острова и найти гипотетические острова с месторождениями золота и серебра. Незнание японских реалий вкупе с заносчивостью привело испанских послов к ряду грубых промахов, усугубленных тем, что Адамс, испытывая неприязнь к испанцам, объяснил Иэясу, что последние придерживаются следующей стратегии в покорении мира: засылают в страну миссионеров и затем с помощью войск и местных христиан покоряют страну. Это было как раз то, чего боялся когда-то Хидэёси и что беспокоило Иэясу больше всего.

В 1613 году испанцы отбыли из Японии, ничего не добившись. В том же году Иэясу начал широкомасштабную кампанию по искоренению христианства в Японии. По результатам начавшегося расследования стало ясно, что иезуиты и францисканцы (число первых в Японии в начале правления Иэясу достигло 120, вторых – не менее 30 человек) не только почти полностью контролировали Нагасаки и пользовались поддержкой многих князей Кюсю, но и наладили широкие связи в государственном аппарате сёгуната в центральных районах страны, используя обращение в новую веру и нередко подкуп чиновников, среди которых были и очень высокопоставленные. Не исключено, что Иэясу уже начал видеть некий всеобщий «христианский заговор» против существующей власти в стране. Тем более что христиан было полно в стане его главного противника – Хидэёри, который, как мы помним, спешно укреплял Осакский замок и сзывал под свое знамя – золотой ковш его великого отца – ронинов со всей страны. В результате началась серия репрессий против католиков в Японии. Была произведена чистка госаппарата, откуда изгонялись заподозренные в нелояльности к сёгунскому режиму и приверженности иноземному учению, снова официально объявленному вредным для государства и подрывным. Указ, изданный в июне 1613 года, призывал всех буддистских и синтоистских священников к бдительности и активной деятельности против европейских падре, несущих чуждые стране Ямато порядки и идеи. Вновь были подтверждены запреты времен Хидэёси относительно собраний христиан для богослужений и сооружения церквей. Основной удар пришелся по Нагасаки – этой «обители злого учения». Интересно, что абсолютное большинство запретов исходили не за подписью и печатью сёгуна, а от местных властей, чтобы в случае конфликтов с европейскими дипломатами можно было списать гонения на излишнее рвение местных чиновников. Впрочем, указ 1614 года вышел от имени самого сёгуна. В результате за последние годы правления Иэясу (который умер в 1616 году) число иностранных миссионеров уменьшилось в 3 раза – часть покинула страну, некоторые были казнены, как, например, испанский монах Сотэло, построивший в 1613 году часовню в Эдо и освятивший ее без разрешения сёгуна. Монаха казнили в том же году вместе с 26 его японскими прихожанами в назидание непокорным, дабы никто не смел нарушать законы, изданные новым сёгуном, который, впрочем, и далее не хотел особо афишировать свою личную причастность к гонениям на своих неблагонадежных поданных-христиан.

Однако исследователи этой проблемы редко обращают внимание на тот факт, что гораздо больше японцев-христиан погибло даже не во время собственно гонений, а во время последних грандиозных побоищ, потрясших страну самураев, – двух осад Осакского замка в 1614–1615 годах и трагического крестьянского восстания в Симабара в 1637–1638 годах. Правда, они, как и отважная Грация Хосокава, погибали с крестом в одной руке и мечом – в другой, и с верой в Царствие Небесное, впрочем, лишаясь возможности стать официально признанными мучениками католической церкви, коими она считает только погибших без оказания сопротивления. Две кампании под Осака, зимняя и летняя, стали странной смесью обреченного героизма, верности, предательства, глупости и коварства, проявленными обеими сторонами. Апофеозом стала битва 2 июня 1615 года при Тэннодзи (едва не выигранная сторонниками Хидэёри, которым уже нечего было терять) и последующее взятие замка войсками Иэясу. Сёгун мог быть доволен – одним махом ему удалось разделаться со всеми своими основными противниками, включая Хидэёри и его матерью Ёдогими, покончившими с собой. Головы мятежных ронинов были насажены на колья вдоль дороги от Киото до Фусими.

Конечно, мы не знаем и никогда не узнаем, что произошло бы в случае победы Хидэёри, особенно с христианством в Японии, но с тех пор католическое учение стало превращаться из уважаемого в среде самурайской элиты в периферийное – социально и географически. Оно становилось учением, которого придерживались те, чьи мотивы принять его были далеки от осязаемой материальной и политической выгоды (крестьяне, часть горожан, ронины). Более того, вполне реальной причиной столь долгой и трагической агонии католицизма в Японии, затянувшейся на несколько десятилетий после окончательного взятия сёгунатом курса на закрытие страны и искоренения иноземных учений, нам видится… как раз специфика японского менталитета. Часто именно гири, чувство долга – детей перед родителями и наоборот, вассала перед господином, отдельного человека перед общиной, – характерное далеко не для одних только самураев, заставляло многих японцев упорно держаться за религию, презираемую и гонимую их правительством и даже (все более и более) большинством их сограждан. Конечно, современные католические авторы скорее видят в многочисленных актах религиозного мученичества сугубо христианский момент верности учению Христа. «Христианство наложило глубокий отпечаток на культуру Японии. Услышавший однажды Благую Весть Христа вряд ли сможет забыть о ней, даже сознательно изгоняя ее из своей жизни», – писал, к примеру, католический историк Ю. Дремлюг.

