Если на этом месте остановиться и прямо спросить: «почему люди вообще соглашаются на такой порядок?» ответ «потому что они глупые или злые» уже не работает. Это слишком удобная версия — свалить всё на чью-то испорченность и сделать вид, что сам тут ни при чём. Чтобы управление доступом стало нормой, одного страха хаоса и технической выгоды мало. Нужна определённая внутренняя почва. Определённые режимы мозга и нервной системы, при которых жёсткость становится переносимой, а местами даже желанной. Без этого у нас получается красивая схема «нас заставили», но не будет видно, почему система так легко стоит на людях и не разваливается. Дальше — не морализаторство и не попытка назначить виноватых. Дальше — разбор того, какие внутренние режимы делают жёсткий порядок не только возможным, но и психологически «нормальным»: когда отключение переживается как процедура, а не как насилие.

В этой главе нет смысла уходить в религиозные слова или в абстрактную философию. Здесь зло важно не как «грех» и не как некая мифическая тьма. Зло — это режим, в который психика переходит под давлением. Набор способов не замечать другого. Набор способов не чувствовать своё. Набор приёмов, чтобы вернуть хоть какой-то контроль, когда стыд, страх и бессилие уже стали привычным фоном. Человек не просыпается утром «злодеем» — эти режимы включаются по шагам, по мере того как нормальные способы справляться перестают работать. Сами по себе они ещё не лагеря и не массовые расправы. Но без них лагеря и массовые расправы просто не запускаются.

В основе почти всегда одна и та же связка. Страх: со мной могут сделать что угодно, я не защищён. Стыд: я не дотягиваю, я хуже, чем «должен быть». Бессилие: я всё равно ничего не изменю. Если с этим жить долго и выхода не видно, психика начинает упрощать картинку мира. Делает её такой, в которой снова можно действовать. Чёрно-белой. Где есть «свои» и «чужие», «правые» и «виноватые». Это удобно для выживания, но цена — чужая жизнь и собственная целостность. Часть себя приходится просто отрезать, чтобы выдерживать то, что ты делаешь или поддерживаешь. Вот как условно можно разделить эти режимы психики, если рассматривать их детально:

Разрыв эмпатии. В какой-то момент другой перестаёт ощущаться как живой человек со своей историей. Он превращается в категорию. В «них». В конкретный народ, класс, группу, записанную в «опасные», «лишние», «не наши». С таким «они» проще быть жёстким. Если перед тобой уже не человек, а «носитель угрозы», выключить ему доступ или лишить его прав психологически легче, чем разговаривать и разбираться. В цифровую эпоху это усиливается тем, что ярлыки и профили ставит сама система: она подсказывает, кто «рискованный», а кто «надёжный». История XX века показывает это предельно ясно: как только группу объявляют «недолюдьми» или «паразитами», дальше включается уже не совесть, а техника.

Поломка собственного «я». Если внутренний стержень хрупкий, то любая трещина в образе себя воспринимается как угроза личному существованию. Неудача, критика, потеря статуса переживаются не как частная ошибка, а как приговор: «я никто». Самый быстрый способ не чувствовать это — нападать. Ломать тех, кто напоминает о собственной слабости. В обычной жизни это выглядит как привычка давить вниз, унижать, мстить за малейший намёк на неуважение. На уровне общества — как постоянный запрос на «сильную руку», на лидеров, которые будут бить вместо тебя. Так вырастает культ силы, в котором агрессия уже не отклонение, а нормальный способ решать вопросы.

Чувство несправедливости как лицензия на разрушение. В какой-то момент ощущение «нас обманули, нас унизили, у нас забрали наше» становится главным. Дальше рождается формула: «раз вам можно так с нами, значит, нам тоже можно». Старые внутренние запреты на жестокость и насилие отходят в сторону. Внутри это не ощущается как зло — это воспринимается как «вернуть долг» любой ценой. Политики и пропаганда легко подбрасывают дрова в этот костёр, постоянно напоминая о старых обидах и новых унижениях. Так запускаются войны реванша, этнические чистки, коллективные «наказания» целых регионов и слоёв населения.

Отделение действия от авторства. «Это не я, это приказ». «Таков закон». «Так устроена система». Человек продолжает делать своё, но внутри как будто снимает с себя ответственность. Это позволяет участвовать в жёстких процессах и не сходить с ума. Бюрократические машины смерти в XX веке держались именно на этом: кто-то заполнял формы, кто-то ставил подписи, кто-то отправлял эшелоны — и каждый по отдельности считал, что он «просто работает с бумагами». В цифровом мире часть этой роли берут на себя алгоритмы и интерфейсы: «так решил модуль», «так настроен фильтр», «так посчитал скоринг».

