Сара.

 

— Она исчезла!

— Ты наверняка просто куда-то положила и забыла, — попыталась успокоить её Марион по телефону.

— Нет, нет, нет. Я обыскала весь дом. Её нигде нет.

Тёмная книга. Та самая, которую подруга вручила ей три дня назад в киоске. Та, в которой Сара составила список всех, кому она хоть раз в жизни желала смерти. Вместе с видами гибели, рождёнными в самых потаённых закоулках её разума.

— Где ты видела её в последний раз?

Сара машинально указала на полку в прихожей — словно лучшая подруга могла её видеть. Марион снова ехала в больницу к матери и говорила по громкой связи. Было без малого шесть вечера. Полиция ушла два часа назад — два часа, за которые Сара перевернула весь дом вверх дном, хотя с самого начала была уверена: она не прикасалась к своей Тёмной книге.

— В тот день, когда я выгнала Хайко, я наспех сунула её под рекламные листовки. Они тоже пропали!

Вместе с чёрным кожаным переплётом. С линованными страницами формата А5 цвета сепии.

Сара потянулась к бокалу вина — после безуспешных поисков она наполнила его уже во второй раз ещё до начала разговора — и перешла из кухни в гостиную.

— Послушай, дорогая, — донёсся голос Марион; шум двигателя на заднем плане нарастал, будто машина взбиралась по крутому подъёму. — В последнее время у тебя слишком часто случаются провалы в памяти. Я приеду завтра рано утром, и мы вместе поищем на свежую голову, хорошо? А пока постарайся немного поспать.

— Легче сказать, чем сделать.

Если Тёмная книга попадёт в чужие руки, объяснить её мрачное содержание будет почти невозможно. Любой непосвящённый счёл бы Сару психопаткой и вряд ли сумел бы понять, зачем вообще давать волю фантазиям о насилии. Она и сама с трудом это понимала. Хотя вынуждена была признать: ведение этого дневника жестокости действительно приносило ей странное внутреннее спокойствие. Похоже, теория клапана Эльке Райнерс была не так уж далека от истины.

— Попробуй дыхательные упражнения, которые мама тебе рекомендовала, — при аутогенной тренировке, — посоветовала Марион, тем самым — осознанно или нет — соскользнув в роль терапевта. Профессиональная деформация. Сара и сама едва могла удержаться от советов, когда слышала о юридических проблемах кого-то из близких.

— Могу представить, как визит полиции тебя выбил из колеи.

— Выбил из колеи — это мягко сказано. Я в бешенстве! — Сара опустилась на диван, отпила вина и принялась рассказывать Марион, как высокомерно обращалась с ней эта Ким Блашко.

— Какая-то ирония судьбы, что это случилось именно с тобой, — заметила подруга.

Звуки дороги стихли — видимо, Марион добралась до больничной парковки.

— Что значит — именно со мной? — Сара сделала ещё глоток.

— Ну подумай сама. Человек, который не выносит одиночества, жалуется, что его не оставляют в покое!

— Я вполне могу быть одна, — запротестовала Сара.

— Неужели? — В голосе Марион послышалась мягкая, почти ласковая усмешка. — А что было первым, что ты завела после переезда?

— Складной метр, — ответила Сара, прекрасно понимая, куда клонит подруга.

— Скорее мужчину, который, кстати, мог не только собрать кровать, но и сразу уложить тебя в неё!

Хайко.

Сара вздохнула.

— Я была одинока. Это преступление?

— Вот я и говорю: ты не можешь быть одна. Что само по себе не было бы проблемой, если бы в поисках компании ты раз за разом не попадала в свою токсичную схему, которая связана с твоими…

— …комплексами вины! — перебила Сара раздражённым тоном. И тем фактом, что в состоянии полного перенапряжения она совершила ошибку — не дождалась помощи отца, — и это стоило жизни её брату. Эльке усматривала в этом корень Сариной тоски по мужскому авторитету, который принимал бы за неё все важные решения.

— Ты заблуждаешься, — возразила она Марион. — Последние двенадцать лет я одна растила Руби. Мне не нужен рыцарь в сияющих доспехах, за которым можно спрятаться.

Сара вдруг ощутила, как свинцовая тяжесть наваливается на веки. Они неумолимо опускались.

Неужели я уже столько выпила?