Альтернативный взгляд представлен, например, в уже упоминавшейся нами новелле Акутагава «О-Гин». Героиня новеллы, тайная христианка, устоявшая перед пытками и приговоренная к сожжению, в последний момент отрекается от своей веры, сознательно жертвуя возможностью попасть в рай, ибо тогда она не сможет встретиться со своими уже умершими родителями-буддистами, которые, без сомнения, попали в христианский ад! В силу подобной же логики многие потомки японцев-христиан упорно продолжали оставаться стойкими приверженцами этой религии и в дни жестоких гонений. Например, мы знаем, что все ронины – военные руководители Симабарского восстания – когда-то были вассалами дона Антонио, Кониси Юкинага и, вполне возможно, христианами именно «из чувства благодарности господину». Отсюда же – мученичество целыми семьями, реже – целыми общинами…

Конечно, общее число христиан в 1610-1630-х годах резко пошло на убыль. В стране не осталось открытых его приверженцев среди даймё или высшего самурайства. Преемники умершего через год после взятия Осака Иэясу – сёгуны Токугава Хидэтада (правил до 1623 г.) и Токугава Иэмицу (годы правления 1623–1651) – усилили общий курс на сознательную изоляцию Японии от всего остального мира и прежде всего от «опасных» европейских влияний (политических, экономических и культурно-бытовых). В рамках программы «бамбукового занавеса» важную роль сыграло сужение всяких контактов с иностранцами до исключительно торговых, и то только с англичанами и голландцами (заслуга Адамса!), запрет на поездки японцев за границу, строгий запрет на всяческую миссионерскую деятельность и борьба с христианством в среде самих японцев. Заметим, что какими бы жестокими и бесчеловечными ни были меры сёгуната по преодолению последствий христианизации Японии, они часто копировались с европейских же образцов! Так, именно европейская практика сжигания еретиков на кострах подсказала сёгунскому правительству это вид казни – в 1622 году, в «году мученичества», как назван этот пик репрессий в документах дальневосточных католических миссий, 30 католиков-японцев, упорствовавших в своей вере, были обезглавлены, а 25 – сожжены (среди них девять иностранцев). Английский купец Ричард Кокс, протестант, ставший свидетелем казни в Нагасаки, писал: «Среди них были дети пяти или шести лет вместе со своими матерями. Обнимая детей, женщины кричали: «Иисус! Прими наши души!» Много христиан томилось в тюрьмах, ожидая близкой смерти». По данным католических миссий, с 1616 по 1629 год в Японии было казнено 750 человек, а несколько тысяч умерло в тюрьмах от пыток и плохого обращения.

Впрочем, некоторая непропорциональность этих цифр общему числу крещенных за предшествующие десятилетия японцев позволяет с определенной долей уверенности утверждать, что репрессии относительно христиан в это время все же были достаточно избирательными, а не массовыми, иначе они затронули бы десятки тысяч. Целью сёгуната было запугать, заставить повиноваться, но не уничтожить всех японских христиан физически. Отсюда – предельно жестокие формы казни, их публичность, выбор места (главные города, места наибольшей концентрации христианского населения) и т. д. В 1640 году (уже после восстания в Симабара, о котором речь пойдет несколько ниже) режим сёгуната скопировал даже европейскую систему «священной инквизиции», не только поощряя доносы и поиск тайных христиан и скрывающихся миссионеров, но и основав специальную религиозную организацию «Сюмон Аратамэ» («Врата очищения») – во многом в противовес иезуитскому ордену. Буддистские священники из этой организации должны были следить за очищением столицы страны Эдо от христианского учения (в виде его сторонников, символов, литературы и т. д.). Подобные же организации по приказу сёгуна должны были организовать и все даймё страны во владениях своих кланов (которых было до 200). Впрочем, некоторые из князей, вроде неоднократно упоминавшегося Хосокава Тадаоки, на вопросы недругов и чиновников сёгуната о том, есть ли в их владениях христиане, имели достаточно мужества и уверенности в себе, чтобы ответить: «Не знаю, знаю лишь, что все мои подданные – надежные и верные люди». Для тех, кто хотел доказать свою лояльность режиму, был придуман особый обряд фумиэ, суть которого заключалась в топтании ногами изображения Иисуса Христа. Желающих снять с себя подозрения было достаточно, и ремесленники даже поставили изготовление писанных маслом икон именно для этой процедуры буквально на поток. Нередко отрекающиеся от иноземной веры японцы должны были произнести следующую, поразительную по своей сути, клятву: «На протяжении многих лет мы были верующими христианами. И все же мы поняли, что христианская религия есть религия зла… Таким образом, мы подтверждаем это заявление в письменном виде перед вами, досточтимый магистрат. Никогда более не отойдем мы от нашего отречения, даже в самом тайном уголке сердца. Если же когда-нибудь нас посетит пусть самая ничтожная мысль, да покарает нас Бог-Отец, Бог-Сын и Бог Дух Святой, Святая Мария, все ангелы и святые. Да откажемся мы ото всей милости Божьей, отринем все надежды, подобно Иуде Искариоту, став посмешищем для всех людей, не вызывая ни у кого ни малейшей жалости и умерев наконец жестокой смертью и претерпев все муки адовы без надежды на спасение. Такова наша христианская клятва…» В этом тексте прежде всего поражает то, что отрекавшихся заставляли клясться именами тех, от кого они якобы добровольно отказывались, – это говорит о том, что правительство сёгуната рассматривало христианство не как фальшивую, ложную или бессильную, но именно как вредную для Японии религию! В случае отречения христианин мог рассчитывать на помилование, а вот потомки казненных на протяжении жизни семи поколений находились под особым надзором чиновников сёгуната. Каждый год они обязаны были приходить в определенный буддистский храм и отрекаться от Христа.

