Предисловие

Эта книга была написана на основе сотен интервью: бесчисленного множества длительных бесед с теми, кто знал Тима Берглинга и работал с ним. Семья Тима поделилась со мной его заметками в телефоне, сообщениями в мессенджерах, рисунками, фотографиями, электронными книгами, которые он проглатывал одну за другой. Я пересмотрел огромное количество видеоматериала, в том числе из личного архива. Также познакомился с тем принципом, по которому Тим размещал свои композиции в специальной программе.

Я ездил в клубы на Ибице и в Майами, бывал в его домах в Стокгольме и Лос-Анджелесе. Где только не проходили мои интервью: и в машине по пути в Лас-Вегас, и на хаус-фестивалях в Амстердаме, и за чашкой чая в Лондоне, и за тарелкой с картошкой и лососем в Шиллинге – местечке в южной шведской провинции Сконе.

Я изо всех сил старался понять, как и чем жил Тим. А было это ох как непросто: его повседневность переполнял хаос. Во многом разобраться в его мыслях мне помогли электронные письма – а за десять лет таковых накопилось более сорока тысяч! Были и личные записи, обсуждения на форумах, его переписка по смс и в мессенджерах.

Когда Тим что-то писал, он часто пользовался американской клавиатурой, на которой не было шведских букв. Для удобства шведскоязычных читателей такие отрывки были изменены. В некоторых случаях исправлена орфография и пунктуация – разумеется, смысл сказанного сохранился.

Наибольшего успеха Тим Берглинг достиг в тот момент, когда психическое здоровье молодежи всего мира оставляло желать лучшего. Причин тому много, но факт остается фактом: количество обращений за помощью и/или поставленных диагнозов выросло в разы. В одной только Швеции число зарегистрированных ухудшений психического состояния так называемых «молодых взрослых» с 2006 года выросло на 70 %. Появилось больше симптомов, вызванных стрессом: проблемы со сном, беспокойство, подавленность, отчаяние, панические атаки. В данной возрастной группе участилось и количество самоубийств: во многих странах с высоким уровнем дохода населения суицид – одна из наиболее частых причин смерти лиц моложе тридцати лет. В Швеции эта цифра растет с начала XXI века, в США сильный скачок наблюдается последние десять лет. По данным Всемирной организации здравоохранения, людей, покончивших с собой, больше, чем скончавшихся от рака желудка или рака груди, цирроза печени и болезни Альцгеймера. Суицид уносит больше жизней, чем войны, преступления, террористические атаки и домашнее насилие вместе взятые.

За самоубийством почти всегда стоит какая-то форма психического расстройства, будь то депрессия или что-то более серьезное. Несмотря на это, тема суицида по-прежнему табуирована: о нем не говорят, его стыдятся. Поговорить с тем, кому тяжело – сродни непосильной задаче. Мы боимся сказать что-то не то, тем самым лишь усугубив ситуацию, и этот страх сдерживает нашу поддержку. Однако исследования доказывают, что наши опасения не обоснованы. Нет надобности подбирать «правильный», «идеальный» ответ. Самое важное – просто поинтересоваться самочувствием и быть готовым выслушать. Молчание не спасет жизнь – а вот разговор на это способен.

Писать об известных людях, которые покончили с собой, нелегко. Это накладывает ряд ограничений. Например, не стоит уделять слишком большое внимание месту происшествия и собственно трагедии – в противном случае рассказ может спровоцировать подобное поведение еще и у читателя. В этой книге я не описываю последние часы жизни Тима в подробностях – но рассказываю о том, что привело к подобному исходу. Быть может, мы сможем извлечь из этого какой-то урок.

Если вам кажется, что ситуация, в которой вы оказались, безвыходная, если вы всерьез задумываетесь о самоубийстве, то немедленно позвоните по номеру 112.

Если вам или кому-то из вашего окружения требуется поддержка, ее всегда можно получить – например, поговорить с кем-то, кому доверяете, или позвонить на горячую линию:

Организация Mind Självmordslinjen: тел. 90101,чат на сайте mind.se

Дежурный «ближний»:тел. 08–702 16 80

Организация Bris (общество по охране прав ребенка):тел. 116 111

Дежурный священник:соединение после звонка по номеру 112

Avicii. Официальная биография

По вечерам из кустов отваживались выглянуть кролики. Серые и взъерошенные, будто только что дрались среди пиний. Еще мгновение – и в небе уже парит пустельга, распрямив на ветру крылья и готовясь вот-вот ринуться вниз за добычей.

Отсюда ему было многое видно.

С легким, едва ощутимым ароматом лимоновой рощи смешивался запах чеснока и розмарина – видимо, повар готовил ужин. У бассейна тихо шуршал опрыскиватель, в полусне посылая капли воды юкке.

Вот уже три недели, как Тим Берглинг находился в клинике и постепенно начинал приходить в себя. Он расположился на черепичной крыше, куда ему помог дотащить шезлонг персонал. В дымке Средиземного моря виднелись очертания острова – туда паромы отвозили туристов на сноркелинг. Эдакое дневное приключение, позволявшее немного прийти в себя от похмелья, прежде чем наступит вечер и в ход пойдут таблетки и спиртное.

Правда, сейчас на дворе стояла осень. Туристы, приезжавшие сюда на круглосуточные вечеринки, улетели домой. Знаменитые клубы Privilege, Space и Pacha закрылись до следующего сезона. Помалкивали даже сверчки.

Лето 2015-го пролетело как в тумане, но осознать это Тим смог лишь сейчас. Он сидел на белоснежной вилле, расположенной на южной оконечности Ибицы, и сходил с ума от того, что мелодии пока еще недостаточно хорошо смикшированы, а звукозаписывающая компания вынуждает его отправиться в Лондон на серию интервью.

Альбом Stories задумывался как продолжение первой пластинки – той самой, которая двумя годами ранее превратила Тима Берглинга из неплохого клубного диджея в мировую знаменитость. Тиму никак не удавалось сконцентрироваться, и выход альбома задерживался уже на год.

Проблемы со здоровьем появились довольно давно. А в последний год, после операции, у него появилось чувство, будто в желудке снова начало что-то расти. Мысль об этом комочке не давала Тиму покоя. Чем больше он о нем думал, тем сильнее его ощущал. Будто бы опухоль овладевала им все больше и больше. И пока это неопознанное образование продолжало расти, он принимал участие в многочисленных летних фестивалях Европы, а каждое воскресенье выступал в Ushuaïa – самом культовом хаус-клубе Ибицы.

Дав последний концерт, он был уверен, что теперь-то уж можно вернуться домой в Лос-Анджелес. Но вместо этого на первом этаже виллы его ждали отец Клас, менеджер Араш, прилетевший специально из Стокгольма, и его старший брат Дэвид. А еще телохранитель и тур-менеджер. И, разумеется, старые добрые друзья, которые вот уже пару лет следовали за ним по пятам.

Все они в один голос твердили, как беспокоятся о нем. Как устали врать, когда каждый день слышали вопрос: «Каково это, работать с Avicii?» Все это время они плакали, чувствуя бессилие и опустошение.

В итоге Тим согласился отправиться в клинику – по большей части, конечно, чтобы не слушать их нытье о том, что он якобы превратился в человека ненадежного и беспечного.

В первые дни, когда процесс отвыкания только начался, он в основном спал. Но потом врач Пол Таннер посоветовал ему писать.

Мое первое воспоминание – мама купает меня или поет колыбельную… или в комнату заходит отец и переворачивает кассету со сказками, пока я пытаюсь заснуть.

Формулировки давались с трудом. Слова выглядели какими-то колючими, неотесанными. Он так долго находился во власти обволакивающего опьянения, что предложения не клеились, все шло наперекосяк. Однако он понял, зачем это было нужно: облекая воспоминания в слова, о событиях становилось легче говорить. Он по-новому смотрел на жизнь, которая в сентябре 2015 года привела его в это место.

Начав писать, Тим уже не мог остановиться. Вместо сна он сидел перед ноутбуком и записывал мысли ночи напролет. Он рассказывал о детстве и юности, о родне, о том, как стал заниматься музыкой и как развивалась его карьера. Писал о сложных отношениях с менеджером Арашем и о времени, которое провел со своими девушками, Эмили и Ракель.

Вторая половина дня проходила за долгими терапевтическими беседами: вместе с врачом они обсуждали стратегии вымещения эмоций. По старой привычке Тим анализировал полученную информацию весьма скрупулезно – он всегда дотошно подходил к делу.

Постепенно Тим осознал, как много в себе подавлял. Он так долго вынуждал себя двигаться вперед, что начал воспринимать это как должное.

Внезапно все предстало в совершенно ином свете. Даже неприятные чувства и эмоции, с которыми он боролся с самого детства, – нервозность, тревожность и отчаяние. Может, в них не было ничего плохого? Он представил себе, что они будто компас, эдакий инструмент, способный указать ему нужное направление.

Сама по себе эмоция может обладать как положительной, так и отрицательной энергией, но ни одно ощущение на свете не желает нам зла.

До недавнего времени Тим то и дело переходил грань, жил в постоянных боли и страданиях. Боль была как физической – ему не давал покоя желудок, – так и душевной. Он не просто бился головой о стену – нет, он ее пробивал, и это происходило снова и снова. Ему и впрямь казалось, будто он играет с жизнью и уже одной ногой в могиле.

Как же он жалел, что никого не слушал!..

Я родился в 1989 году в Стокгольме в семье двух любящих родителей: Класа и Анки. Папа иронично называл себя «торговцем бумаг» – в Швеции всегда было принято немного принижать свои достижения. На самом деле у него было несколько магазинов канцтоваров, так что денег в семье хватало. Мама была успешной актрисой, по ее стопам пошел и мой брат.

* * *

К массивным люстрам поднимался дым. Стрелы охотников рассекали воздух, а маги бросали в драконьи головы огненные шары, но чудовище, казалось, было непобедимо. Острые зубы сверкали в темноте, оно бросалось на каждого члена клана, который осмелился подойти ближе.

Вместе с друидами, священниками и колдунами рыцарь Импортант вот уже несколько часов сражался, чтобы добраться до последнего чудовища, схватка с которым определяла исход всей битвы. Клан проявил смекалку и применил умную тактику: они то двигались всем войском в сорок человек, то делились на группы, чтобы уничтожить драконьи яйца, оставшись при этом в живых.

И вот Импортант, облаченный в огненно-оранжевые доспехи, спрятался за одной из каменных стен замка, построенного внутри горы Восточных королевств. Импортант был паладином, рыцарем с магическими способностями, который всегда приходил на помощь, когда кто-то из его клана оказывался в опасности.

Импортант полностью оправдывал свое имя. К наплечникам его доспеха крепились ножи, руки скрывали железные рукавицы, а еще у него был пояс, о котором мечтал каждый игрок. Из-за забрала сияли белоснежные глаза. Иногда рыцарь объезжал столицу союзников Стормвинд только для того, чтобы поймать завистливые взгляды, устремленные на огромные рога, что украшали доспехи его коня – верный признак преданной службы.

Шестнадцатилетний Тим Берглинг сидел на кровати, облокотившись о стену. Оттуда-то он и управлял Импортантом. Пальцы отчаянно колотили по лежавшей на коленях клавиатуре, и рыцарь, подчиняясь командам Тима, торопился спасти очередного колдуна, оказавшегося в ловушке.

За всем происходящим внимательно наблюдал друг Тима Фредрик Буберг, которого все называли Фрикку. Очевидно, парни провели за игрой не один час: между стаканами с недопитой колой валялись конфеты, крошки чипсов и выплюнутые мешочки снюса.

Сразу после школы Фрикку с друзьями пришли в расположенную на Линнегатан квартиру родителей Тима. Они дружно затащили свои компьютеры на пятый этаж и в комнате Тима подключили их к сети. Было давно уже за полночь, а рейды в World of Warcraft все не заканчивались. Один из парней чуть не клевал носом.

