Кая Ласт.

 

Она больше не могла.

Слишком долго она была привязана кабельными стяжками к арматуре собственной ванны. Руки скрещены за головой и примотаны к смесителю. Ноги на другом конце — стянуты с душевой штангой.

Каю душило.

Слишком долго роторасширитель удерживал её рот раскрытым. Синее пластиковое приспособление — то самое, которым её когда-то мучила стоматолог при удалении корня.

Слишком долго сигарообразный предмет лежал на её языке. На вкус — картон. Словно огромная соломинка, которая медленно, неотвратимо размокала, расползалась между зубами.

Почему?

Кая ещё подростком мучилась с придаточными пазухами, и не было мгновения в её жизни, когда бы она горше сожалела о том, что так и не решилась на операцию. Теперь, когда рот был практически перекрыт, а нос едва справлялся, ей грозила гипервентиляция.

Возможно, я задохнусь раньше, чем «Сосед» вернётся, — думала она. И почти желала этого.

Часами она пыталась вытолкнуть эту штуку языком. Но мешала пищевая плёнка, которую садист натянул ей на голову. С тремя отверстиями. Два — для ноздрей. Одно — для запального шнура.

— Он содержит аммиачную селитру, — просветил её убийца в костюме пчеловода. — Поэтому он и запрещён в Германии. Взрывная сила польской петарды в разы превышает мощность обычных новогодних хлопушек.

Он присел на край ванны — на то самое место, где в последний раз сидел её парень и нежно намыливал ей волосы. После чего отправился на две недели по пути Святого Иакова и оставил её одну в их трёхкомнатной квартире.

Почему Кей ни разу не пожаловался, что она храпит? Тогда она, может быть, решилась бы на операцию — и сейчас не задыхалась бы так мучительно, так медленно.

— К сожалению, я не сумел достаточно быстро раздобыть нужную новогоднюю ракету, как указано в инструкциях, — сказал «Сосед» Сары, и Кая не поняла, о чём он. — Впрочем, я и не уверен, что мне удалось бы остриём проткнуть тебе глаз до самого мозга. Боюсь, она плохо изучила этот вопрос. Но для этого у Сары есть я. Чтобы я позаботился.

В круглом капюшоне «Сосед» выглядел как космонавт — и в самом деле казалось, что он прибыл с другой планеты. Из далёкой галактики, где слова «сострадание» и «милосердие» никогда не существовали.

— Почему? — простонала она, когда петарда уже лежала у неё во рту. Он всё равно понял.

— Встречный вопрос: как часто за последние годы ты думала о том, что сделала с ней?

Кая гадала, была ли сетка на лице безумца непрозрачной изначально или он доработал костюм пчеловода специально. Так или иначе, она не могла видеть его глаз — тех, что в её воображении пылали цветом раскалённых углей.

— Как ты унизила её в новогоднюю ночь и отменила приглашение на вечеринку — после самоубийства её лучшего друга! В тот момент, когда ей как никогда нужны были люди, ты оставила её одну! — Он в последний раз проверил путы и удовлетворённо кивнул. — Теперь ты получишь свой урок. И дашь мне возможность всё исправить.

— Что исправить?

Прозвучало как «Чтоиспрафить?» — но психопат, похоже, расшифровал и это, потому что ответил:

— Я сделал кое-что ужасное. Я причинил вред невинному, беззащитному существу. Отец заставил меня убить сестру. Она родилась с уродствами. Мне пришлось утопить её, как кошку, в бочке для дождевой воды.

Он поднялся, и с её ракурса мог сойти за врача в защитном костюме у постели пациентки, умирающей от Эболы. И Кая чувствовала себя именно так — отвратительно, беспомощно, безнадёжно. Отданная во власть человеческого вируса. Обречённая.

— Ты воспитательница, Кая. Ты знаешь, какую травму подобные переживания наносят ребёнку в годы его становления, — произнёс он. — Но теперь Бог послал мне возможность искупить грех. Восстановить равновесие. Взять под опеку слабого — но на сей раз не для того, чтобы причинить зло, а чтобы защитить. Возместив всю несправедливость, причинённую Саре!

Потом он ушёл. Из ванной. Из квартиры в старом городе. Куда и на сколько — неизвестно.

Но сколько бы времени он мне ни оставил — у меня всё равно нет ни единого шанса.

Кая не была ни психологом, ни юристом, но благодаря документальным фильмам о преступлениях, которые она любила смотреть перед сном, знала: её палач был безумен и вменяем одновременно.

У него имелся план, подчинённый неумолимой логике — логике больного сознания. Он чувствовал себя правым, но знал, что поступает чудовищно. Соседа следовало запереть и в тюрьму, и в психиатрическую лечебницу. В любом случае — пожизненно.

Однако Кая сомневалась, что до этого дойдёт. Он говорил красноречиво. Казался умным, расчётливым, предусмотрительным. Он вернётся, снова усядется к ней на край ванны — но на этот раз с зажигалкой в руке.

Почувствует ли она запах горящего фитиля? Едкую вонь плавящегося пластика, когда искры доберутся до плёнки? Успеет ли осознать тот миг, когда петарда разнесёт ей ротовую полость вместе с дыхательными путями, пищеводом и частью лобных долей — когда взрывная волна расплющит мозг о черепную коробку и кровь хлынет из глазниц и разрушенного носа?

Я безумно боюсь это узнать, — думала она в последнем отчаянном порыве сопротивления неизбежному.

Снова она рванула путы. Снова бесполезно забрыкалась. Повернула голову в сторону смесителя с массивной лейкой и двумя поворотными кранами.

На этот раз — дальше, чем при всех предыдущих попытках. За предел болевого порога.

Аааааа…

Ещё дальше — за грань терпимого. Она перенапрягла мышцы. Почувствовала, как рвутся сухожилия. Шейные позвонки выгнулись под немыслимым углом.

Аааааааааа!

Что-то безвозвратно сместилось в шее. Хрустнуло — так, словно кирпич обрушился ей на голову. Только боль, последовавшая за этим, была во сто крат хуже.

Невыносима.

Похоже, она только что сама заработала себе грыжу межпозвоночного диска. Возможно, она больше никогда не сможет держать голову прямо.

Зато она смогла прижаться щекой к угловатому крану. Раз, другой, бессчётное количество раз — тёрлась, тёрлась, тёрлась, — пока пищевая плёнка надо ртом не лопнула и она не выплюнула петарду.

 

Отправить