Кстати, напомним, что на другом конце планеты в это же самое время единоверцы мученически гибнущих в Японии ни в чем не повинных католиков, служители церкви и святой инквизиции в Испании массово казнили еретиков, не желавших отречься от своих убеждений, крещеных евреев и мавров, заподозренных в отречении от христианства. Более того, португальский иезуит Дуарте Корреа, подвергнутый пыткам и сожженный в августе 1638 года в Омура, оставил нам дневник с описанием Симабарского восстания, посвятив его… Генеральному инквизитору Португалии Франсиско де Кастро!

Вышеупомянутое восстание на полуострове Симабара и островах Амакуса неподалеку от Нагасаки стало последней, запоздалой судорогой агонии католицизма в Японии в XVII веке. Многое свидетельствует о том, что социальные причины, в том числе непомерное угнетение крестьян местными феодалами (среди которых попадались откровенные садисты вроде даймё Мацукура, подвергавшего крестьян пыткам и казням с целью выжать из жителей этого каменистого бедного района Японии дополнительные налоги и покончить с христианством, варя заподозренных в горячих источниках), были основной причиной массового выступления отчаявшихся людей, которым угрожала голодная смерть. Если бы не это, то вполне возможно, что внешнее отречение и тайное исповедование христианства имели бы место здесь в той же мере, что и повсюду на Кюсю. Но слишком ретивые чиновники сёгуната в данном случае явно перегнули палку, результатом чего стало небывалое в истории Японии массовое восстание крестьян под христианскими лозунгами. Как бы ни пыталось правительство задним числом приписать факт начала восстания проискам чужеземных миссионеров, оно не смогло схватить ни одного из них – по той простой причине, что, как заметил современный американский японист Айвен Моррис, «восстание в Симабара было чисто японским делом».

По сути, добавим мы, хотя невероятный героизм повстанцев, безусловно, подпитывался легендами о скором конце ненавистного режима, конце, который принесет справедливый христианский Бог и

Далее в этой поэме, написанной, по преданию, популярным в среде японских тайных христиан португальским иезуитом за 25 лет до событий в Симабара, говорилось о том, что три учения (буддизм, конфуцианство и синто) будут заменены Единым (т. е. христианским). Многие отчаявшиеся японцы верили, что это станет предвестием неких апокалиптических событий, а возможно – и Страшного суда. И недостатка в его предвестиях не было – в 1637 году на Кюсю бушевали пожары, в небе видели странное красное свечение, но главное – внезапно осенью расцвела сакура!

И юноша шестнадцати лет, которого многие считали воплощением Иисуса, тоже явился. Звали его Масуда Токисада, но в истории он известен как Амакуса Сиро (Сиро – то есть «четвертый сын» – с островов Амакуса), и был он сыном бедного самурая, служившего когда-то великому христианскому даймё Кониси Юкинага, а затем ставшего деревенским старостой. Отец Амакуса Сиро (далее мы будем называть этого юного трагического персонажа именно так) – Масуда Ёсицугу, мало того что был христианином, так еще и занимался смертельно опасным проповедничеством в Нагасаки и на островах Амакуса, причем в это дело были посвящены и его дети – дочь Регина и сын Сиро. Именно о Сиро, научившемся читать уже в четыре года, с раннего детства начали рассказывать, что он способен совершать разнообразные чудеса – к нему (как к великому Франциску из Ассизи) слетались дикие птицы, его видели ходящим по воде «аки посуху» и т. д. Эти и многие другие образы, творчески заимствованные из христианских сборников легенд о святых, имели немалый успех в среде ужасающе бедных, угнетенных, отчаявшихся крестьян-христиан южного Кюсю. Слава о появлении нового пророка, которого многие начали считать едва не воплощением самого Дэусу, распространились с потрясающей быстротой. В 12 лет Сиро стал слугой китайского торговца в Нагасаки, затем он какое-то время прислуживал влиятельному самураю из дома Хосокава (фамильные архивы этого рода содержат описание больших способностей, которыми был наделен юноша – и это несмотря на то, что князь Хосокава стал одним из главных руководителей подавления восстания в Симабара). Где-то в это же время Сиро был тайно крещен, получив при крещении имя Хиэронимо (Иероним). Многие исследователи полагают, что роль Амакуса Сиро в последующих событиях ограничивалась духовным лидерством, ведь юноша был совершенно не осведомлен в военном деле. Он был Тэндо (Дитя Небес), а в бой крестьян вели его отец и еще пять-шесть ронинов, неплохих организаторов и военачальников. Восстание было достаточно хорошо подготовлено – его организацией занимались старосты деревень, хотя основную массу восставших составляли все же крестьяне-бедняки. Все это подтверждает гипотезу о непомерно жестокой и неразумной эксплуатации этого региона сёгунским правительством, в результате чего стала возможной такая солидарность различных социальных групп крестьянства юга Кюсю.