В этой комнатке Тим Берглинг провел все свое детство. Здесь он рисовал портреты родителей и друзей, писал стихи об осенних листьях и той самой девчонке из класса, которая ему больше всего нравилась. Когда-то родители подарили Тиму подписку на «Иллюстрированную науку», и он изучил все, что можно, о спутниках, археологических раскопках и роботах. Особую страсть Тим питал к космосу. На его детство пришлось выведение на орбиту телескопа. «Хаббл», так называли эту напоминавшую мусорный бак причуду, был оснащен камерами, которые с невероятной высоты могли получать идеальной точности снимки умирающих звезд и мерцающих галактик. Внимание Тима привлекло гигантское газопылевое облако, изображения которого он потом долго рассматривал. Эти огромные столбы газа и пыли подсвечивались ультрафиолетовым светом и напоминали воющих чудовищ, словно иллюстрации из какой-нибудь сказки-страшилки. Видимо, в таком же отдаленном уголке вселенной однажды образовалась и наша солнечная система. Это было так давно, что мозг отказывался воспринимать эту информацию. Самому быстрому космическому аппарату, который только смог создать человек, понадобилось бы несколько сотен миллионов лет, чтобы добраться туда, в непознанную вечность.

Пока Тим погружался в размышления о далеком и непознанном, его мать Анки обычно крутилась на кухне, где готовила тефтели или спагетти для сына, сидевшего в своей комнате, что располагалась справа от плиты.

Как же она обожала своего Тимлима! Она его так ждала! И вот, наконец, в последнюю осень восьмидесятых он появился на свет.

Анки безумно хотела общего с Класом ребенка, хотя обоим было уже за сорок, а за плечами были недавно распавшиеся браки.

Тим был типичным поздним ребенком. Когда он родился, его братья и сестра давно стали подростками. Первыми съехали Линда и Дэвид, дети от предыдущего брака Класа, а за ними в свободное плавание отправился и сын Анки Антон. В квартире осталось всего три человека – Анки предполагала, что это и было причиной определенной сдержанности и замкнутости Тима.

При этом он был ужасно упрям. В детском саду Тим напрочь отказывался есть не только макароны и шарики из картофельного пюре, но и фруктовые салаты и ревеневый крем. Он решительно отвергал то, что другие дети поедали с огромным удовольствием. Ему же подавай исключительно хлебцы с маслом! Как-то во время празднования Дня святой Люсии один из воспитателей внес Тима в зал на руках просто потому, что тот не желал прикасаться к полу. А когда все отправились в цирк, Тим не захотел заходить внутрь.

– Я не знаю этого клоуна, – сухо констатировал он и просто-напросто остался на улице.

Порой ему требовалось побыть одному – в такие моменты он четко давал понять это. Если они с Анки о чем-то спорили, Тим нередко запирался в комнате и продолжал общение, подсовывая под дверь бумажки.

«Ладно, признаю! – частенько заканчивал переписку Тим. – Был неправ. Извини. Но я все равно считаю, что называть меня “диванной картошкой” было грубо. Согласна?»

«Согласна, прости», – отвечала Анки, запихивая очередное послание под дверь.

И вот они уже снова друзья, и Тим выходит из добровольного заточения.

Быть может, эта осторожность и склонность к анализу передались ему по наследству от нее самой? Она актриса, которую нередко хвалили за правдивость ее ролей. За несколько лет до рождения Тима Анки сыграла одну из главных героинь в фильме «Моя собачья жизнь», номинированном на «Оскар». Сейчас же она много времени проводила в студии в Хальстахаммаре, где принимала участие в мыльной опере «Друзья и враги». Как и многие деятели искусств, Анки часто испытывала неуверенность в себе. Ей казалось, что она долговяза, чересчур самокритична и неуклюжа. Когда она смеялась, то походила на фаршированную рождественскую свинью – не хватало только яблока во рту. Во всяком случае, по ее личному убеждению.

Жизнь Анки Лиден делилась на «до» и «после».

В подростковом возрасте какой-то незнакомец заманил ее в лес, где попытался задушить. Об этом происшествии она не забывала ни на минуту. Из-за этого Анки боялась темноты и была чрезмерно чувствительна. Она не носила шарфы и платки: ей казалось, будто они сжимаются на ее шее и вот-вот перекроют ей кислород. Возможно, эта травма как-то сказалась и на ее детях? Пусть даже и косвенно?

Как бы то ни было, Тим, как и Анки, всегда занимал выжидательную позицию. На семейных ужинах, когда за столом собирались все шестеро, другие дети наперебой что-то рассказывали. Шуму от них было предостаточно! Тим же сидел тихо, а потом внезапно выдавал какой-нибудь жутко смешной комментарий, всегда бывший к месту. При этом он слегка усмехался, а затем, будто с чувством выполненного долга, удалялся в свою комнату, вновь погружаясь в собственный мир.

Отец Тима был владельцем компании Skottes, продававшей канцтовары фирмам и предприятиям. Сначала Клас Берглинг производил впечатление человека замкнутого и во всем безупречного, особенно когда обсуждал закупочные цены на ручки или степлеры. Но стоило с ним пообщаться поближе, как становилась очевидна его творческая жилка. Он с детства впитывал запах сольвент-нафты в Королевской опере, где его отец работал главным декоратором. На семейных встречах Клас превращался в мастера импровизации и изображал то придирчивого режиссера, то поддатого продавца. А утром по субботам он вполне мог врубить стерео на полную катушку и, одетый в халат, вальсировать под мощный голос своего кумира Рэя Чарльза. Лишенный зрения соул-певец с американского юга обладал невероятной способностью захватывать и очаровывать неподражаемой игрой на пианино, при этом рыча и шепча в микрофон так, будто на сцене был не он один, а целый оркестр. Помимо Рэя Чарльза, Клас тяготел к исполнителям блюза – в основном из Чикаго, в частности к гитаристам вроде Бадди Гая или Фредди Кинга. Ему импонировали эдакие потрепанные жизнью мужчины, повествовавшие об изменах и ревности, насилии и бедах.

Сестра и братья Тима тоже прониклись любовью к музыке и делали все, чтобы приобщить к ней младшего братишку. Линда познакомила всех с глэм-рок группой Kiss. Дэвид в основном смотрел MTV, где восхищался всеми жанрами, от хип-хопа до гранжа. Антон, поступив в гимназию, начал играть на ударных в рок-группе.

Каждое лето семейство выезжало на машине в местечко Шиллинге, расположенное в Эстерлене. Они приобрели кирпичный домик в бывшей рыбацкой деревушке. Он, конечно, скорее напоминал развалюху и пострадал от сырости, но из него открывался чудесный вид на море. Пока Клас с обнаженным торсом играл на электрогитаре, Тим строил шалаши и учился плавать на простеньком «Оптимисте». Когда они с другом устраивали на перекрестке блошиный рынок, Анки приносила сыну гамбургер с газировкой.

По соседству проживал выдающийся тромбонист Нильс Ландгрен. Однажды он решил разгрести свои завалы старья и продать на площади ненужные инструменты. Тим купил синтезатор – Yamaha конца 1970-х годов. Его он поставил в комнате рядом с прихожей. В тот год почти все лето он потратил на то, чтобы освоить новый инструмент.

Тим наобум жал на клавиши, не слишком понимая, что к чему, но результат ему почему-то нравился. Он не представлял, чем хочет заниматься, но чувствовал, что тяготеет к творческой стезе. Тим периодически думал о бывшем муже Анки, любимце публики Томми Черберге. Его певческая карьера служила прямым доказательством того, что жизнь надо строить исключительно в соответствии с собственными убеждениями и пристрастиями.

По возвращении в Стокгольм отец подарил Тиму шестиструнную гитару Fender из красного дерева. По сравнению с синтезатором гитара казалась совсем простым инструментом. Тим разучил классику типа Tears in Heaven Эрика Клэптона и House of the Rising Sun группы The Animals. Набрав побольше воздуха, он пытался спеть гимн Швеции и Vandraren Нурдмана.

С пением выходило не слишком здорово, а вот гитара с каждым днем давалась ему все лучше и лучше.

Когда мама предложила найти учителя музыки, Тим счел эту мысль абсурдной.

Нет, он, разумеется, и сам все освоит. Ему не нужна ничья помощь.

В детстве я довольно сильно стеснялся. Не то чтобы мне это очень мешало, но во мне точно жила какая-то застенчивость, вероятно, унаследованная от мамы, которая всю жизнь была чрезвычайно чувствительной.

По выходным мы смотрели фильмы и покупали кучу сладостей, а иногда ходили на вечеринки.

* * *

Потихоньку друзья начали просыпаться. Видимо, они заснули уже под утро, когда драконы в World of Warcraft оказались повержены, всех неумолимо клонило в сон, а сил оставаться на ногах не было.

Подростки принялись тереть глаза. В этот раз на угловом диване Берглингов разместились Юханнес Ленно и Фрикку Буберг. Якоб Лильемарк довольствовался зелеными подушками под спину: их он, устроившись на полу, использовал вместо матраса. Потянувшись, друзья поплелись на кухню.

Дверь в комнату Тима была, как обычно, закрыта, а значит, он все еще спал и не хотел, чтобы его беспокоили. Друзья прекрасно знали: если его разбудить до обеда, он потом весь день будет ныть. Фрикку достал из холодильника колбасу и сделал бутерброды. Ребята налили себе горячий шоколад, поздоровались с Класом и Анки и уселись в гостиной смотреть фильм.

– Черт, я обнаружил, как можно получить больше очков опыта! – воскликнул Тим, встав, наконец, с кровати.

Когда его друзья легли, он все еще оставался перед экраном. Забравшись на грифа, Тим перелетел на континент Калимдор – дом ночных эльфов и троллей. Ему не терпелось отыскать черные лотосы. Поиски продолжались до шести утра. Эти цветки могли сделать Импортанта сильнее, и в дальнейших приключениях клана пользы от него было бы больше.

– Вы ведь понимаете, что это значит? Крутяк!

– Надо бы прогуляться, – предложил Фрикку.

Его, конечно, тоже интересовала игра, но не до такой степени, как Тима. Тим был упрям, его невозможно было остановить. Если он что-то решил, то во что бы то ни стало добьется цели. Но к солнцу он тоже был неравнодушен.

Подростки поспешили вниз по лестнице. На улице они повернули направо.

Здесь, на Эстермальме, вырос не только Тим, но и Фрикку. Он жил в районе Йердет, у огромного поля за зданием Шведского радио. Как и Тим, он слыл натурой творческой. Его отец был успешным телепродюсером; сам же Фрикку ходил в музыкальную школу Адольфа Фредрика и мечтал стать актером. С Тимом он познакомился пару лет назад, в гимназии, и они тут же нашли общую тему для разговора: кино. Они вместе пересматривали классику – в частности, «Крестного отца» и все, что когда-либо создали Квентин Тарантино и братья Коэн. Часами они обсуждали сценарий и символику «Твин Пикс» или же расслаблялись под мюзиклы вроде «Иисус Христос – суперзвезда» или «Призрак оперы». Тиму импонировали дружелюбие и свободные взгляды Фрикку. Он был забывчив и рассеян, но как-то очень по-милому. Эти черты к нему только располагали. Тим и Фрикку стали эдакими братишками.

Друзья обожали кварталы вокруг площади Карлаплан. Это была их территория. Напротив дома Тима и старшей школы Йердес, где он учился, стоял торговый комплекс «Фельтэверстен». Здешние коридоры, петлявшие между спортивными магазинами и кондитерскими, были настоящим центром молодежного досуга. В продуктовом «Сабис» почти всегда предлагали попробовать сыр или ветчину – этим вполне можно было наесться. На крыше находились жилые квартиры, куда вел эскалатор. Клумбы в уютных двориках располагали к тому, чтобы побегать между ними или, например, тайно покурить и решить, кто в следующий раз будет отовариваться в киоске около театра «Максим». Тамошний торговец хотел почти две сотни за шесть банок пива, но никогда не проверял удостоверение личности. А назвав кодовые слова, можно было рассчитывать и на контрабандную русскую водку.

В начале нулевых район, в котором выросли парни, оказался на первых полосах газет. Надо сказать, к Эстермальму всегда было повышенное внимание: вот уже добрую сотню лет эта часть Стокгольма ассоциировалась исключительно с достатком и сытой жизнью. Дома конца XIX века, обрамлявшие эспланаду Карлавеген, источали запах денег и власти. Здесь в квартирах, помпезностью ничем не уступавших изысканным фасадам, жили предприниматели, дипломаты и друзья членов королевской семьи. Во всяком случае, именно такую картинку рисовали желтые газетенки.