Это было так на неё похоже — глушить себя алкоголем, едва накатывало одиночество. Но обычно хмель и неспособность сесть за руль настигали её лишь после половины бутылки, и уж точно без этой неодолимой сонливости.

— Я этого и не утверждала, — голос Марион доносился теперь словно издалека. — Я уже не раз тебе говорила: мне кажется, тогда произошло куда больше того, что ты сегодня способна вспомнить.

— Потому что мне было четыре года. Логично.

А малышу Леону не исполнилось и одиннадцати месяцев.

— И всё это бродит в тебе непереработанным. Вспомни дверь, о которой ты мне рассказывала.

Дверь моей детской. Где мы с Леоном должны были слушать аудиокнигу, пока папа проходил физиотерапию. Двадцать минут. Одна серия «Сэмс». Она была…

— …заперта! — договорила за неё Марион.

— Мне это только время от времени снилось, — произнесла Сара.

Почему-то ей становилось всё труднее облекать мысли в слова.

— Мне ещё несколько раз снилось, что я заглядываю в замочную скважину и вижу тебя в коридоре, Марион. Хочешь и это проанализировать?

Не дожидаясь возражений, она продолжила — пока ещё хватало сил:

— Извини. Я не хотела огрызаться. Я совершенно выбита из колеи. Каждый пытается указать мне, что думать, и никто не верит, что кто-то побывал в моём доме.

— Нет. В этом я тебе верю, Сара. Безоговорочно. В детстве ты пережила нечто травматическое, часть которого вытеснила. Но ты не страдаешь галлюцинациями. В твоём доме действительно что-то происходит. Просто я не уверена…

— В чём? — спросила Сара из последних сил.

— Исходит ли опасность от твоего невидимого помощника. Подумай сама — это первый сталкер-ангел-хранитель, о котором я слышу. Обычно они причиняют вред своим жертвам и рано или поздно раскрывают себя.

Сара попыталась поставить бокал на журнальный столик.

Он был пуст. За исключением…

На мгновение она задумалась: не растворила ли машинально таблетку от головной боли в вине? Белёсый осадок на дне бокала наводил на эту мысль.

Но вспомнить она не могла. Так же как не заметила, что сначала телефон выскользнул из одной руки, а затем бокал — из другой и со звоном разбился на полу у дивана.

---

Тёмная книга Сары.

 

Ты заставил её. Она не хотела.

«Я ещё хорошо хожу, немножко хрустит, но боли нет», — говорила она. Что, разумеется, было ложью, и это было видно по тому, как она морщилась. Когда тащила сумки с покупками. Когда поднималась из-за письменного стола, чтобы шаркающей походкой добрести до туалета. На воскресной прогулке, от которой всё настойчивее пыталась увильнуть.

Да, она хромала. Волочила правую ногу. Хрящ, который обеспечивал плавное скольжение коленной чашечки по мышцам и связкам, давно истёрся в ничто.

Инъекция кортизона против воспаления тоже не помогала. Но, держу пари, она бы лучше со стоном и искажённой от боли гримасой вскарабкалась на кухонную стремянку, чтобы водрузить рождественскую звезду на верхушку ёлки, чем рисковать тем, что клетки её тела примутся пожирать сами себя.

Автолиз в гробу, за которым следует гниение — вызванное её собственными кишечными бактериями, — никогда бы не начался так рано, если бы ты не вынудил её лечь на операцию. Ты просто отмахнулся от её панический страх перед больницами.

«Не смеши меня», — сказал ты ей.

Теперь она мертва. Из-за тебя.

Мама никогда бы добровольно не подвергла себя риску подхватить больничную инфекцию.

Я скучаю по ней куда сильнее, чем по своему беззаботному детству. И порой мне хочется, чтобы ты мог прочувствовать, что произошло с её телом. В моих кошмарах наяву я представляю, что это ты, а не мама, лежишь на кладбище — в, возможно, всё-таки негерметичном гробу, сквозь щели которого насекомые проникают к твоей плоти и запускают процесс разложения.

Я вижу, как из твоего глаза выползает аскарида — сначала одна, затем вторая, — а ты, ещё дышащий, осознаёшь, что твоя участь — задохнуться от извивающихся паразитов. Словно каждый из них — один из твоих бесконечных, непрошеных советов, которыми ты в конечном счёте запечатал мамину смерть…

Папа!

 

 

Отправить