В декабре 1637 года восстание в селах Симабара и островов Амакуса началось, причем во многом преждевременно – планы заговорщиков выдал предатель. Власти арестовали всю родню Сиро Амакуса, кроме его самого и его отца (впоследствии сёгунская администрация безуспешно пыталась шантажировать этим лидеров восстания, а после его подавления все родные и близкие Сиро были казнены). Сложно сказать, насколько серьезными могли быть надежды восставших на помощь иноземцев, – скорее всего, тут мы имеем дело с пропагандой властей. Повторяем – ни один падре или какой-либо другой «южный варвар» участия в восстании в Симабара не принимал.

Число восставших в декабре 1637 года крестьян составило около половины населения Симабара – примерно 40 тысяч человек. После некоторого первоначального успеха, когда ведомые ронинами крестьяне сумели расправиться с ненавистными управляющими поместий и даже разбить несколько самурайских отрядов, они создали свою военную организацию с главнокомандующим Амакуса Сиро, начальником штаба, капитанами и т. д. Не сумев взять Симабара и Нагасаки и понимая, что присоединения горожан к восстанию ждать не доводится, повстанцы покинули острова Амакуса и укрепились в старом заброшенном замке Хара на юге полуострова Симабара. Сюда собрались, по разным данным, от 20 до 50 тысяч человек, из них до 12 тысяч мужчин, способных носить оружие. Среди них было совсем немного самураев-ронинов – по подсчетам А. Морриса, до 200. Скорее всего, это были бывшие самураи князей-христиан, погибших в боях с сёгунатом в предшествующие годы, сторонники Кониси, Хидэёри и т. д.

Повстанцы явно декларировали христианский характер восстания – в конце концов, они впервые за долгое время могли открыто и гордо исповедовать избранную ими религию. Заново укрепленный замок Хара был весь увешан крестами, распятиями, образами святых и белыми знаменами с христианской символикой. Фактически крест стал опознавательным знаком повстанцев – все лодки, перевозившие припасы и самих восставших, имели маленькое распятие, прикрепленное к рулю.

Власти реагировали настолько быстро, насколько позволяло состояние дорог. Уже в январе фактически спровоцировавший восстание своей бессмысленной ретивостью и жестокостью даймё Мацукура отбыл из столицы в свою провинцию с войсками для подавления восстания, размах и характер которого он поначалу недооценил. Верховным главнокомандующим карательными войсками был назначен Итакура Сигэмаса. К февралю 1638 года он сосредоточил у замка Хара до 100 тысяч самураев, тяжелую артиллерию и флот – огромные силы, которые должны были быстро справиться с мятежом. Опустошив деревни Симабара и Амакуса, уничтожив всех, кто не ушел в замок Хара (в том числе маленьких детей), Итакура не добился желаемого – вместо того чтобы испугаться, «подлая чернь» еще больше обозлилась и решила стоять насмерть. Интересно, как сами повстанцы мотивировали свое поведение и причины, вынудившие их восстать, – в письмах, прикрепленных к стрелам, которые часто посылались из замка в лагерь осаждающих, речь шла сугубо о христианских мотивах: невозможности ранее свободно исповедовать христианство, надежде попасть в рай, защищая свою веру, и приверженности своему Пророку, Посланнику Небес Амакуса Сиро, власть которого – не от мира сего и выше власти сёгуна. Такая трактовка знаменитого «Богу Богово, а кесарю – кесарево» не могла не беспокоить власти, решившие преподать урок всем японцам, прежде всего тайным христианам, неимоверно жестоко подавив восстание в Симабара. Восставшие же, прекрасно понимая, что их ждет, по нашему мнению, намеренно не писали об экономических причинах восстания, также сыгравших немалую роль. Готовясь к славной смерти, вряд ли стоило говорить о рисе и налогах.