Но с развитием интернета у Эстермальма появились и собственные корреспонденты. Такие блогеры, как Катрин, Алекс, Софи и Белла буквально поселились в отеле Anglais и Café Mocco, откуда докладывали, кто с кем встречался и расстался, в какие клубы ходил. В гуще событий почти всегда оказывалась площадь Стуреплан и кварталы, расположенные между сонливой Карлавеген и пульсирующим сердцем города.

В дневное время Стуреплан считался эдаким финансовым ульем страны, по которому туда-сюда бегают управляющие фондами в галстуках набекрень и кожаными портфелями подмышкой. Вечером район преображался, превращаясь в центр развлечений. К знаменитейшим клубам и ресторанам, таким как Sturecompagniet, Grodan, Berns и Spy Bar, выстраивались длинные очереди. Ночная жизнь очень привлекала блогеров, внимательно следивших за всем происходящим, ведь именно здесь создавалась иерархия, вспыхивали ссоры и заключался мир.

Частью этой жизни стал старший брат Тима Антон. Как и Анки, он сыграл одну из ключевых ролей в нашумевшем сериале и теперь встречался с фотографом, которая снимала гала-премьеры в кинотеатрах Rigoletto или Grand. Иногда Тим за компанию ходил на эти мероприятия, но находил их довольно странными: актеры, политики, знаменитости, блогеры получали билеты в кино только для того, чтобы в знак благодарности профессионально поулыбаться на камеру.

На красной дорожке Тим часто позировал рядом с братом, но нередко на фотографиях выглядел как-то угрюмо. Будто он лишь сторонний наблюдатель. Казалось, вся эта шумиха его совершенно не касается и абсолютно не близка ему.

Куда лучше отправиться с друзьями в магазин видеопроката на площади Эстермальмсторьй и накупить сладостей к субботе. Усевшись на кровати Тима, можно было весь день смотреть «Властелина колец» или боевики с Дензелом Вашингтоном и Томом Крузом (Тим достал кучу пиратских дисков во время поездки с семьей в Таиланд). Попивая газировку и беспардонно кидая крошки чипсов на одеяло, подростки хохотали над сериалом «Офис» с любимым комиком Тима Рики Джервейсом. Тим обожал тонкий юмор британца и его колкие комментарии в самый нужный момент. По той же причине они неотрывно смотрели мультсериал «Южный парк»: он был совершенно дурацким, но весьма ироничным. Эрик Картман и другие персонажи служили превосходным орудием для насмешек над президентом Джорджем Бушем, лицемерными голливудскими знаменитостями – да и в целом всем, что волновало общественность или было на повестке дня.

К большому удовольствию ребят, в последнем сезоне была целая серия, посвященная World of Warcraft. Картману приспичило избавиться от особо злого противника, и он пытался убедить друзей помочь ему в битве.

Компания Тима покатывалась со смеху, когда Картман своим самым властным тоном разглагольствовал о том, что играть в компьютерные игры куда важнее, нежели бегать по улице, дыша свежим воздухом и ловя солнечные лучи.

Когда я впервые в жизни столкнулся с акне, вера в себя невероятно пошатнулась.

Я прогуливал школу, когда прыщей становилось слишком много. Старался сидеть дома по выходным, но все же перебарывал себя, если кожа была относительно «чистой».

Было ощущение, что девчонкам я вообще не интересен.

* * *

Как же часто друзьям приходилось уговаривать Тима присоединиться к ним.

– Только волосы уложу! – кричал он в ответ из ванной, расположенной рядом с прихожей.

– Да ты уже давно это сделал!

– Обещаю, всего пару минут – и пойдем!

Тим внимательно разглядывал свой нос. Он ему всегда не нравился: его кончик торчал, словно свиной пятак. А теперь он ко всему прочему превратился в эпицентр крошечных кратеров, которые бойко карабкались от щек ко лбу. Тим проклинал на чем свет стоит эти чертовы прыщи, которые, несмотря на все старания, продолжали появляться на его лице.

Вместе с родителями он ходил к двум врачам: сначала в Аспуддене, а потом и в районе Эстермальм. Он пробовал гидрокортизон, консилер, мази и гели, но ничего не помогало.

Ему и самому казалось, что так убиваться из-за акне просто глупо. Тиму совершенно не нравилось накручивать себя из-за такого пустяка, представляя, будто еще чуть-чуть – и произойдет катастрофа. Все детство он до смерти боялся рака. Нередко он просил кого-то из друзей пощупать, нет ли у него на груди какого-нибудь подозрительного уплотнения. А теперь-то что? Окончание школы не за горами, можно и расслабиться. Но нет, он опасался, что стоит ему ступить за порог, как на него устремятся тысячи оценивающих взглядов. Одна только мысль об этом приводила его в такой ужас, что он едва ли был в силах пошевелиться.

Ну ведь глупо, разве нет?

– Пошли уже, Тим!

Друзья ждали его на кухне, с трудом сдерживая раздражение: каждый раз одно и то же! Тим явно не дружил со временем, будто жил в собственном мире. Знал ли он вообще, что такое часы?

Наконец Тим сдался. Так происходило почти всегда: несмотря ни на что, он выходил вслед за друзьями. Они направились к оранжевым постройкам воинской части, что располагались в паре кварталов отсюда. За деревьями торчала высокая, словно стена, скала, которая загораживала Линнегатан, позади была небольшая ложбина. Сухая трава покрывала склоны и уступы, на которых подростки могли оставаться незамеченными для проходивших по улице взрослых. Никто и предположить не мог, что в самом сердце скалы начиналась вечеринка.

Кто-то притащил переносной динамик, из которого доносился либо шведский хип-хоп вроде Snook или Fronda, либо итальянская танцевальная музыка типа Gigi D’Agostina и DJ Satomi. Друзья называли этот стиль «молодежным техно»: они прекрасно понимали, что эта музыка слегка примитивна, но тексты песен били в самое сердце.

Если повезет, кто-нибудь раздобудет бутылочку кокосового ликера или полбутылки водки. А если удача окончательно переметнется на их сторону, сюда заглянут и девчонки из Французской школы и смеясь расположатся в одной из расщелин.

Впервые Тим попробовал алкоголь пару лет назад, когда ему удалось стащить из родительских запасов полбутылки джина. Он уже начал привыкать к этому щекочущему ощущению в животе и разливающемуся по телу теплу, когда с каждым глотком щеки пылают все сильнее. Ему нравился тот человек, в которого он превращался, как только в кровь попадал алкоголь. Он становился более уверенным и сговорчивым, всегда находил, что ответить. Но главное – алкоголь помогал ему перестать думать. Нервозность исчезала, в голове рождались крутые идеи. Знавшие Тима лишь поверхностно едва ли могли поверить, что совсем недавно перед зеркалом стоял во всем сомневающийся человек. Теперь же ничем не примечательный парень в худи представал совершенно с другой стороны.

Подобрав в сухой траве пару палочек, Тим зажал между ними сигарету, чтобы родители не почувствовали запах табака от его рук. Сделав затяжку, он разразился неожиданно громким для себя самого хохотом.

В паре кварталов от потайного места возвышалась напоминавшая кирпичный замок гимназия Эстра-Реал. Она стояла в самом сердце Эстермальма. Этому учебному заведению есть чем похвастать. Его оканчивали и главные редакторы газет, и директора крупных предприятий, и даже шведский премьер-министр.

На каменных ступенях школы сидел семнадцатилетний Филип Окессон и стряхивал грязь со своих топ-сайдеров от Prada. Окессон прекрасно знал, как надо выглядеть, – он, например, давно понял, что на бренд Lacoste больше никто не клюнет. Бедолаги с крокодилом на груди может и считали этого зверя шикарным, но на самом деле их футболки производили впечатление чего-то купленного родителями на скорую руку в аэропорту во время последней командировки. Не-ет, это прошлый век. Теперь в тренде зачесанные назад волосы и ремень от Gucci. Брюки и рубашка плотно облегали его тело. Только так – и никак иначе.

Статус парней в школе зависел от места жительства и работы отца. Отец-финансист и квартира на верхнем этаже на Страндвеген – это высший класс. Экономист в авиакомпании или директор сети отелей – тоже неплохо.

Отец Филипа Окессона был архитектором, и жили они в Бромме. Не слишком хорошее начало. Но Филип чувствовал, что приближается к школьной элите, ведь его уже приглашали на все домашние вечеринки. А однажды он привязал к школьной лестнице какого-то мальчугана и палил по нему из пейнтбольного пистолета – вот это было круто, как сказали ему друзья. Филип не был тихоней и активно демонстрировал, что желает чего-то добиться в жизни. Чего именно – он пока не знал, но разве это важно? Главное – энергия и страсть. Нельзя оставаться в стороне, надо действовать и брать от жизни все.

Родители подарили ему айпод, в котором умещалось почти четыре тысячи песен. Как и другие парни Эстермальма, Филип когда-то слушал шведский хип-хоп, но летом 2006-го открыл для себя двух французов, писавших невероятно зажигательную музыку. Wolrd, Hold On (Children of the Sky) Боба Синклера и The World is Mine Дэвида Гетты звучали в его наушниках практически без остановки.

Все началось в Чикаго, лет за десять до рождения Филипа Окессона, когда в конце 70-х Фрэнки Наклз в клубе The Warehouse стал крутить пластинки. Наклз прекрасно миксовал тогдашние дискотечные хиты, превращая их в непрерывный музыкальный поток, так что ощущение пространства и времени на танцполе полностью терялось. Он использовал самую современную технику: семплеры и драм-машины, создавая собственные версии любимых композиций. Постепенно Наклз стер основополагающие черты диско и его обволакивающие мелодии: оборудование делало ритмы четче, ударные громче и ярче, а дорожку баса более резкой. Текст уже невозможно было разобрать: слова превращались во вкрадчивые стоны и звуки, остающиеся в песне лишь чтобы подчеркнуть ритм.

Сначала такую музыку называли в честь клуба, где она была изобретена, но позже за ней закрепилось название «хаус».

Теперь старые добрые мелодии казались Окессону чрезвычайно немодными: в них отчетливо слышалось потрескивание, возникавшее при записи песни на ленту. Спустя каких-то тридцать лет балом правил софт. В наушниках Окессона играло то, что вошло в историю как первая электронная музыка: мелодии создавались из нулей и единиц, а звучание настолько преображалось, что физического эквивалента звучавших инструментов просто не существовало. Это была музыка будущего. Филип загружал MP3-файлы из таких блогов, как House Heaven, Projekt 1408, Face The Music и Living Electro, где тот, кто первым выкладывал новый ремикс на песню итальянца Бенни Бенасси, становился в буквальном смысле слова королем.

Как и у всех поступивших на экономическую программу, шкафчик у Филипа Окессона находился на втором этаже прямо под изображением древнескандинавского бога Тора, замахнувшегося молотом в стремлении победить все зло в этом мире. Заперев вещи, Окессон бросился вниз, торопясь на очередное скучное занятие. Там, на первом этаже, находились личные шкафчики тех, кто выбрал программу обществознания.

За черными деревянными партами, стоящими по левую руку, сидел Тим Берглинг и его команда. Филип Окессон давно следил за Тимом, поскольку знал: его мама – актриса. Поговаривали, что в каком-то фильме она даже появилась обнаженной. В школе были и другие дети знаменитостей – к тому же, стоявшие в рейтинге крутых гораздо выше Тима. Скажем, сын телеведущего Мартина Тимелля или ребенок певца Тумаса Ледина. По сравнению с ними мать Тима не представляла собой ничего особенного. К тому же ее звездный блеск явно не передался сыну. Хуже того, по мнению Окессона, Тим с друзьями походили на обыкновенных зануд и ботанов, которые только и делали, что обсуждали Dota, World of Warcraft или еще какую-то детскую чепуху. Достаточно было взглянуть на Тима: прыщавое лицо, брюки три четверти в цветочек и кофта с длинными рукавами и деревянными пуговицами на вороте. И кроссовки Adidas, подошва которых давно ссохлась и пожелтела.

Одним словом, ничего впечатляющего. Не элита.

