В январе 1959 г. Хрущев заявил об отсутствии «фактов привлечения к судебной ответственности за политические преступления». Сейчас мы знаем, что это было не так. Достаточно сказать, что к уголовной ответственности «за антисоветскую агитацию и пропаганду» (ст. 58.10 старого и ст. 70 нового УК РСФСР) с 1959 по 1962 г. привлекли 1601 человека.

Бытовые неурядицы, дефицит продуктов питания и самых необходимых товаров народного потребления озлобляли людей. Особенно это касалось мест, где проходили «новостройки социализма» и освоение целины и где приехавшие люди оказывались в невыносимых условиях жизни и испытывали неприязнь со стороны местного населения. Там все чаще случались массовые беспорядки, в ходе которых граждане нередко жестко высказывались в адрес «руководителей партии и правительства», а то и насчет существующего режима. Пиком этих беспорядков стало описанное нами ранее восстание в Новочеркасске.

Понятно, что все негативные высказывания в адрес политического режима и его руководства трактовались как антисоветские, а их авторы подпадали под действие соответствующих статей. К тому же в народе ходило много «антисоветских» анекдотов, а то и нарративов, за которые также предусматривалась уголовная ответственность по политическим статьям.

Если строго следовать Закону «Об уголовной ответственности за государственные преступления», помещенному в УК республик, а точнее – директиве Права катастроф, число политических заключенных начало бы расти в геометрической прогрессии. Вот только это плохо сочеталось бы с «развернутым строительством коммунизма», поэтому занимались этим избирательно и методично.

На XXII съезде КПСС Никита Сергеевич Хрущев с истинно коммунистическим лицемерием заявил: «Возможно ли появление различных мнений внутри партии в отдельные периоды ее деятельности, особенно на переломных этапах? Возможно. Как же быть с теми, кто высказывает свое, отличное от других мнение? Мы стоим за то, чтобы в таких случаях применялись не репрессии, а ленинские методы убеждения и разъяснения…»

19 июля 1962 г. Президиум ЦК КПСС на своем заседании рассмотрел вопрос «Об усиление борьбы с враждебными проявлениями антисоветских элементов». Итогом этого заседания стало одобрение текстов проектов трех документов: постановления Совмина СССР, которое расширяло перечень местностей, где запрещалось прописывать лиц, «отбывших лишение свободы или ссылку» за «враждебную антисоветскую деятельность»; приказа КГБ от 28 июля 1962 г. № 00175 «Об усилении борьбы органов государственной безопасности с враждебными проявлениями антисоветских элементов» и приказа Генерального прокурора СССР от 27 июля 1962 г. № 57 «Об усилении прокурорского надзора за расследованием дел о государственных преступлениях и рассмотрении их в судах».

В приказе Генерального прокурора говорилось: «За последнее время в ряде районов и городов отмечена активизация враждебной деятельности антисоветских элементов, сектантов и церковников, которые нередко используют в антисоветских целях хулиганствующие и другие уголовные элементы.

Между тем имеют место факты недостаточно решительной борьбы с антисоветскими проявлениями. Иногда лица, совершающие такого рода преступления, даже не привлекаются к уголовной ответственности, как этого требует закон, а в отношении их ограничиваются лишь мерами предупреждения. Некоторые прокуроры не проявляют активности в борьбе с подобными преступлениями, недооценивают их опасность и допускают беспечность…».

Среди перечисленных в Приказе КГБ № 00175 мер следует отметить: «…Решительное усиление агентурно-оперативной работы по выявлению и пресечению враждебных действий антисоветских элементов внутри страны… Своевременно и остро реагировать на все поступающие в органы КГБ сигналы о лицах и фактах, заслуживающих чекистского внимания, незамедлительно проводить агентурно-оперативные мероприятия по их проверке… Создать во втором главном Управлении на базе 9-го, 12-го, 13-го и 14-го отделов Управление, на которое возложить функции по организации агентурно-оперативной работы на крупных и особо важных промышленных предприятиях».

В отличие от прокурорских, чекисты стремились не сразу же сажать людей, замеченных их агентурой в «антисоветских проявлениях», а для начала попытаться промыть им мозги с помощью «товарища майора», партийной, комсомольской, профсоюзной или какой еще общественной организации. В полной мере эта работа была развернута уже после отставки Хрущева и некоторыми авторами считается гуманным способом борьбы с инакомыслием, поскольку доминирующая роль предупредительно-профилактической работы по предотвращению преступлений многих уберегла от тюрьмы.

Однако эта самая профилактика была не чем иным, как запугиванием людей перспективой посадки, отвращением их от всякой общественной и профессиональной активности, склонением к сотрудничеству с КГБ. Ее эффективность коренилась не в убедительной аргументации профилактирующих, а в ставшей уже генетической памяти населения о массовых репрессиях и Большом терроре. Эти эксцессы сталинизма были больше не нужны – достаточно нескольких показательных актов репрессий, чтобы для немногочисленных диссидентов это стало шоком.