Решение отступить в замок Хара означало одно – восставшие надеялись только на помощь Небес, осознав невозможность победы и намереваясь подороже продать свои жизни. И это им удалось, несмотря на чудовищное неравенство сил. В первый день японского нового года, 14 февраля 1638 года, восставшие отбили массированный штурм войск сёгуната и достигли небывалого успеха, убив главнокомандующего Итакура. Следующий командующий, князь Мацудайра, мобилизовал колоссальные силы, и к марту замок Хара осаждали от 150 тысяч (по более умеренным оценкам) до четверти миллиона человек, которые вскоре начали страдать от недостатка провианта. Ни уговоры, ни провокации, ни голод, начавшийся в замке Хара к апрелю, не могли заставить восставших сдаться. Попытки вылазок из замка успехом не увенчались, как, впрочем, и обстрел замка правительственной артиллерией, и засылка в замок ниндзя. Сёгун в отчаянии даже обратился к голландцам, имевшим право торговать с Японией, и голландский капитан Кукебакер, похоже, вовсе не желавший войти в историю как пособник убийц христиан (пусть даже и нелюбимых им «папистов», католиков), для проформы сделал со своего корабля несколько бортовых залпов по замку Хара, что особо не повлияло на ход боевых действий. В конце концов 12 апреля начался общий штурм. Он был долгим и кровавым, продолжаясь целых два дня – дольше, чем большинство великих битв в истории Японии. Голодные повстанцы, у которых закончился запас стрел и пороха для аркебуз, отбивались яростно. В последние часы великой осады матери бросались в огонь вместе с детьми, мужчины совершали самоубийства или бросались на мечи врагов. Вряд ли поведение этих героев было сродни христианскому непротивлению злу насилием, но умирали-то они с возгласами «Сантьяго!», «Дзэсусу Кирисуто!» и «Санта Мария!». Даже даймё, участники подавления восстания, отмечали в своих дневниках, как поразил их героизм крестьян, умевших умирать не менее достойно, чем самые отважные самураи…

15 апреля все было кончено. Десятки тысяч голов были представлены чиновникам сёгуната в качестве доказательства победы. Не уцелел никто, кроме бывшего иконописца, друга Амакуса Сиро по имени Ямала Эмонсаку, вовремя перебежавшего в лагерь врага. Сам Сиро погиб, причем существуют десятки версий того, как это произошло. Его голова была опознана и выставлена в Нагасаки.

Фактически восстание в Симабара не привело к улучшению положения крестьян (хотя самые жестокие методы выколачивания налогов и были упразднены), но главное – это было последнее крупное выступление против режима Токугава до самого XIX века. Основная масса отчаянных крестьян-христиан погибла, уцелевшие затаились, часто формально отрекаясь от веры. Вскоре число арестов христиан резко снизилось, что в условиях расцвета всеобщего доносительства могло означать только резкое снижение числа христиан. На Кюсю массово строились синтоистские и буддистские храмы, велась слежка за подозрительными. В конце 1650-х годов близ Нагасаки были осуществлены последние массовые аресты тайных христиан – власти арестовали около 600 крестьян, из которых около 500 были казнены или умерли в тюрьме, а 99 отреклись и были отпущены на свободу. Впрочем, отдельные семьи тайных христиан существовали на Кюсю и гораздо позже – вплоть до отмены антихристианских законов в эпоху Мэйдзи. Так, уже в 1865 году в районе Нагасаки местные власти выявили около 100 тайных христиан, большинство из которых отреклись после пыток от своей веры. Фактически до нового «открытия» Японии в XIX веке христианскую веру пронесли из поколения в поколение члены тайных общин.

После Симабарского восстания сёгунат ужесточил и политику сакоку – закрытости страны, казнив в 1640 году экипаж португальского корабля из Макао, прибывшего в Японию для возобновления торговых контактов. Отныне торговать со страной Ямато позволялось только голландцам, и то в очень ограниченных масштабах и только через порт Нагасаки. Португальским властям в Макао было послано грозное предупреждение: «Даже если сам король Фелипе, или даже сам христианский Бог, или великий Будда нарушит запрет, они заплатят за это своей головой!»

Самим же японцам еще в 1633 году было запрещено покидать пределы страны. Запрещалось возвращаться на родину всем проживавшим к тому времени за границей. После начала антихристианских гонений тысячи японских христиан устремились за пределы страны. Волна эмиграции была направлена на юго-восточную Азию: на Филиппины, Яву, Тайвань. К 1635 году в этом регионе проживало уже от 80 до 100 тысяч японских католиков. Несмотря на жесточайшие запреты, христианское влияние проникало в Японию и в период самоизоляции. Христианская литература попадала в Японию в основном из Китая, где ее переводили на китайский язык, а затем нелегально доставляли на Японские острова через мелких китайских торговцев. Переводами занимались знаменитые католические миссионеры-иезуиты: Маттео Риччи в Пекине и Жюль Алени в Фудзяне. Литературы было так много, что в 1630 году в Нагасаки было учреждено специальное ведомство, следившее за ее изъятием и уничтожением.