* * *

После первого курса гимназии Тим, Фрикку и несколько их друзей отправились на летние каникулы в Жюан-ле-Пен на французской ривьере.

Как-то вечером они веселились то ли в Le Village, то ли в Whisky a Gogo – как бы там ни было, по пути назад кто-то в компании купил траву у какого-то чувака на набережной. Друзья спустились к воде, и под покровом темноты Тим сделал пару-тройку затяжек.

Сначала он ничего не почувствовал. Да и вторая затяжка не оказала на него особого действия. Все, казалось, шло хорошо, как вдруг в горле резко пересохло, а сердце бешено заколотилось. В голове помутилось, в ней будто заработал мотор, с каждой секундой набиравший обороты. Каждое биение сердца отдавалось в голове, но, измерив пульс, Тим с удивлением обнаружил: все нормально. Осознание того, что он, возможно, всего лишь борется с собственными мыслями, едва ли помогало. А вдруг он умрет?

Но постепенно это ощущение прошло. Тим вернулся в Стокгольм и не вспоминал о происшествии, пока однажды не просидел перед компьютером одиннадцать часов подряд. Уставший, он с трудом поднялся со стула. Комната кружилась перед глазами.

Придя в себя, Тим взглянул на коробочки из-под снюса, стоявшие на полке над изголовьем кровати. Рядом висел его портрет в рамке. Над письменным столом – пиратские копии DVD. Куда бы Тим ни смотрел, ему казалось, будто все находится где-то далеко и ему ни за что не дотянуться до собственных вещей.

Он подумал, что ему не мешает поспать, но на следующий день все повторилось. Тим словно очутился в другом мире и теперь находился в какой-то капсуле. Это чувство совсем не походило на страх заболеть раком. Если боязнь заставляла его грудь физически сжиматься, то новое чувство было сложно локализовать. Может, у него проблемы с психикой? Тим слышал, что конопля иногда вызывает психозы: состояния, когда перестаешь понимать происходящее. Говорят, если все зайдет слишком далеко, то начнут мерещиться голоса, возникнет мания преследования или уверенность, что тебе подчиняется весь мир. Несколько дней Тима не покидало это странное чувство, и, забеспокоившись, он решил рассказать все маме. Он покурил, и теперь с его головой что-то не так. Может, он сошел с ума?

– У меня чувство, будто я вне всего, – объяснил Тим Анки. – Как будто я потерял связь с самим собой. Больше всего родителей обрадовало, что Тим им доверяет и готов поделиться событиями во Франции. Все будет хорошо. Клас попытался успокоить сына, добавив, что в его возрасте чувствовал себя примерно так же. Некоторое замешательство, путаность мыслей, неуверенность. По ночам его охватывал ужас, ему казалось, что знакомая ему реальность больше не существует. И тогда он начал записывать мысли. Когда размышления обретали словесную форму, все становилось на свои места. Тиму нечего бояться, надо лишь понять, что его тревожит.

Они связались с отделением детской и юношеской психиатрии и вместе с Тимом поехали в клинику в Саббатсберге, где встретились с психологом, который специализировался на общении с молодежью.

Тим покинул кабинет со смешанными чувствами. Разговор определенно помог, но сам факт обращения к врачам лишь закрепил уверенность, что с ним что-то не в порядке.

Анки восхищалась сыном. Она вспоминала себя в возрасте Тима: ей бы и в голову не пришло поделиться своими переживаниями с родителями.

– Есть один огромный плюс, – сказала она мужу. – Можно не переживать, что Тим пристрастится к наркотикам.

Следующие недели Тим выглядел так, словно ничего не произошло. Со стороны казалось, что все наладилось. В коридорах гимназии его вниманием завладевали другие вещи: он смеялся, сидя за столом у шкафчиков и обсуждая с друзьями документальные фильмы или игры.

Но вечерами, оставаясь наедине с собой, Тим до смерти боялся, что, как только погаснет свет, к нему вернутся нехорошие мысли. Прошло три недели, неприятное чувство не отпускало – скорее наоборот, ему становилось только хуже. Теперь он думал не столько о произошедшем во Франции, сколько о последствиях. Тим переживал из-за собственного беспокойства и непонимания, откуда взялось это чувство. У него была отличная жизнь, ему повезло – можно даже сказать, он был баловнем судьбы. Прекрасное детство в одном из самых богатых районов Швеции, при этом лишенное каких-либо серьезных травмирующих событий и переживаний.

Получается, это с ним что-то не так? Раз эти ядовитые мысли нашли благодатную почву у него в голове, словно каменные дома на улице Эстермальме? Быть может, это его судьба? Быть может, кто-то свыше распорядился наградить его дурной головой, поэтому можно считать, что жизнь кончена?

Когда Тим пытался проанализировать, что же с ним все-таки происходит, зацепок найти ему не удавалось. Мысли скакали как сумасшедшие. В интернете Тим увидел термин «дереализация» – состояние, когда окружающий мир воспринимается чем-то чуждым, призрачным, не таким, каким виделся раньше. Ему вспомнилась мать из «Реквиема по мечте» – фильма, который его особенно впечатлил. В нем женщина среднего возраста мечтает принять участие в телешоу. Чтобы сбросить вес и влезть в любимое платье, она принимает таблетки. Дозы постоянно растут, и вскоре она уже поглощает пилюли словно конфеты – тогда-то ее квартира и «оживает». Гостиная искажается до неузнаваемости, а когда за героиней приезжают санитары, ее рассудок уже настолько помутнен, что она начинает спрашивать их, на телестудию ли они едут.

Дереализация. Неприятное слово. А вдруг и у Тима что-то подобное? В любом случае, у него пропало всякое желание ходить по вечеринкам. Он чувствовал: если напьется, может произойти все что угодно.

Ему хотелось получить советы тех, кто оказывался в похожей ситуации. Он отправил запрос на форум Flashback – крупнейшую интернет-площадку Швеции, где люди со всех концов страны обменивались мнениями обо всем на свете: от советов по уходу за садом до симптомов наркотического опьянения и сплетен о знаменитостях.

Вот что написал Тим:

«Ощущение, что не могу мыслить так ясно, как три недели назад. На пике состояния кажется, что все утратило смысл.

Также боюсь потерять контроль над собой, если буду под градусом. Раньше таких проблем не было, а теперь переживаю, что беспокойство усилится, если напьюсь, и что появится чувство, что все безразлично, и захочется покончить с собой или что-то в этом духе: P».

Шли недели, и Тим разработал стратегию борьбы с тревогой. Надо просто отключиться, перестать думать. Если заняться чем-то, это чувство, несомненно, исчезнет.

* * *

Осенью 2006 года мысли Тима были заняты новым предметом. Все лето по радио крутили песню – не сказать что хорошую, но довольно навязчивую. Пульсирующий синтезаторный бас, грохочущие барабаны и текст, который, судя по всему, не понимал ни один взрослый в Стокгольме. Ничего не знавшие о компьютерах были уверены: речь в песне о лодке. На самом же деле Boten Anna – история любви модератора из чата. Исполнил ее парень, называвший себя Basshunter. Какие-то пару месяцев назад он был обычным компьютерным ботаном, подвергавшимся насмешкам и издевательствам. Как-то раз он выложил в интернете свою пробную шуточную мелодию – для него это был всего лишь прикол, но за несколько месяцев сингл стал самой часто скачиваемой песней в истории Скандинавии.

Тим понимал: песня и впрямь дурацкая. Ну, может, для подростков и сойдет, но вот гимназисты второго курса точно не будут такое слушать. Но в этой мелодии было нечто особенное. Она никак не выходила из головы.

Однажды вечером в начале осеннего семестра 2006 года друг Тима Якоб прислал MSN-сообщение: он нашел интересный ролик, который выложили на YouTube – новом сайте, куда любой желающий мог загрузить собственное видео.

Тим нажал на старт, и на экране возник серый клетчатый фон. Слева высветилась черно-белая клавиатура: цифровые клавиши выглядели точь-в-точь как клавиши пианино.

Ролик выпустил сам Basshunter, из динамиков раздавался его голос, говоривший с типичным халландским акцентом. Он показывал, как создает свои хиты. При помощи мыши рисуешь на экране зеленые линии – и через семь минут уже готова основа песни.

Это выглядело не слишком сложным – зато интересным. Тим тут же загрузил пиратскую версию FL Studio – эту бельгийскую программу использовал Basshunter. Когда-то она называлась Fruity Loops и стала революционной в мире музыки. Лет десять назад музыканту требовалось снять студию или выложить несколько сотен тысяч крон за инструменты и оборудование. Теперь же все можно было сделать не выходя из спальни.

Тим действовал интуитивно. Немного побренчал на гитаре, чтобы понять азы. Если зеленые линии оказывались в верхней части сетки, ноты выходили высокими, в нижней – низкими. Эта программа по сути «рисовала» аккорды. Тим передвинул одну линию повыше, другую пониже, послушал, что вышло. При растягивании линии пошире нота звучала дольше.

Слева находилась колонка с предзаписанными звуками: синтезированные гитары, тарелки и скрипки. Одни напоминали капли дождя, неловко стучавшие по подоконнику, другие шипели, словно масло на сковороде. Третьи гремели, будто космические корабли во время перестрелки, четвертые звучали вкрадчиво и напряженно, как в фильме ужасов. Целый оркестр – нет, сотни оркестров оказались упакованы в одну единственную компьютерную программу.

Не в силах ждать, Тим бросился изучать все тонкости новой игрушки. Ночи напролет он перетягивал зеленые волны, придавая им разные формы. Если что-то не получалось, он начинал сначала.

Вскоре он понял: один и тот же аккорд может звучать совершенно по-разному в зависимости от того, что именно он выберет из левой колонки программы. То, что в одной интерпретации казалось спокойным и умиротворяющим, в другой походило на гнетущий рев. Особенно Тим проникся к Z3ta+, где находились звуки с сочными названиями Trance Delivery, Foreign Attack, Space Bell и Fusion Poly. Ему удалось синтезировать эдакое жалобное звучание, которое придало всей мелодии некоторую гнусавость.

Идеально! Он знал: Якоб, Фрикку и все остальные оценят по достоинству песню, которая едва ли вызывала что-то кроме раздражения. В папке Vengeance Essential Clubsounds Volume 2 Тим обнаружил весело звенящий хай-хэт, которым тут же приправил свою мелодию, равномерно и часто распределив его. Там же хранился и предзаписанный крик: «The beat, the bass and the party – let’s go!»

Его песня наконец начала обретать форму. Чтобы лишний раз подчеркнуть, что речь о пародии, он добавил еще одну звуковую дорожку, где без перерыва повторялось: «БАС! БАС! БАС! БАС! БАС!»

Может, вышло и не так хорошо, как хотелось бы, зато весело и точно бы действовало на нервы.

Филип Окессон пробрался через погрузочно-разгрузочную площадку, ориентируясь на пульсирующий звук, заставлявший вибрировать бетонные стены. Вместе с другом он прошел через облезлый склад в промзоне Накки – и наконец оказался в дымке, образуемой дымогенератором.

Это было совсем не похоже на скучные уроки в гимназии.

По танцполу скользили зеленые лазерные лучи, сливаясь в дрожащую паутину. Повсюду были светловолосые девчонки в облегающих платьях и парни из пригорода в дорогих костюмах и сникерах с позолоченными пряжками. В зале гремела оглушительная электронная музыка.

Филип так долго мечтал это увидеть вживую, что все казалось ему знакомым.

Стиль хаус, как и его двоюродный братец техно, родился в Чикаго, но был подхвачен любопытными британцами, которые и привезли эту музыку из США в Европу. А вместе с ней и вечеринки. Филип Окессон был наслышан о легендарном лете 1988-го, когда жаждавшие танцевать англичане устраивали незаконные рейв-пати на полях прямо у шоссе близ Лондона. Он знал и о «Параде любви», который годом ранее захватил Берлин, когда люди высыпали на улицы чествовать свободу и отмечать равноправие в любви.

На этом вечеринки не закончились. Они перебрались в заброшенные промзоны и на лесные опушки каждого уголка Европы, превратив танцевальную музыку в современную народную – эдакое лоскутное одеяло из разных стилей, которые то смешивались друг с другом, то вновь расходились.