Превращение людей в материал. В голове появляется тихая установка: ради «безопасности», «порядка», «стабильности» можно списать целые группы. Ради «интересов государства» или «успеха компании» можно сжечь чьи-то жизни. В служебном языке это выглядит прилично: управление рисками, оптимизация ресурсов, перераспределение. По сути — легализованное использование людей как расходников. Чем сложнее становятся системы, тем легче спрятать за цифрами и графиками живые лица: в отчётах остаются только проценты, когорты и показатели, а не конкретные судьбы.

Стыд, вывернутый наружу. Когда человек долго живёт с ощущением «со мной что-то не так», смотреть внутрь больно. Признавать это, разбираться, что именно не так, — ещё больнее. Гораздо проще найти тех, на кого можно этот стыд переложить. «Отсталые», «деградировавшие», «непрофессиональные». Таких людей удобно держать ниже себя: на них можно смотреть сверху вниз, на них можно сливать презрение, ими не жалко жертвовать. Современные медиа и соцсети только усиливают этот механизм: публичное унижение становится и развлечением, и способом управлять повесткой. Так поляризация превращается в удобный инструмент: внутреннюю ненависть к себе можно регулярно сбрасывать на тех, кого объявили «ниже».

Связка пустоты и примитивной агрессии. Пустота — это когда человек не чувствует ни опоры, ни смысла, ни собственной силы. Жизнь вроде идёт, а внутри — ничего. Примитивная агрессия — когда базовые вспышки ярости и страха так и не обросли тормозами и нормами. Вместе это даёт простой результат: разрушение становится способом хотя бы что-то почувствовать и хоть где-то почувствовать себя сильным. Толпы, которые вдруг начинают громить, жечь и убивать, в большинстве своём состоят не из тех, у кого всё хорошо. Это люди, у которых внутри уже давно ничего нет, кроме злости и усталости. В такой конфигурации любое разрешение «наказать виноватых» очень быстро превращается во взрыв.

Все эти состояния — разрыв эмпатии, хрупкое «я», чувство несправедливости как лицензия, уход от ответственности, превращение людей в материал, вывернутый наружу стыд, пустота и сырая агрессия — редко существуют по отдельности. Они собираются в один рабочий режим. В нём другой перестаёт распознаваться как живой человек с судьбой. В нём чужая боль воспринимается как допустимая плата. В нём жестокость становится не случайностью, а нормальной опцией. Это уже не про «плохие характеры», а про контур, которым удобно пользоваться тем, кто принимает решения.

На такую почву управление доступом ложится почти без сопротивления. Если другой уже «тип» и «носитель риска», выключить ему доступ проще, чем садиться с ним за стол и разбираться. Если решение ощущается как действие безличной системы, а не чей-то личный выбор, можно блокировать тысячи людей и не чувствовать себя причастным. Если чувство несправедливости давно стало внутренним оправданием, любое массовое отключение легко подать как «заслуженную меру». В такой реальности фильтр и турникет — это уже не просто железка или строка кода. Это продолжение этих внутренних режимов, вынесенное в инфраструктуру. Режим допусков держится не только на серверах и законах — он держится на психике, которая научилась переносить отключение и оправдывать его как «нормальный порядок».

К сожалению, на этом процесс не заканчивается: он замыкается в петлю обратной связи. Страх хаоса и описанные выше режимы психики подталкивают общества к управлению доступом. Но затем включается обратный ход: сам режим допусков начинает усиливать те же состояния, из которых он вырос. Каждое новое решение «по профилю» подкладывает ещё один кирпич в ощущение: «я не дотягиваю, меня могут вырубить в любой момент». Каждая анонимная блокировка затягивает гайку бессилия: непонятно, кто решил и куда идти разговаривать. И это уже не просто «цена порядка» — это предел его устойчивости: система, которая питается страхом, стыдом и бессилием, неизбежно производит их всё больше, пока не начинает разъедать сама себя. Но такая петля не может сжиматься бесконечно — и однажды закономерно начинает пожирать уже саму систему, которая её запустила.

Это хорошо видно и на уровне компаний, и на уровне государств. Там, где любое отклонение от инструкции карается, самые внимательные и думающие либо замолкают, либо уходят. Остаются те, кто согласен просто выполнять приказы и закрывать глаза на последствия. Качество решений падает, ошибок становится больше, система отвечает на это ещё более жёстким контролем. Голод по «управляемости» растёт, а питательной среды — доверия, профессионализма, инициативы — становится всё меньше. Чем сильнее страх потерять контроль, тем быстрее система подъедает собственные опоры.

На каком-то этапе у такой конструкции остаётся всего два хода. Либо продолжать затягивать гайки и ускорять саморазрушение — получать всё более закрытую, но всё менее работоспособную среду. Либо начинать искать другие источники устойчивости: не только в фильтрах и допусках, но в тех местах, где люди ещё способны доверять друг другу и работать без постоянной угрозы выключения. Эти движения редко объявляются вслух, они не оформляются как «великий разворот». Но именно с этого момента можно говорить не только о контуре контроля, но и о начале адаптации.