Несмотря на уничтожение всего, что хоть как-то было связано с христианством, сохранились произведения искусства на евангельскую тематику, до наших дней дошли песни и баллады, воспевающие подвиги японских мучеников за веру, особенно Амакуса Сиро, ставшего настоящим символом сопротивления режиму сёгуната. В буддистском храме в Такаяма до сих пор хранится портрет юного бунтаря, написанный, как ни удивительно, еще в конце XVIII – начале XIX века. Сиро изображен в изящном португальском воротнике, с золотым распятием и… самурайским мечом. Образ Амакуса Сиро – искреннего юного вожака бунта, терпящего поражение, до сих пор востребован и популярен. Есть даже песня о нем и о Симабарском восстании, написанная после Второй мировой войны. Правда, собственно христианство, понятно, как раз не так уж притягательно для новых почитателей Сиро. Некоторое влияние христианства испытал на себе и японский театр.

Второй период распространения христианства в Японии начался во второй половине XIX века. С этим периодом связана активность на архипелаге европейских стран и США, которые в 1854 году заставили японцев подписать договор «о мире и дружбе». С одной стороны, договор стал началом «открытия» Японии для мира, а с другой – поначалу негативно сказался на экономике страны, так как западные страны, в первую очередь США, получили значительные преимущества в торговле. Так что новая волна христианизации в Японии опять-таки оказалась связанной с торговлей. Американцы привезли с собой протестантских миссионеров, которые сразу стали строить свои церкви и проповедовать. Одновременно с американской миссией летом 1853 года в Нагасаки прибыла русская эскадра под командованием вице-адмирала Путятина, который привез предложение об официальном установлении торговых отношений (которые, кстати, еще с XVII века нелегально велись между жителями Южных Курил, Сахалина и Хоккайдо).

С 60-х годов XIX века отношения Японии с Западом становятся регулярными. Благодаря международным выставкам в Лондоне и Париже в 1862–1863 годах японская культура получила всемирное признание, став основой для нового течения в европейском искусстве – модерна. С этого времени христианские миссии в Стране восходящего солнца приобрели более направленный социальный характер и к христианам стали относиться терпимее.

Сейчас для исповедания христианства в Японии, естественно, нет никаких препятствий. Фактически менее 1 % населения Японии, немногим более миллиона человек, исповедуют христианство – то есть примерно столько же, сколько и в XVI веке. В числе современных японских христиан есть и приверженцы православия, зерно которого было заронено в конце XIX века святым Николаем Японским. Впрочем, число православных не превышает 30 тысяч человек. Наиболее эффективно действовали и действуют протестанты. Англиканская, баптистская и пресвитерианская церкви опережают католическую и православную по числу паствы, которая составляет почти половину всех христиан Японии: 440 тысяч человек, 800 приходов и 16 епархий.

Интересно, что центром распространения католицизма остается Нагасаки – здесь построен самый крупный в Японии собор Мира Христова. Однако и сегодня, как отмечают современные католические публицисты, «миссия сталкивается с многочисленными предрассудками, культивировавшимися японским правительством на протяжении 200-летнего периода самоизоляции». Впрочем, некоторые из них все же говорят о том, что, «несмотря на все трудности, японская католическая община с оптимизмом смотрит в будущее, и, возможно, Страну восходящего солнца когда-нибудь будут считать христианским оазисом в Азии».

Сосредоточившись на социальной сфере и образовании, католики в сегодняшней Японии помогают обездоленным и лишенным средств к существованию, а также создают свои школы и даже университеты, которые пользуются довольно большой популярностью. «Христиан уважают в Японии за уровень и качество их образования», – говорит Тосиаки Косо, католический священник и профессор токийского иезуитского университета «София». Государственные деятели и крупные предприниматели нередко предпочитают отдавать своих детей в католические школы и университеты. Для многих японцев европейское образование позволяет открыть для себя новые ценности, характерные для Запада, например интерес к личности в сочетании с традиционным для японцев предпочтением к коллективным интересам. Это дает современным японцам значительное преимущество перед европейцами, которых, кстати, в Японии нередко считают слишком замкнутыми на своих традициях. Охотно воспринимая все новое, они бережно сохраняют свою культуру и свою религию. Впрочем, и сегодня христианство в Японии продолжает восприниматься как иностранная религия. Оно не может претендовать на место, занимаемое синтоизмом, буддизмом или даже конфуцианством.