В 2007 году французский хаус состоял из отфильтрованных элементов диско, паривших над расплывчатыми басовыми переходами. В Англии на пиратском радио звучал шумный «колеблющийся» бас вязкого стиля, вошедшего в историю как дабстеп. Сильнее всех разошлись нидерландцы: там собирал стадионы Tiеsto, заполняя их трансом на основе гремящих барабанов с наложенными на них струнными аранжировками.

Швеции нечем был похвастать – во всяком случае в количественном эквиваленте. Однако изменения все же намечались, и прогрессивные люди, подобные Филипу Окессону, не могли не замечать этого. В Стокгольме зарождалось особое музыкальное направление, мощное и эйфорическое, – только так можно описать те звуки, что доносились в тот вечер из складского помещения в южном пригороде.

Филип Окессон устремился к толпе, методично двигавшейся под звуки гремящего баса. Несколькими неделями ранее он впервые попробовал экстази и почувствовал, как крошечная таблетка заставила музыку отзываться в каждой клеточке его тела. Странным образом мелодии будто сливались с ним в единое целое. Так было и в этот раз: перед тем как пойти на вечеринку, они собрались на террасе отца одного из друзей, приняли необходимую для поднятия настроения дозу, и теперь музыка мягкими волнами расплывалась по телу. Было что-то волшебное в том, как эти мелодии медленно набирали мощь.

Ничего не смыслившие в этом, вероятно, воспринимали все песни как точные копии друг друга. Для непосвященных они были на одно лицо. Но в этом-то и прелесть! Именно монотонностью музыка и завораживала, затрагивая абсолютно все органы чувств. Это был океан, где постепенно начинался шторм.

На некое подобие сцены вышел парень в потертых джинсах, футболке и надетой задом наперед бейсболке с надписью LA Dodgers. Медленно переключая песню, он сорвал с себя бейсболку, обнажив туго перетянутый хвостик.

Вот он. Стив Анжелло. Из всех музыкантов Стокгольма, избравших своей стезей хаус, этот двадцатичетырехлетний парень был лучшим. В этом Филип Окессон не сомневался ни секунды. Достаточно на него взглянуть: в каждом жесте Анжелло чувствовалось, что ему абсолютно плевать на всех и вся. Казалось, из трудностей он всегда выходит с гордо поднятой головой. Шведская пресса, разумеется, не успевала за происходящим и даже не догадывалась, как за эти годы изменилась столичная музыкальная сцена. Но разве это важно, когда Анжелло встречается с модной блогершей? Давая советы по уходу за кожей и лаковым туфелькам, она рассказывала о том, когда ее парень встанет за пульт в клубах Стуреплана – тех самых, которые Филип Окессон мечтал посетить. Она писала о приветственных напитках в Grodan, F12 и Laroy, выкладывала фото Аксвелла и Себастьяна Ингроссо – двух продюсеров, с которыми сотрудничал Стив Анжелло.

Шутки ради, будто подчеркивая, сколь мала, но важна была шведская сцена, трио начало называть себя Swedish House Mafia. Летом они выступали на Ибице, средиземноморском острове, славящимся своими вечеринками. Филип уже успел понять, что это настоящий рай. На фотографиях в блоге Себастьян Ингроссо указывал на клуб Pacha, крепко держа выпивку. Там они выступали с самим Дэвидом Геттой! Нацепив соломенную шляпу, Стив Анжелло сидел на берегу с музыкальным журналом Mixmag и читал очередную статью о себе.

О такой жизни можно только мечтать!

Под гремящий бас, который отдавался в стенах, Филип Окессон принялся размахивать руками в такт музыке.

Это был его мир. Мир, в который он так долго жаждал попасть.

Тим Берглинг не ходил по клубам. Его это совершенно не привлекало. Вместо этого он провел четыре месяца перед компьютером, но результат, по его мнению, по-прежнему оставлял желать лучшего. В песнях явно чего-то не хватало.

Когда Тима просили описать жанр, в котором он работает, наступало замешательство. Что это за музыка? «Если честно, не знаю», – написал он однажды на форуме Studio, где неуверенные в себе новички соседствовали с именитыми музыкантами. «Что-то вроде подросткового-простецко-евродэнсовского техно», – решил он наконец. В конце января 2007 года он попросил совета о работе с программой FL Studio:

«Хотел узнать: может, у какого-нибудь знатока FL найдется немного времени, чтобы помочь мне с мелодией, которой я в целом вполне доволен. Дело в том, что я вот уже несколько ДНЕЙ колдую и с компрессором, и с усилителем баса, и с вокодером и пр., чтобы голос и бас хорошо звучали, но ничего не выходит:/. Никак не разберусь с этим компрессором и в песне дисторшн уже при увеличении громкости всего на 30 %…»

Советы Тим впитывал, словно губка. Смотрел новые ролики на YouTube, где объяснялись тонкости и настройки программы.

Судя по всему, многие начинали с ударных и баса. Если они вместе звучат хорошо – считай, полдела сделано. Это основа, хребет песни. Потом ее можно было приправить сэмплированием или небольшим стоном, но именно ударные и бас давали жизнь композиции.

Интуиция подсказывала Тиму нечто совсем другое.

Он начинал с мелодии.

Если она еще не звучала в его голове, то рождалась во время вырисовывания аккорда. Придумав мелодию, он переходил к следующему этапу. Тим подыскивал подходящий синтезированный звук, который доводил до ума. FL Studio позволяла превращать звук в совершенно неузнаваемый. Инструменты теряли традиционную роль: идеально настроенные струнные превращались в ритмичные; короткий агрессивный позывной трубы можно было переделать в мягкий бас.

Только когда аккорды звучали более-менее так, как хотелось Тиму, он переходил к ударным и дополнительным эффектам.

В YouTube играло видео Feel The Vibe (Til The Morning Comes) – композиция Аксвелла из Swedish House Mafia. Наклонившись к экрану, Тим внимательно изучал детали, стараясь уловить обволакивающую дорожку баса и элементы, придававшие песне какую-то теплоту. Он обратил внимание, как элегантно и воздушно бас перекликается с основной мелодией. Тиму нравилась эта мягкость, вызывавшая эйфорию, но не переходившая грань. Жизнерадостная музыка, которая не выходит из головы. И как Аксвеллу удалось добиться такого звучания? Ритмы Тима были словно начертаны острым карандашом, в то время как композиции Аксвелла – это картины, написанные разноцветной пастелью.

Ночи напролет Тим читал и задавал вопросы – в точности как раньше, когда был увлечен играми. Приходившим к нему друзьям было очевидно: он поглощен новым делом. Они предлагали ему посмотреть какой-нибудь фильм или устроить очередной рейд в World of Warcraft – но нет, Тим сидел, уткнувшись в экран, погрузившись в собственный мир. Так проходил час, иногда два. Тим словно не замечал товарищей.

Его затянул этот пазл, он понимал, что кусочек, сам по себе казавшийся незначительным, мог стать основополагающим, будучи объединенным с другим. В этом процессе была какая-то своя логика, дарующая ему успокоение.

Тим не думал о домашних заданиях, о еде и прыщах. Всего этого отныне не существовало.

Когда складывались два-три, а то и четыре кусочка пазла, Тим подскакивал на стуле. Подумать только: недавно на экране была лишь пустая сетка, а теперь в наушниках звучал бит. Да еще такой заводной!

Его распирало от счастья и гордости, когда он, размахивая руками, проигрывал получившуюся мелодию.

Если в соседней комнате слышалось шевеление – Анки шла в туалет, – он тут же выключал свет, чтобы она не догадалась, что он еще не спит.

По Эстермальму поползли слухи о музыканте, называвшем себя Moonboy. В коридоре гимназии Эстра-Реал из мобильников звучала композиция En låda, а Филип Окессон даже ставил ее на домашней вечеринке весной 2007 года, пришедшейся на весенний семестр второго курса.

Как-то один парень из класса Филипа рассказал, что Moonboy якобы учится в их же школе. «Не может быть», – подумал Окессон. Мелодия слишком профессиональна, никто в их возрасте не мог создать чего-то подобного.

Да ладно, неужели это парень из класса E2C? Тот, чья мать – актриса? Парень, что вечно торчал у столов рядом со шкафчиками и без умолку болтал о компьютерных играх? Тот, с пожелтевшими подошвами потертых адидасовских кроссовок?

Неужто Moonboy – это Тим Берглинг?

Филип Окессон не хотел упустить возможность познакомиться с кем-то, кто создавал собственную музыку, пусть этот пацан и одевался совершенно по-дурацки. В пятницу после школы отец подкинул Филипа до улицы Линнегатан, и тот поднялся на лифте на пятый этаж.

– Родичей нет, так что можно посидеть на диване, – сказал Тим, открыв дверь.

По большому счету, они никогда толком не разговаривали, хоть и учились в одной гимназии вот уже полтора года. Теперь же, встретившись в квартире Тима, они перенесли компьютер Берглинга в гостиную и подключили к экрану телевизора напротив зеленого дивана.

Филип тут же принялся прокручивать композиции своих идолов. Ремикс Себастьяна Ингроссо, журчащее хаус-пианино Аксвелла.

– Круто же?

– Крутяк!

Филип предложил создать нечто похожее на его любимую песню Стива Анжелло Teasing Mr. Charlie.

Тим тут же принялся за дело. Он выбрал фильтр под названием Saw Dist Tube и начал добавлять нужные компоненты.

Окессон открыв рот смотрел, как по серой сетке пускаются в пляс зеленые волны, рождая на свет мелодию. Он слушал хаус уже несколько лет, но никогда не видел, чтобы музыка появлялась таким вот образом. Несколько минут – и готов кусочек для лупа. Скопировав полученное, Тим перенес это под первые зеленые линии: дублирование, по его словам, – лучший способ придать мелодии некоторую глубину и тяжесть.

Он добавил большой барабан и хлопки. – А теперь надо немного подразнить и завлечь аудиторию, – сказал Филип Окессон.

Тут очень пригодился его опыт. Его, конечно, впечатлил местечковый хит Тима En låda, но в нем не было изюминки, апогея, развития. Словно какое-то переливание из пустого в порожнее, жевание, стояние на месте – пусть и весьма заводное. Так или иначе, он не дотягивал до уровня композиций в айподе Филипа.

Прогрессивный хаус – это музыка, во многом строящаяся на ожидании. В этом-то и суть «прогрессивности»: мелодии постепенно раскрываются, словно весенние цветы. Становятся то тише, то громче. Нередко дарят обманчивое затишье после нарастающего крещендо: ударные внезапно исчезают и сменяются обволакивающими слух струнными. И вот снова композиция набирает силу, ревет, словно реактивный самолет, разогревающий мотор. И когда песня достигает апогея, эффект ощущается на физическом уровне, грудь будто разрывается от переполняющих ее эмоций.

Один в один как занятие сексом – во всяком случае, как его представляли себе мальчишки.

Филип Окессон считал, что знает рецепт идеальной песни и может разложить ее буквально по секундам. Первые полминуты должны звучать только ударные – так композицию будет легче объединить с другими, когда ее будет проигрывать диджей в клубе. Затем можно подключать мелодию: сначала лишь намек на нее, пара нот или аккордов, чтобы заинтриговать слушателя и пробудить в нем желание слушать дальше.

Тим был в восторге: наконец-то он встретил человека, знавшего правила! Он жадно внимал словам Окессона и безоговорочно следовал всем его рекомендациям.

Барабаны ровно тридцать секунд. Затем на короткое мгновение проигрыш. Снова ударные, на этот раз всего пятнадцать секунд. Еще один проигрыш, чуть подлиннее… И вот, наконец, через минуту постепенного ввода музыки песня зазвучала на полную мощность.

Энергичный звук синтезатора заполнил гостиную. Окессон был в восторге.

– Черт, сделай погромче! Ну, Тим, ты просто гений!

* * *

Араш поурноури закрепил афишу скотчем на автобусной остановке.

Мама его компаньона одолжила свою машину, чтобы те под покровом ночи смогли донести до людей важное сообщение: летом 2007 года их клуб Dirty Disco займет помещение «Кафе Опера». То был один из легендарных ночных клубов Швеции, расположенный в великолепном здании с потолочной росписью недалеко от Стуреплана.

Именно в этих кварталах и началась революция.

