В большинстве триллеров, прочитанных им за последние годы, погода неизменно была скверной. Валил снег, бесновалась буря, молнии раскалывали небо, и гром обрушивался с библейской яростью — словно сама природа состояла в сговоре с насильниками, серийными убийцами и психопатами. Если же в виде исключения всё-таки проглядывало солнце, оно немедля выжигало кожу до костей. Однако по его собственному опыту самые чудовищные преступления вершились под безмятежно-голубым небом, при ласковой, обволакивающей температуре. В такие дни, как сегодня.

Было семь двадцать утра. После утренней поверки, которую проводил какой-то новичок — он прежде не видел этого лица, — он позавтракал в столовой. Затем его вызвали к Армину, дежурному начальнику смены на этой неделе.

Кабинет располагался на том же этаже, что и камеры, и был обставлен ненамного уютнее той клетки, которую он вот уже почти год делил с закоренелым поджигателем.

— Ну что, уже пакуешь вещички? — приветливо окликнул его Армин. Зубы у него были такие же кривые, как и улыбка. Лицо пятидесятипятилетнего надзирателя читалось, как раскрытая книга: когда Армин злился, его бульдожьи щёки оплывали до самого двойного подбородка; когда пребывал в добром расположении духа — как сейчас, — он так широко распахивал глаза, что тяжёлые нависающие веки словно растворялись. Он вечно подтягивал форменные брюки выше пупка, за что получил прозвище «Обеликс», хотя до комиксовой тучности тюремному надзирателю было далеко.

«Впрочем, я тоже не гений, а кличут Эйнштейном — только за то, что имею высшее образование».

Армин жестом предложил ему сесть за письменный стол, за который на блошином рынке покупателю пришлось бы ещё и приплатить, чтобы кто-нибудь согласился его вывезти. Исцарапанный, истерзанный временем, со столешницей цвета младенческого поноса. Зато неубиваемый — а значит, Обеликс наверняка уйдёт на пенсию раньше, чем это уродливое чудовище отправится на свалку.

— Чем обязан такой чести? — Эйнштейн поднял взгляд к зарешёченному окошку под потолком, сквозь которое октябрьское солнце вливало мягкие лучи в голый кабинет. Тень от решётки ложилась крестом на стену справа. При некоторой доле фантазии можно было вообразить, будто сидишь в церкви, а не в дежурке исправительного учреждения Франкфурта.

— Ты не поверишь, но тебе пришло письмо! — Армин покачал головой с таким видом, будто сообщал о выигрыше в два миллиона.

— Да что вы говорите? — Это и впрямь было из ряда вон. Когда ему приходило последнее письмо, он уже не мог припомнить. Он не принадлежал к числу тех, кому шлют послания восторженные поклонницы, — хотя пресса в своё время окрестила его «безумцем с томным взглядом».

Существовали преступники, загубившие куда больше жизней и куда более изуверскими способами, — и они получали любовные письма от женщин, одержимых чем-то вроде заочного стокгольмского синдрома. Ни разу не встретившись лицом к лицу с чудовищами, которым писали, эти женщины испытывали к ним неодолимое влечение. Большинство из них исповедовали отчаянно нуждающееся в терапии убеждение: дескать, тип, который связал собственную жену колючей проволокой, а потом спьяну позабыл, в каком именно углу сада закопал её заживо — с садовым шлангом в трахее вместо прощального поцелуя, — может быть исцелён их любовью, которой ему недоставало в детстве. Что ж, удачи им.

Армин поднялся из-за стола и подошёл к нему, держа конверт.

— Буду честен, Эйнштейн. Когда тебя привезли, я отмерял тебе от силы две недели. А если уж совсем начистоту — я даже желал, чтобы тебя прирезали в душевой ещё раньше.

Эйнштейн кивнул. Теперь он и сам так думал. Двенадцать лет. Слишком мало за то, что он совершил.

— Но погляди на себя. Через неделю — на свободу!

— В понедельник, в это же время, — подтвердил он. Одиннадцать лет отсидки. Примерное поведение скостило ему двенадцать месяцев.

— Как ты себя чувствуешь?

«Хороший вопрос».

Он всегда полагал, что находится не там, где должен. Ему полагалась судебно-психиатрическая клиника, а не обычное исправительное учреждение. Высшая категория безопасности. Но, учитывая, что терапию здесь он проходил лишь от случая к случаю, всё сложилось на удивление неплохо. Исцелиться он, разумеется, не мог — это было невозможно. Однако состояние его стабилизировалось. Осторожная, строго контролируемая реинтеграция принесла плоды: внешний мир по-прежнему казался чужим — это понятно, — но на пробных выходах он уже не ощущал себя пришельцем с другой планеты.

И главное — он раскаивался. Во всём. Ненавидел то, что сделал с ними. С семьями. Прежде всего — со своей собственной.

Но важнее всего: он ненавидел самого себя.

— Мне страшно, — признался он.

Армин кивнул.

— Странно было бы, если б иначе. Но ты справишься. Соблюдай условия, продолжай терапию, не забывай про таблетки. — Он помедлил. — И держись подальше от младенцев в колясках.

Эйнштейн кивнул. Долгое время он считал себя безнадёжно потерянным. Но чем ближе подступал день освобождения, тем увереннее он глядел вперёд. Он останется один. Совсем один. Где-нибудь в глуши, подальше от людей, которым мог бы причинить зло. Садовый домик. Или плавучий дом — ещё лучше. Что-нибудь без соседей, с крохотным огородом для пропитания. Только он и книги — до конца дней. Таков был план. И он казался правильным. Наполнял чем-то, что, пожалуй, уже приближалось к ощущению радости жизни.

— Ну что ж, к делу.

В тюрьме почта заключённых вскрывалась в присутствии сотрудника учреждения и передавалась адресату лишь после проверки. Проверка письма без обратного адреса заняла не более двух секунд: Армин вскрыл конверт и заглянул внутрь.

— Хм, — сказал он и протянул листок. На нём было написано единственное слово.

Зрачки Эйнштейна расширились. Лежи он сейчас на кушетке доктора Паульзен с пульсометром на пальце — индикатор полыхнул бы тёмно-красным.

— Меня это, конечно, не касается, но что сие означает? — полюбопытствовал Армин.

Эйнштейн заставил себя улыбнуться.

— Внутренняя шутка, — и с этими словами сложил листок вчетверо.

---

Три часа спустя он снова сидел взаперти — начался тихий час. Сокамерник, задолжавший сигареты не тем людям, лежал с разорванной селезёнкой в медчасти. Так что Эйнштейну не приходилось опасаться любопытных глаз, когда он впервые развернул письмо вновь.

«Нахгибур»

Синяя шариковая ручка на белоснежном листе формата А5. Он прочёл это единственное слово. Провёл по нему подушечкой пальца. Снова. И снова.

Наконец поднёс лист к мертвенному свету потолочной лампы. Обычная бумага для принтера. Средней толщины. Идеально. Лучше для его цели ничего не существовало — разве что та бумага, которую когда-то заправляли рулонами в матричные принтеры.

Эйнштейн вздохнул. Методично сложил лист — раз, другой, третий — и приставил острый край под нужным углом. Затем вскрыл себе вены бумагой.

 

Отправить