И все же, вправе спросить читатель, почему при очень неплохих стартовых позициях, ошеломляющих начальных успехах и непростой дальнейшей судьбе христианство (в его католическом варианте) все же не стало в Японии основной или хотя бы широко распространенной религией и была ли альтернатива тому ходу событий, который изложен в этой главе? Пожалуй, доля загадочности и даже случайности здесь все же присутствует – не зря наша книга посвящена великим загадкам истории страны Ямато. Кто с уверенностью может сказать, что движет историей? Целенаправленная Божественная сила? Некие экономические, политические, ментальные закономерности? Воля великих людей? Географический фактор? Сочетание всего, перечисленного выше? Или хаотичный набор случайностей? Что было бы, если бы Нобунага стал христианином и завершил бы объединение страны или Кониси Юкинага со своими союзниками выиграл битву при Сэкигахара? Или раздробленность в Японии просто затянулась на более долгий срок? Ждали бы в этом случае страну завоевание и колонизация западными странами под прикрытием христианских лозунгов – то, чего так боялся сёгунат Токугава? Или Южная Япония стала бы аналогом христианизированного французами Южного Вьетнама? Мы не можем дать однозначного ответа на эти вопросы.

«Успешной христианизации Японии в XVI–XVII веках, проводимой талантливыми и Боговдохновенными отцами церкви, помешали репрессивные меры японского правительства, без сомнения, наущаемого Князем тьмы. Вот уже несколько веков христианский мир является удивительно способным к развитию, творчеству, нахождению выходов из системных кризисов, умению осознавать ошибки и перестраиваться. Японский же «особый путь развития» завершился непреодолимым системным кризисом, в котором находится сегодня экономика этой страны и ее общество в целом», – скажет не без тени жалости историк-католик.

«Миссионеры были, по сути, орудием западных государств, чьи цели на Востоке были весьма далеки от духовного сближения. Прагматичные японцы уважали католиков до тех пор, пока не поняли, к чему может привести излишнее доверие. Вряд ли японцы боялись влияния католичества на свою жизнь. Сама структура японского общества, главенствующая роль в котором отводится группе, общине, а не индивиду, не приспособлена для христианства, прагматический ум японцев не склонен к абстрактно-мистическому христианскому учению», – возразит ему приверженец социальной истории, претендующий на понимание особенностей японского менталитета.

«Все дело в том, что в окончательном военно-политическом раскладе действующих лиц в начале периода Эдо (Токугава) большинство южных князей-христиан оказалось на стороне проигравшей коалиции. Вот если бы страну объединили, к примеру, христиане Арима или хотя бы Симадзу…» – не без меланхолии отметит военный историк старой закалки, с гордостью поглядывая на раритетный самурайский клинок на стене своего рабочего кабинета и втайне продолжая верить в то, что на самом-то деле историю творят не болтуны-политики или наемные писаки, а воины.

«Христианство было лишь лозунгом людей, сражавшихся за свое социальное освобождение от пут феодализма и репрессивной системы! Тогда они не смогли победить, но мы продолжаем их дело сегодня. Да здравствуют свобода, равенство и братство!» – прокричит пылкий приверженец левых убеждений, возвращаясь с митинга, на котором, конечно, жгут уже не изображения сёгуна Токугава, а куклы Джорджа Буша и Билла Гейтса – символов глобализации и власти над Человеком еще более всеобъемлющей и могущественной Системы, чем та, которая существовала в Японии триста лет назад.

«Чушь! Антихристианские законы при всей их жестокости и бесчеловечности спасли Японию от иноземного порабощения, дали возможность следовать собственным самобытным путем, не дали привиться на земле Ямато идеологии рабов и трусливых пацифистов, растлевающему души учению, чуждому японскому духу (ямато-дамасии). Европейцы-католики пристально следили за политической жизнью Японии, которая оставалась раздробленной, что было им выгодно. Поэтому они поддерживали феодалов, выступающих в оппозиции к централизованной власти. Однако японцы не хотели, чтобы их постигла участь Филиппин, завоеванных Испанией. Поэтому в Японии запретили исповедовать христианство», – выпалит с ходу сторонник крайне правых взглядов, ревнитель японских традиций.

Хвала Аматэрасу, сегодня вдумчивый читатель уже не требует от автора прочитанной им книги невозможного – объяснить все-все загадки и дать ответы на все-все вопросы. Поэтому скажем – каждый из перечисленных нами выше небезразличных к истории Японии людей может оказаться прав. Что касается скромного мнения самого автора, то оно в чем-то созвучно идее, талантливо озвученной его любимым японским писателем, неоднократно цитировавшимся уже в этой главе Акутагава Рюноскэ.