В клубе Sturecompagniet Эрик Придз впервые встретился с Себастьяном Ингроссо, в результате чего родился проект Swedish House Mafia. В подвале старинного ресторана Grodan люди прыгали под музыку таких шведских композиторов, как Йон Дальстрем и Адам Бейер. На террасе здания по адресу Фредсгатан, 12 благодаря организаторам мероприятий Group Locomotives появлялись только самые именитые артисты.

Араш Поурноури – или, как его называли, Аш – горел желанием преобразить хаус-сцену.

Араш приехал в Швецию из Ирана в возрасте пяти лет. Вместе с ним были его мама и две младшие сестры. Они поселились в Скарпнэке – одном из южных пригородов Стокгольма. С самого детства Араш мечтал стать известным музыкантом, он даже выиграл местный конкурс песни с композицией Rosor av stål. Его мать постоянно говорила о необходимости много работать и надеялась, что ее дети станут врачами, но Араш знал: в нем есть предпринимательская жилка. Он чувствовал себя бизнесменом задолго до того, как узнал это слово.

Правда, пока что все его труды были напрасны.

Началось с того, что он обратился к одной из наиболее успешных IT-компаний Стокгольма, Spray. Там он рассказал о своей идее создать радио в телефоне. Политики все обещали ускорить работу мобильных сетей, и Араш мечтал об эдаком стриминговом приложении, в котором пользователь заранее может отметить интересующие его песни: что-то вроде радио с расширенными возможности самому выбирать композиции. Позже он пожалел о своей наивности: он ведь даже поведал юристам компании о том, что не запатентовал свою идею. Через полгода фирма продала похожую концепцию за огромные деньги, но Араш в сделке даже не упоминался. Пережив столь унизительный момент, он решил сам выучиться на юриста: в будущем никому больше не удастся обвести его вокруг пальца.

Параллельно с учебой Араш начал организовывать клубные вечеринки в Стокгольме и Осло. На занятия он ходил три раза в неделю, а ближе к выходным садился на ночной автобус и ехал в Норвегию, где был диджеем в клубах.

Как-то раз он потерял телефон – и это породило новую бизнес-идею: сервис Online Simcard Service. В нем должны были создаваться защищенные копии содержимого мобильника, так что в случае необходимости все важные номера и записи можно было восстановить, зайдя в интернет. Сам Араш не владел программированием, поэтому взял займ в четверть миллиона и нанял разработчиков нужного софта. Проект затянулся, с каждым днем денег на него требовалось все больше. Когда программа была готова, выяснилось, что она не работает. Пользоваться ей было нельзя, и инвесторы прекратили сотрудничество с Арашем. Но все это осталось в прошлом. В этот раз у него была новая задумка: доказать жителям Стокгольма величие хаус-музыки. Вообще-то, договор с «Кафе Опера» был никчемным: владелец ресторана получал почти все деньги от проданных билетов. Но разве это важно? Концерты помогли бы Арашу и его другу закрепиться в шоу-бизнесе. И им уже удалось заманить на предстоящее лето нескольких именитых музыкантов – в том числе Лейдбэк Люка (Laidback Luke) из Нидерландов и британский дуэт Freemasons.

В их чудесный мир должно попасть больше людей.

Стая должна вырасти.

У недавно подружившихся Тима Берглинга и Филипа Окессона быстро выработалась новая привычка. Утром они ненадолго виделись в школе, а ближе к обеду уходили с уроков и отправлялись на Линнегатан.

Там Тим ложился на кровать и устраивал на мятой простыне рядом с собой коврик для мышки. Филипу Окессону не оставалось ничего другого, кроме как устроиться за спиной у друга и смотреть через его плечо на экран компьютера, стоявший на письменном столе. Вот так, в тесноте, они дотошно изучали музыку немца Tocadisco или французов Daft Punk и Жоашена Гарро.

В чем они часто не сходились – так это во взгляде на низкие регистры. Филипу нравился громкий агрессивный бас. Чтобы песня залетела в клубе, бас должен физически ощущаться в животе.

Тиму же куда интереснее казалось все остальное. Да, бас, безусловно, нужен: так у песни появится основа, но он мечтал придать своему творению красок, да так, чтобы захотелось подпевать. Ему нравились открытые, располагающие мелодии – в этом Тим видел залог успеха. Что-то вроде детских песенок: стоит один раз услышать – и уже не забудешь.

После нескольких часов работы казалось, что в комнате кончился кислород, и теперь Тим и Филип дышали ими же переработанным углекислым газом. Чтобы Клас с Анки не догадались о прогулянных уроках, друзья отправлялись на короткую прогулку, заглядывая на площадь Эстермальмсторьй, где поедали пиццу. Ближе к вечеру они возвращались, притворяясь, будто только пришли из школы, и тут же запирались в комнате Тима, чтобы продолжить работу над очередной композицией. Тим научился ловко обманывать родителей. Иногда он ссылался на простуду, иногда на якобы возникшее в школе окно. Нередко говорил, что заболела учительница испанского. Она была такой старенькой, что в правдивости его слов не приходилось сомневаться.

Родители на многое закрывали глаза, когда речь шла об их младшем сыне, но далеко не всегда верили всем его объяснениям. В беседах, которые, казалось, длились целую вечность, они пытались объяснить Тиму важность посещения гимназии. Однако их усилия ни к чему не приводили.

Их сын был ужасно упертым.

С той же настойчивостью, с которой в детском саду он не ел ничего, кроме хлебцев, Тим отказывался внимать проповедям родителей о необходимости учить математику. Его приоритеты невозможно было изменить – если только он самого того не желал.

По мере приближения выпускного дирекция гимназии направила на Линнегатан письмо. Тим пропустил так много занятий, что рассматривался вопрос о сокращении финансирования гимназии. Клас связался с классным руководителем сына, чтобы выяснить, можно ли как-то исправить ситуацию.

– Да. Для начала ему нужно посещать занятия.

К концу 2007 года Тим с Филипом решили: у них есть несколько композиций, которые вполне могли бы звучать и за пределами Эстра-Реал.

Тиму не слишком нравился выбранный им самим псевдоним Moonboy: уж больно по-детски он звучал. С одним из друзей он случайно наткнулся на статью в Википедии об avici – своего рода буддистском аде для самых страшных грешников – скажем, тех, кто убил собственную мать или просветленного монаха. Эти преступники снова и снова оказывались в раскаленной печи, где им приходилось страдать бесконечно долго.

Avicii звучало куда круче, чем Moonboy.

Филип тоже придумал себе имя, и под псевдонимом Avicii & Philgood (Авичи и Филгуд) друзья отправили композицию A New Hope блогерам, писавшем о хаусе. Оставалось лишь ждать и надеяться, что кому-то она понравится, и ее сделают достоянием общественности.

Одновременно Тим обнаружил еще один форум, куда более оживленный, чем шведский Studio. Нидерландский музыкант Лейдбэк Люк организовал его на своем собственном сайте. Здесь обитали те, кто знал толк в своем деле. Тим скинул ссылки на несколько своих песен, в том числе Mr Equalizer и Who’s the Wookie Now?! и тут же получил толковые ответы.

«В первых четырех тактах только тарелки – эффект не очень, – заметил кто-то. – Попробуй добавить шумовых эффектов, для меня это всегда отличный выход ;)».

«Единственное, чего мне не хватает, – это постепенного развития, подхода ко второй кульминации, – добавил другой комментатор. – Попробуй изменить частоту баса или синтезатора после второго брейка. В любом случае, отличная песня. Не исключаю, что она выйдет в инете».

Так или иначе, очевидно было одно: в Нидерландах карьера в области хаус-музыки вполне могла пойти в гору. Каждое лето домашнюю арену футбольного клуба Ajax в Амстердаме заполняли тридцать тысяч жаждущих вечеринок людей, все как один одетые в белое. Фестиваль назывался Sensation, и главным героем неизменно становился Tiësto. В общем-то, славой короля хауса он пользовался не только в столице, но и во всей стране, получив негласное прозвище Крестный отец. Атмосферный транс, выстроенный на изобилии синтезаторов в сопровождении насыщенных ударных, превратил Tiësto в суперзвезду европейского масштаба. Четырьмя годами ранее Tiësto выступал на открытии Олимпийских игр в Афинах, свидетелями чего стали миллионы телезрителей по всему миру. В родной Голландии в его честь даже назвали сорт тюльпана, а королева торжественно вручила ему королевскую медаль.

Вместе с такими артистами, как Афроджек и Чаки, Лейдбэк Люк принадлежал к молодому поколению нидерландских хаус-музыкантов, наступавших на пятки Крестному отцу: карьера Люка стремительно развивалась, на глазах у всех рождалась новая мировая звезда.

Зайдя в очередной раз на форум, Тим обнаружил, что его ждет личное сообщение. Ему писал сам Лейдбэк Люк.

Тим не осмеливался открыть письмо.

– Филип, прочитаешь?

Зря Тим волновался. Музыкант высказывался прямо, но дружелюбно: по его мнению, шведу не стоило играться с тяжелой электронной музыкой. Вместо этого ему следовало бы больше сосредоточиться на том, что у него явно отлично выходило: мелодии.

Так зародилась переписка, в ходе которой звезда мирового класса внимательно прослушивал каждую композицию Тима и давал советы о том, как сделать бас-барабан мощнее, а синтезаторные дорожки – сочнее и ярче. У Лейдбэк Люка был собственный звукозаписывающий лейбл, Mixmash Records, и однажды он сказал: если Тим продолжит развиваться в этом направлении так же быстро, как и раньше, то не исключено, что когда-нибудь лейбл выпустит и Avicii.

Заинтересованность проявили и в Англии. С начала 1990-х годов радиоведущий Пит Тонг вел программу на BBC, где ставил композиции в стиле хаус. В апреле 2008 года он объявил конкурс на лучшую песню среди музыкантов, работавших в этом жанре.

Тим отправил композицию Manman. К его удивлению, слушатели признали ее лучшей.

Спустя несколько недель Тим и Филип Окессон отправились в эстермальмское Café Mocco – излюбленное место блогерш и новоявленных мамочек, проводивших дни с подобными себе подругами за кофе и беседой, пока дети мирно спят в стоявших рядом колясках. Здесь друзья должны были встретиться с Арашем Поурноури.

По поведению Араша было очевидно: он привык вращаться в обществе эстермальмской элиты. Его борода была аккуратно подстрижена, сникеры сверкали чистотой. Ему было двадцать шесть – взрослый мужик.

Араш связался с Тимом по Facebook. Написал, что послушал несколько его песен в блогах и хотел бы обсудить возможность сотрудничества. Тим побаивался в одиночку встречаться с незнакомцем и взял с собой Филипа.

Сев за стол, Араш тут же перешел к делу: по его мнению, в композициях Тима было нечто особенное. В большинстве своем писавшие музыку в стиле хаус выдавали нечто бесконтрольное, чересчур напряженное – но не Тим. Мелодии Тима были сыроватыми, пока еще в них не чувствовалось какого-то четкого направления, но стоит их довести до ума – и шансы на успех весьма неплохие.

– В Швеции хаус только набирает силу, – объяснил Араш. – Вы можете на этом прилично заработать. Могу свести вас с нужными людьми.

За год Араш обещал превратить Тима в знаменитость. После всех неудач Араш был настроен решительно: он жаждал реванша. Отныне его никто не сможет облапошить, теперь он сам за себя. С его-то знаниями он точно сможет в мгновение ока прославить Avicii – а заодно и Philgood.

– Но имейте в виду: пахать придется по полной, – добавил Араш. – На обычной работе можно провести восемь-десять часов в день. Но если хочешь достичь успеха в шоу-бизнесе, надо вкалывать по шестнадцать часов. Как минимум.

Тим с Филипом только кивали, предвкушая, что их ожидает.

Первая встреча с Ашем прошла хорошо, вначале мы договорились, что он только немного поможет, но потом заключили первый договор. Помню, он сказал, что превратит меня в самого знаменитого диджея в мире, и что точно знает, как это сделать.

Я был счастлив, мне казалось, иметь менеджера в восемнадцать лет невероятно круто, и я согласился, не имея вообще никакого опыта работы.

