После того как в столицу империи прибыл курьер с сообщением о смерти Александра I, великий князь Николай Павлович вызвал военного губернатора Петербурга Милорадовича и сообщил ему о секретном манифесте покойного императора. Но Милорадович знал, что в гвардии не любили Николая, считая его солдафоном. И среди декабристов-заговорщиков многие представители благородных родов и фамилий, блестящие офицеры и герои войны 1812 года были для Милорадовича своими. А законным наследником трона среди них считался Константин.

Это обстоятельство обсуждалось и тогда, и на протяжении всего прошедшего с тех пор времени как профессиональными историками, так и в массовой культуре. «Уже присягнули императору Константину, более того, чеканили монету. С той поры осталось некоторое количество серебряных рублей с изображением Константина I. Это жуткий нумизматический раритет, цена на этот рубль на одном из аукционов была в районе полумиллиона долларов США. Это в наши дни большая нумизматическая редкость. Три экземпляра отправили в Варшаву показать Константину. Потом все формы для литья разбили, и рубли эти чеканить перестали. Началось брожение умов, и декабристы решают выходить на площадь, потому что лучшего момента для того, чтобы свергнуть власть, не найти…» (Сергей Минаев. Бунт и смута на Руси).

Междуцарствие породило необычайное напряжение среди всех, кто был в курсе происходящего. Простой народ, конечно, слабо разбирался в тонкостях политики, недаром потом появились многочисленные рассказы о том, как солдаты говорили о «государе Константине и жене его Конституции».

Связанный с декабристами и арестованный после восстания генерал Михаил Орлов (которого иногда называют возможным прообразом князя – мужа Татьяны Лариной в романе Пушкина «Евгений Онегин») так писал о тогдашней ситуации в своем подробном объяснении императору Николаю I: «После смерти его величества присягали великому князю Константину. Все прошло в совершенном порядке. Но потом по Москве пошел зловещий слух о разделе. Говорили, будто царское завещание устанавливало полное отделение Польши и русско-польских провинций, а также и Курляндии, и что Священный союз гарантирует это отделение. Это был благоприятный момент для недовольных и бунтовщиков, чтобы выступить или, во всяком случае, попытаться поднять голову. Некоторые же истинно русские люди, и я в том числе, государь, сокрушались по поводу отделения Польши до тех пор, пока нас не убедили в том, что это не произойдет. Вот и все. Потому-то я глубоко убежден, что Москва была очень мало затронута теми бунтовщическими настроениями, которые проявились здесь.

Долгое время все было спокойно и не было никаких разговоров, как вдруг в зале, где собралось дворянство для выборов, одновременно распространились вести о том, что ваше величество вступили на престол, и о народном бунте и мятеже в войсках, во время которого был убит Милорадович. К вечеру весь город говорил об этих событиях». (Записка для его императорского величества Михаила Орлова, генерал-майора, состоящего по армии. 29 декабря 1825, Санкт-Петербург.)