Собственно, вся новелла «Усмешка богов» является попыткой дать ответ на те же вопросы, которые мы поставили перед собой. Герой новеллы – известный уже читателю нашей книги падре Органтино, проповедующий в Осака во времена Хидэёси. От имени досточтимого падре автор пишет: «Живя здесь, в Японии, я понемногу стал понимать, как тяжела моя миссия. В этой стране и в горах ее, и в лесах, и в городах, где рядами стоят дома, везде сокрыта какая-то странная сила. И она исподволь противится моей миссии. Если бы не это, я не впадал бы в беспричинное уныние. А что это за сила, я не понимаю. Но как бы то ни было, эта сила, словно подземный источник, разливается по всей стране. Сокруши эту силу, о милосердный, всемилостивый Боже! Не знаю, может быть, японцы, погрязшие в ложной вере, никогда не узрят величия парайсо [от японизированного лат. Paradisum – рай. – Д. Ж.]. Из-за этого мукой мучаюсь столько дней. Ниспошли своему слуге Органтино мужество и терпение…» Далее падре воочию увидел знаменитую сцену из японских мифов, связанную с явлением в этот мир богини Солнца Аматэрасу и буйной радостью прочих богов-ками и духов синто, представших в облике толпы «мужчин и женщин непривычного вида, с нанизанной на нитку яшмой вокруг шеи. Они наливали друг другу сакэ, плясали, смеялись и веселились». Когда Аматэрасу выглянула из грота, все боги и духи закричали: «Всюду, куда ни посмотришь, твои горы, твои леса, твои города, твои моря! Нет никаких новых богов! Все твои слуги!»

Идея необычности хода разных культурных процессов на японской почве ярко выражена в разговоре потрясенного увиденным Органтино с неким старцем – духом страны Ямато. «Ты явился, чтобы распространять веру в Небесного Царя? – спокойно заговорил старик. – Может быть, это и не дурное дело. Но даже если Дэусу и придет в эту страну, в конце концов он будет побежден.

– Я думаю, над Дэусу никто не может одержать победы, – ответил Органтино.

– Но надо считаться с действительностью. Послушай. Издалека в нашу страну пришел не только Дэусу. Из Китая сюда пришли Конфуций, Мэнцзы, Чжуанцзы, да и сколько еще других мудрецов. А ведь в то время наша страна только родилась. Мудрецы Китая, кроме учения дао, принесли шелка, яшму… и много других вещей. Они принесли нечто более благородное и чудеснее, чем яшма, – иероглифы. Но разве благодаря этому Китай смог подчинить нас? Посмотри, например, на иероглифы. Ведь не иероглифы подчинили себе нас, а мы подчинили себе иероглифы… Не то наш язык мог бы стать китайским. Мудрецы Китая привезли также в нашу страну искусство каллиграфического письма. Кукай, Косэй, Дофу, Сари – я постоянно навещал их тайно от людей. Образцом им обычно служила китайская каллиграфия. Однако их кисть всегда рождала новую красоту. Их знаки как-то незаметно стали знаками не Ван Сичжи и Чжу Суйлина, а японскими. Наше дыхание, как морской ветер, смягчило даже учение Конфуция и учение Лаоцзы – дао…

Органтино тупо поглядел на старика. Ему, незнакомому с историей этой страны, при всем красноречии собеседника, половина сказанного осталась непонятной.

– После мудрецов Китая к нам пришел из Индии царевич Сиддхарта. Но и Будду постигла такая же судьба… Хочу лишь сказать, что хотя такие, как Дэусу, в нашу страну и приходят, но никто нас еще не победил… Наша сила не в том, чтобы разрушать. Она в том, чтобы переделывать.

– В самом деле, ваша сила в том, чтобы переделывать? Но так не только у вас. В любой стране… например, даже злые духи, считающиеся богами Греции…

– Великий Пан умер. Но может быть, и Пан когда-нибудь воскреснет? Однако мы пока живы… Пусть сила переделывать есть не только у нас, все равно нельзя быть беспечным. Даже больше, именно поэтому тебе надо быть настороже. Ведь мы – старые боги. Мы, как и греческие боги, видели рассвет мира.

– Но Дэусу должен победить, – Органтино упорно повторял то же самое.

Старик постепенно перешел на шепот:

– Может статься, что Дэусу сам превратится в аборигена нашей страны. Все идущее из Китая и Индии ведь стало нашим. И все идущее с Запада тоже им станет. Мы живем в деревьях. Мы живем в мелких речонках. Мы живем в ветерке, пролетающем над розами. В вечернем свете, упавшем на стену храма. Всегда и везде. Будь настороже. Будь настороже…

Сошедший с ширм падре Органтино из храма Намбандзи, – нет, не только Органтино. Рыжеволосые люди с орлиными носами, волочащие полы сутаны, из зарослей лавра и роз, залитых сумеречным светом, возвратились на прежнее место. На старинные, уже три века хранящиеся ширмы с картиной, изображающей вход в бухту корабля «Южных варваров». Прощай, падре Органтино! Ты теперь, прохаживаясь с приятелем по берегу Японии, смотришь на корабль «Южных варваров», над которым в тумане из золотой пыли высоко вздымается флаг. Победил ли Дэусу или богиня Охиромэмути [одно из имен Аматэрасу. – Д. Ж.] – может быть, пока решить нельзя. Но наша задача не в том, чтобы выносить решение. Спокойно смотри на нас с берега прошлого…»

И, казалось бы, чужая, странная и по-своему загадочная как для японца времен Акутагава, так и для нашего соотечественника и современника тема попыток распространения христианства в Стране восходящего солнца окутывается такой горьковато-сладкой, такой истинно японской дымкой, имя которой моно-но-аварэ – «печальное очарование преходящих вещей»…