* * *

Тим проснулся от того, что солнце обжигало его лицо, а раскаленная железная крыша чуть не плавилась от жары. Посмотрев в окно, он увидел череду прижимающихся друг к другу стокгольмских крыш. Впереди торчала башня церкви Клары, справа виднелась площадь Норра-Банторьйет. По торговой улице Дроттнинггатан семенили многочисленные туристы.

После окончания гимназии, спустя всего несколько недель после встречи с Арашем, Тим съехал от родителей в бывшую квартиру старшего брата Антона. Теперь он жил на улице Каммакаргатан, в самом сердце столицы.

Ему дали год. Именно столько родители согласились содержать Тима, пока он пытается выбиться в люди, зарабатывая на жизнь музыкой. Он придумал отличную стратегию: по ночам трудился над новыми композициями, а утром, когда от усталости уже не мог стоять на ногах, забирался на крышу и растягивался на небольшом выступе. Двойная польза: и сон, и солнечные ванны. Да, он краснел как рак, но убеждал себя, что лучи выжигают прыщи и кожа становится более ровной и гладкой.

Открыв люк, Тим спустился на чердак здания. Его однушка, где ждали грязные тарелки, снюс и диски для записи, располагалась не на самом верху. У него была кровать-трансформер, но времени ее застилать не находилось, поэтому она так и оставалась разобранной, занимая почти всю комнату. Свободного места хватало только для стола и холодильника, забитого пиццей и кока-колой.

Тим пролез к окну, уселся за стол и принялся работать. Родители дали ему денег на покупку отдельных деталей, из которых он сам собрал компьютер. Быстрый процессор, ЗУПВ и жесткий диск с огромным объемом памяти. Коврик для мыши Razer Destructor с металлическим покрытием, которое обеспечивало быстрые и точные движения мыши. Это помогало не только в игре World of Warcraft, но и в рисовании аккордов.

Самое чудесное заключалось в том, что у Араша Поурноури был план. Он уже успел немного объяснить принципы функционирования музыкальной индустрии; Тиму не надо было самому думать о таких скучных вещах, как стратегии выпуска и распространения материала и создание имиджа.

Тактика была четкой. У Араша имелся опыт работы диджеем и организации клубных вечеринок, что позволило ему обзавестись адресами и телефонами нужных людей. Ему не составит труда найти несколько зарекомендовавших себя артистов, которые будут не прочь разрешить парочке талантливых шведов сделать свою версию их песен. Тиму и Филипу не придется начинать с нуля – к тому же материал именитых музыкантов окажется неплохим карьерным стартом, не требующим денежных вложений. Если выпускать по ремиксу в месяц, блогеры заговорят о них: как никак, они будут постоянно выдавать качественный продукт.

Первую сделку Араш уже заключил: ремикс на песню немца Франческо Диаса When I’m Thinking of You.

Притулившись между окном и неубранной постелью, Тим работал легко и свободно, не думая о том, что считалось крутым, а что – глупым. Ему хотелось создать собственные версии песен Secret Service, Duran Duran, 2 Unlimited и Cut’N’Move. Араш это не слишком одобрял. Тим руководствовался интуицией; обладавший аналитическим мышлением менеджер – холодным расчетом. Араш восхищался собственным умением оказаться на месте отстраненного слушателя. Он буквально купался в музыке: она играла у него дома, в машине, в наушниках. Араш постоянно пытался понять, как на ту или иную песню отреагируют разные люди.

Свои замечания он присылал Тиму по электронной почте. Порой это были длинные списки: пункт за пунктом объяснялось все, что необходимо изменить. «Дроп мог бы быть и потяжелее, сэмпл надо обрезать пораньше, тарелки должны играть быстрее».

Вместе они тщательно разбирали каждую ноту. Удаление какого-то элемента вполне могло дать столь же положительный эффект, как и добавление чего-то нового, едва заметного. Звук необходимо сделать идеально выверенным, чистым. Его не должно быть много. Пусть люди запомнят костяк песни, а не наложенные на него украшения.

Араш сразу дал Тиму понять: он хочет быть в курсе всех дел. Потерпев неудачи в предыдущих проектах, Поурноури отныне не желал пускать все на самотек. Никто в мире не мог работать в его темпе. Стоило Арашу поручить что-то другим и перестать контролировать процесс, как проект терпел фиаско. Если Тим не считал, что Поурноури способен превратить его в мировую звезду, – им лучше даже не пробовать работать вместе.

Взамен освобожденный от «мирских забот» Тим получал возможность заниматься тем, что ему так нравилось: сидеть перед новым 24-дюймовым экраном и создавать мелодии. Тиму такой расклад казался раем на Земле.

Тем временем Филип Окессон устроился кассиром в продовольственном магазине на площади Карлаплан. Он чувствовал, что отстает от Тима, музыкальный прогресс которого становился заметнее с каждой неделей. Но родители, готовые оплачивать все прихоти сыночка, есть не у всех – особенно, если речь идет о столь туманном будущем, как сочинение песен в стиле хаус. Филипу приходилось работать, но после смены он бежал на Каммакаргатан взглянуть, что успел придумать Тим.

Как-то вечером Окессон задержался на пару часов. У него появилось дело: парень из школы Энгельбректа продавал пять порций черного афганца.

Едва Филип переступил порог квартиры Тима, как понял: тот вне себя от злости. И дело не в том, что Филип задержался, нет. Все просто: он, видите ли, потратил их драгоценное время на то, чтобы приобрести гашиш.

Как он мог? У них наконец появился шанс сделать что-то великое: Араш связался с австралийской компаний Vicious Grooves, да и Лейдбэк Люк тоже не прочь выпустить сингл Avicii – ждет лишь подходящей композиции.

Да и вообще, что хорошего в курении травы? Тим рассказал о личном опыте пробы наркотиков во Франции и о том, к чему все это привело.

К ощущению отрыва от реальности.

– Да пошел ты! – крикнул Филип. – Не будь сопляком!

Тим впервые в жизни разозлился на друга так, что заверещал фальцетом:

– Если не бросишь это дело, знать тебя не хочу!

Как-то к Тиму зашел Араш, принеся с собой несколько коробок с подержанным оборудованием. Они установили два проигрывателя дисков по обеим сторонам микшерного пульта Numark.

На первой же встрече Араш объяснил, что основные деньги поступают с концертов. Пока у них не будет нескольких мировых хитов, рассчитывать на хороший доход от композиций не придется. Люди привыкли скачивать музыку бесплатно, и теперь она – скорее инструмент продвижения, способ заявить о себе. А вот зарабатывать можно исключительно на концертах.

Араш показал, как подключить кабели, и объяснил основы работы микшерного пульта. Техника – дело времени, это не самое сложное. Куда важнее – умение владеть аудиторией. Это Араш понял, когда работал диджеем в Осло. Немного тренировки – и они смогут безошибочно оценить, танцуют ли девчонки в конце зала по-настоящему или просто придуриваются, и готовы ли парни, стоявшие у стены, к музыке покруче.

По словам Араша, диджейский вечер можно было разделить на три части. Сначала надо разогреть публику, добиться, чтобы все расслабились и решились выйти на танцпол. Потом публику надо завести, набирая темп и играя более зажигательные и интенсивные мелодии. Наконец, наступает пик: в этот момент люди готовы оторваться по полной. К этому моменту хороший диджей уже полностью завладевал аудиторией и походил на режиссера-кукловода, управлявшего танцующими по собственному усмотрению. Вот на этой фазе Тим с Филипом могли ставить все, что угодно – в идеале, конечно, свои лучшие песни.

Араш уже организовал первый концерт. Вернее, вечеринку. Они будут играть в Карлссонской школе, что находится в двух шагах от родительского дома Тима. Тамошние девятиклассники как раз готовились к школьному балу.

В день бала Тим с Филипом, устроившись на кровати, вовсю записывали на диски композиции Tocadisco, Эрика Придза и Дэвида Гетты. Тим барабанил ногой по полу, хлопал себя по коленям, потом поднялся и заходил по комнате кругами.

– Можно, я эту сыграю?

– Конечно, тут же такой вайб!

– Уверен, что у меня получится?

Филип тоже нервничал, но Тим, казалось, принимал все слишком близко к сердцу. Каждый мускул его тела был напряжен, он не мог перестать говорить.

Чем больше они общались, тем больше Филип Окессон понимал: Тима беспокоит и раздражает очень и очень многое. У него полно маний. Он обязательно дергал за ручку двери четыре раза, а банки с колой в холодильнике расставлял по особому принципу. Иногда он чувствовал боль в груди и просил Филипа пощупать, нет ли там уплотнений. И все же сейчас напряжение было на совершенно новом уровне.

Болтовня быстро утомила Филипа. Чего тут думать? Окессона воспитали в ином духе: жизнь тяжела, надо взять себя в руки и преодолеть все сложности, пытаться что-то предпринять, выкрутиться. Свои проблемы нужно решать самому. Социал-демократы, конечно, верили, что наладить жизнь поможет кто-то другой, мол, сильный поддержит слабого, – но приверженцев этой партии на Эстермальме не водилось.

– Как думаешь, вот эту можно крутить последней? – не унимался Тим.

– Разумеется. Черт, прекрати! Давай уже, соберись! Хватит распускать нюни! Позвони, когда к тебе вернется самообладание.

Танцы проходили в школьном зале, расположенном внизу. Тим с облегчением отметил, что учеников куда больше заботит возможность пофлиртовать и пообжиматься, нежели успешные переходы между выбранными им песнями.

Летом 2008 года Тиму с Филипом поступило новое предложение. Открытое по вечерам кафе Cozy на Седермальме нельзя было назвать статусным местом, куда выстраивались очереди, но оно находилось на оживленном перекрестке, и сюда частенько заглядывали на чашку кофе посетители близлежащих магазинов.

Тим с Филипом установили свое оборудование в проходе на кухню, около самой кассы. На самом деле, это кафе оказалось отличным местом для оттачивания техники, поскольку единственным, кому здесь было дело до музыки, оказался владелец заведения, знакомый Араша. Он постоянно заказывал Body Language немецкого хаус-дуэта Booka Shade.

Но однажды в середине песни Тим случайно нажал на кнопку паузы, и музыка затихла.

«Кх-кх-кх-кх», – кряхтели динамики. Филип ждал, что Тим снова включит музыку.

Но в зале висела тишина. Тим словно окаменел, его парализовал стыд. Филип наклонился к другу и нажал на «плей».

В принципе, ничего страшного не произошло. Десятисекундный перерыв никто и не заметил. Однако для Тима эта оплошность оказалась критической, это была его минута унижения.

Отныне он больше не хотел играть в Cozy.

Через пару месяцев все повторилось.

У Араша был знакомый, который работал на фестивале для городской молодежи Ung08, который организовывал стокгольмский муниципалитет. Все самое интересное происходило в парке Кунгстрэдгорден: на несколько дней он наполнялся палатками, в которых власти пытались объяснить подросткам, как действовать в случае пожара, и призывали пользоваться презервативами.

В пятницу вечером Тим должен был быть диджеем на заключительной вечеринке, выступив на той же сцене, что и рэпер из Майами Flo Rida и ямайский дуэт Brick & Lace. Публика – пять тысяч подростков. В этом-то и была проблема.

Тим попытался увильнуть.

– На такое не ходят нормальные люди, – возмущался он. – Это же для детей, не для крутых!

В отличие от него, Филип Окессон прекрасно понимал, что речь не о возрасте. Речь о количестве. Забитый до предела Кунгстрэдгорден – это не какое-то там кафе на Седермальме. После этого выступления Тим уже не будет неизвестной фигурой, миксующей песни в своей каморке. Его имя громко выкрикнут со сцены.

Тим упирался. У него нашлось восемьсот аргументов, которые сводились к одному: он не придет.

Вместо него будет Philgood.

Привыкнуть к роли диджея Тиму было нелегко. Но вот за компьютером он работал больше прежнего. Когда рождалась новая песня, троица отправлялась куда-нибудь на машине Араша, чтобы послушать результат микширования: достаточно ли хорошо звучал звук для радио?

Тим и Филип узнали, что в отеле Mornington на Нюбругатан есть часто пустующий фитнес-клуб. Здесь Тим подключал свой мобильник к музыкальной установке, увеличивал громкость в колонках и в окружении штанг и мячей для пилатеса вместе с другом оценивал звучание баса в своей новой композиции Ryu.