Тем не менее находились и такие, на кого никакая профилактика не действовала. Сажать их тоже не хотелось, поскольку каждый политический процесс означал привлечение внимания к диссидентам, втягивание в дискуссию с ними. А ничего, кроме банальных заклятий бюрократизированной религии, служители Фемиды выдавить из себя не могли.

В этом случае на помощь властям приходила так называемая карательная психиатрия – злоупотребление психиатрическим диагнозом, лечением и содержанием в изоляции в медицинских учреждениях в целях ограничения свободы и других прав без приговора суда для определенных лиц или групп в обществе. Она не была советским изобретением – многие авторитарные режимы, желавшие выглядеть демократическими и избегавшие преследования неугодных лиц уголовными методами, просто объявляли их сумасшедшими.

При Сталине эта метода использовалась, но широкого распространения не получила, поскольку была хлопотной и весьма затратной по сравнению с ГУЛАГом или казнью.

Первой пациенткой карательной психиатрии в Советском государстве стала революционерка-террористка, совершившая теракты как против царизма, так и против большевизма, лидер партии левых эсеров М. А. Спиридонова.

В сталинское время в этой больнице находились выдающийся правовед А. Г. Гойхбарг, первый Президент Эстонии Константин Пятс, известный партийный работник С. П. Писарев, двоюродный брат генерального секретаря Коммунистической партии Израиля Ш. Микунис, бывший начальник штаба ВМС адмирал Л. М. Галлер, инженер и авиаконструктор А. Н. Туполев.

К концу 1940-х гг. услуги карательной психиатрии стали все более востребованными. Министры здравоохранения и внутренних дел СССР, а также Генеральный прокурор СССР 25 марта 1948 г. утвердили Инструкцию о порядке применения принудительного лечения и других мер медицинского характера в отношении психически больных, совершивших общественно опасные деяния. Этим документом принудительное лечение назначалось только судебными органами на основании рассмотрения заключения экспертизы в соответствии с Инструкцией о производстве судебно-психиатрической экспертизы в СССР от 17 февраля 1940 г., а также разрешения вопроса о том, действительно ли те или иные общественно опасные действия совершены невменяемым, и вопроса о степени опасности его для общества. В новой Инструкции 1954 г. уточнялось, что определение о назначении принудительного лечения выносилось в судебное заседание с участием прокурора и адвоката.

Срок «лечения» судом не устанавливался, а основанием освобождения из психиатрической больницы было «выздоровление или изменение психического состояния больного, устраняющее опасность его для общества или изменяющее степень этой опасности». При вынесении определения о выздоровлении заболевших душевной болезнью после совершения преступления суд одновременно решал вопрос «или о возобновлении судебного производства, если лицо заболело после передачи дела в суд, но до вынесения приговора или вступления его в законную силу, или о возобновлении исполнения приговора, если болезнь наступила во время его исполнения или после вступления его в законную силу (причем время принудительного лечения засчитывалось в срок наказания), или о направлении дела в прокуратуру, если оно было приостановлено до передачи в суд».

Известный историк-архивист Анатолий Стефанович Прокопенко указывал на то, что «постепенно сформировался достаточно четкий механизм политических репрессий с применением психиатрии, основанный на Уголовном кодексе РСФСР и союзных республик и ведомственных нормативных актах, определявших порядок пресечения „контрреволюционной” деятельности, организации судебно-психиатрической экспертизы, „применения принудительного лечения в отношении психически больных, совершивших особо опасные преступления”, содержания их в специальных тюремных психиатрических больницах МВД СССР».

Механизм психиатрического «влияния» против инакомыслящих был незатейлив. Человека, арестованного по подозрению в антигосударственной деятельности, тут же направляли на психиатрическую экспертизу, где ему ставили диагноз несуществующей болезни – «вялотекущая шизофрения», изобретенный московским психиатром А. В. Снежневским, и отправляли на «лечение», причем далеко не всегда по суду.

«Лечение» в тюремно-психиатрических больницах отличалось изысканным садизмом. Использовались электрошоковая терапия, многочасовые избиения в связанном виде, психотропные средства, имевшие массу побочных явлений и провоцировавшие различные заболевания. В результате люди выходили из таких заведений физически покалеченными, а бывало – и вправду психически нездоровыми. Пациенты тюремно-психиатрических больниц приравнивали один год в такой больнице к семи годам в лагерях.

Наибольшее распространение карательная психиатрия получила уже в годы «развитого социализма». Если в 1956 г. в двух тюремно-психиатрических больницах находилось 804 узника, то в 1970 г. в целом в спецбольницах МВД СССР – 3350 заключенных.

И профилактика, и карательная психиатрия были проявлениями Права катастроф, наглядно демонстрировали дуалистический, или «матрешечный», характер советского права.