Эта мелодия в стиле электро оказалась своего рода прорывом. Ryu и Strutnut были песнями, которые, по мнению Лейдбэк Люка, выделялись на фоне остальных до такой степени, что он готов был выпустить их под своим лейблом Mixmash.

И это не все. Чтобы отпраздновать это событие, в марте 2009 года Люк пригласил Тима, Филипа и Араша в США на их первое выступление на другом берегу Атлантического океана.

Вечеринка, организованная Люком, проходила в подвальном помещении элитного отеля в Майами. Помимо Тима там должны были появиться и нидерландские музыканты: дуэт Chocolate Puma и Хардвелл (Hardwell) – парень примерно того же возраста, что и Тим, который тоже немало времени проводил на форуме Люка.

Если в США и было место, где мог засветиться хаус-композитор, так это в мартовском Майами.

Мероприятие Winter Music Conference начиналось как обыкновенный бранч в конференц-отеле. В конце 1990-х годов после встречи начали проводить рейв-вечеринки, что постепенно переросло в фестиваль под названием Ultra Music Festival. Мероприятия как бы дополняли друг друга: на Winter Music Conference проходили семинары и круглые столы, где присутствовали директора студий звукозаписей, агенты по бронированию билетов и менеджеры. В выходные стартовал фестиваль Ultra, на который съезжались тысячи студентов, чтобы оторваться по полной под громкие ритмы и лазерное шоу. Годом ранее на этом фестивале впервые в США выступил швед Эрик Придз. В то время в городе была и Леди Гага – тогда еще не столь известная. Теперь же ее песня Poker Face имела все шансы стать самым продаваемым синглом 2009 года.

На самом деле танцевальная музыка в США переживала не лучшие времена. Здесь хаус и техно считались скорее субкультурной музыкой – в отличие от Англии, Германии и Нидерландов, где эти жанры были востребованы как никогда. Безусловно, существовали и исключения: в конце девяностых такие британские исполнители, как The Prodigy, Chemical Brothers и Fatboy Slim внезапно ворвались на американскую сцену и заняли вершины хит-парадов. Но при этом рейв-вечеринки привлекли внимание политиков, которые тут же попытались подавить их и вытеснить из складских помещений и лесов. Вырос процент употреблявших экстази, и танцевальная музыка превратилась в эдакую «угрозу для молодого поколения», борьба с которой помогала политикам набрать очки. В 2002 году сенатор Джо Байден взялся за разработку закона под названием RAVE Act – Reducing Americans’ Vulnerability to Ecstasy. Предложение критиковали за его масштабность и непримиримость: в частности, появление светящихся браслетов в местах скопления людей вполне могло стать причиной вмешательства полиции и запрета вечеринки. Намек на возможное употребление наркотических средств видели и в использовании массажных масел.

В утвержденный законопроект впоследствии внесли изменения. Некоторые меры смягчили, но место рождения хауса, Чикаго, стало первым городом в стране, где запретили проведение рейв-вечеринок без разрешения властей. Ну а прошедшие при этом полицейские рейды значительно охладили пыл молодежи и желание ходить на подобные собрания.

Американские радиостанции тоже не очень понимали, что делать с музыкой, в которой отсутствует традиционная поп-структура. Прославиться в США с песней, в которой не было слов, рефрена и бриджа, казалось чем-то невозможным. Конечно, ситуация менялась. Француз Дэвид Гетта только-только выпустил пару композиций, заинтересовавших местные радиостанции. Бывшая участница американского герлз-бэнда Destiny’s Child Келли Роуленд исполнила When Love Takes Over; ни одна вечеринка не обходилась без композиции I Gotta Feeling лос-анджелесской группы Black Eyed Peas, в которой сконцентрирован повторяющийся бит, в свое время прославивший Гетту на родине. Казалось, он открыл волшебную формулу: объединить энергию европейского хауса и крупнейших американских поп-исполнителей.

Пока долгий перелет подходил к концу, Тим сидел наклонившись вперед и хлопая себя по коленям.

Он смотрел на крылья самолета, то поднимавшиеся, то опускавшиеся от сильного ветра. Интуиция подсказывала ему, что все складывается именно так, как должно. Он ненавидел перелеты, особенно посадку. Тим был уверен: спустить самолет на землю – нелегкая задача даже для опытных пилотов, особенно когда попадаешь в такую зону турбулентности. Они прокружили над аэропортом Майами больше получаса.

– Тим, мы, наверное, умрем.

Филип Окессон, одолживший деньги на поездку у отца Тима, посмеиваясь глядел на своего товарища.

– Нет, мы точно рухнем!

– Отстань!

Тим раздраженно ударил Филипа по плечу, и на какое-то время ему полегчало.

У них была назначена встреча в суши-ресторане на Саус-Бич. Когда настала пора поприветствовать Лейдбэк Люка, у Тима от волнения дрожала рука.

– Если честно, немного нервничаю перед завтрашней вечеринкой. У меня не так много опыта, я не слишком часто стою за диджейским пультом.

Лукас ван Схеппинген – а именно так звали Люка – прекрасно понимал, через что пришлось пройти Тиму. Лукасу исполнился тридцать один год, и за плечами у него были тяжелые моменты сомнений, паники, отчаяния, хотя причины тому отличались от тех, что вызывали переживания у Тима.

Лукас не боялся выступать – напротив, он обожал сцену. Будто священник на кафедре, он доносил до публики музыку во всей ее яркости и с технической аккуратностью. А вот за компьютером все было с точностью наоборот. В конце девяностых, когда Лукас был в возрасте Тима, одну из его песен исполнил легендарный Карл Кокс. Внезапно имя Лукаса стало мелькать на страницах музыкальных журналов в Амстердаме. Именно этим Лукас мечтал заниматься всю свою жизнь. Он так долго к этому шел – теперь оставалось лишь доказать, что он достоин оставаться на вершине Олимпа.

И тут его будто замкнуло. Лукас оборудовал крошечную студию в гостевой комнате в родном Альсмеере, но, как бы он ни пытался создать нечто подобное The Stalker, у него ничего не выходило. Весь вечер он мог просидеть за экраном, стараясь довести до ума ударные, – но в итоге все стирал и начинал сначала. Он ставил трек на полную громкость; казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут, но по-прежнему не слышал нужного звучания. Лукас перестал общаться с друзьями – да и вообще появляться на людях. По телефону он рассказывал всем, что непрерывно работает в студии. На самом же деле он все дни проводил в постели, разрываясь между восхищением собой и отвращением к себе.

Сколь многие мечтали об этой возможности – почему просто не воспользовался выпавшим ему шансом? А если подумать – Карл Кокс выбрал его песню, а значит, не такой уж Лукас и бездарь и уже чего-то достиг!

Как-то раз, когда он прилег отдохнуть, его начало колотить. Сначала едва заметно, потом сильнее. Внезапно ему стало тяжело дышать. При попытке схватить воздух Лукасу казалось, будто кто-то сдавливает ему горло. Он попробовал закричать, но не издал ни звука: не хватало кислорода.

Позже Лукас понял: вероятно, это был первый приступ панической атаки. Рассказывать об этом было неловко: он ведь мужчина, сильный и выносливый. Отчаяние, тревога, паника – удел слабаков и баб. Лукас будет гордо нести свой крест, с высоко поднятой головой. Он возьмет себя в руки и продолжит работать.

Спустя двенадцать лет в суши-ресторане Лукас старался выглядеть невозмутимым и спокойным, чтобы придать сил и уверенности шведскому гостю.

– Попытайся расслабиться. Наблюдай за происходящим в зале, лови настроение, – посоветовал он Тиму Берглингу. – Если почувствуешь, что нужно публике, все будет хорошо.

Наступил вечер. Выступление началось очень рано, и потому концерт прошел неплохо: Тиму даже удалось расслабиться. В США пока еще мало кто знал о нем, и слушателей собралось немного. Люди потянулись к бару за вторым напитком, и Тим спокойно крутил свои миксы.

Вскоре неделя в Майами подошла к концу. Филип Окессон решил, что настало время отдохнуть. Тим с Арашем непрерывно говорили о том, как важно постоянно быть в тонусе: они здесь, чтобы завязать знакомства, обзавестись полезными контактами и научиться чему-то новому. Это вам не отпуск какой-то! Но теперь-то все важные дела завершились! К счастью, Окессон знал двух парней из Стокгольма, которые сказали, что могут раздобыть кокс. Филип никогда не пробовал кокаин, и ожидание первой дозы приводило его в трепет.

– Не надо. Оно того не стоит.

Тим сидел рядом с ним на краю кровати в номере отеля. Сдержанно и нравоучительно он еще раз рассказал произошедшую с ним во Франции историю. Тим не отступил, пока его друг не пообещал ничего не принимать.

– Не делай глупостей, Филип, ты пожалеешь.

Спустя несколько часов после этого разговора они увиделись в клубе на набережной. Окессон чувствовал себя таким бодрым, что был уверен: никто и не заметит, что он под кайфом. Филип зашел в туалет, чтобы принять еще немного кокаина. Через три секунды дверь распахнулась.

Охранники повалили его, заломили руки за спину и отвели в укромную комнату, где прижали к полу.

– Где удостоверение личности?

– В заднем кармане, – промямлил Филип, чувствуя, как на спину давит колено, а в висках стучит адреналин.

Вот это он устроил! Раз все так повернулось, почему бы им не подыграть?

– Там еще и денег немного лежит, – добавил он.

Охранник достал купюры и молча пересчитал их.

– Сто семьдесят долларов. Думаю, этого хватит.

Окессон был озадачен. Он медленно вышел из комнаты. Что, собственно, произошло? Неужели ему удалось откупиться от американского охранника ночного клуба? Вот это он крут!

На следующий день его охватило отчаяние.

По пути домой Тим сидел уткнувшись в экран и слушая что-то в наушниках. Когда они увиделись в клубе и Филип возбужденно рассказал о произошедшем, Тим лишь разочарованно взглянул на него. Они ссорились до самого утра. Тим считал, что Филип не только нарушил обещание, но и упускал выпавший им наконец-то шанс: подумать только, ведь Араш столько для них сделал!

Теперь же Тим демонстративно работал над очередной мелодией.

По мнению Филипа, был лишь один способ разрулить ситуацию. Он попросил стюардессу принести еще один стакан виски.

Араш прокомментировал это цитатой из хип-хоп-песни Xzibit, в которой рэпер и его товарищи хвастают количеством выпитого спиртного.

Тим засиял. Вот оно, подходящее название для его новой песни: Alcoholic.

Отправитель:Тим Берглинг

Получатель:Клас Берглинг

Дата:21 марта 2009 года

Не могли бы вы записать меня к врачу? Особых проблем не было, но вы меня знаете, так что было бы здорово последний раз все проверить!

Чувствую себя отлично, особо не беспокоюсь и не паникую, просто хочется удостовериться на все сто!

Целую-целую,

Тим

Отправитель:Клас Берглинг

Получатель:Тим Берглинг

Дата:22 марта 2009 года

Привет, Тим,

Ты не единственный ипохондрик в семье; я тоже от этого страдал, особенно в молодости. В общем, ничего сверхъестественного в этом нет. Тут нечего стыдиться, и нет повода думать, что ты какой-то не такой. Забронирую время у врача на понедельник.

Целуем и обнимаем,

Папа и мама

Клас Берглинг стоял у гладильной доски в старой комнате Тима на Линнегатан и теребил скомканную бумажку, которую обнаружил в одном из карманов сына.

Отслеживание расходов оказалось не самой сильной стороной Тима. Нередко он забывал взять чек, а если и брал его, то тут же не глядя запихивал в карман. Клас аккуратно разглаживал утюгом квитанции на покупку дисков, звуковых карт и билетов на поезд.

За последний год столько всего произошло! Как-то раз к ним зашел Араш. За кухонным столом Тим подписал контракт с At Night – новой компанией Поурноури. У Тима появился человек, способный вести переговоры, бронировать нужные места и продвигать его. Отлично, ведь сам бы Тим вряд ли справился.

Папе Берглингу было уже шестьдесят четыре, он продал свою фирму канцтоваров, предпочтя спокойную жизнь на пенсии. Никакой работы на износ. Ну, не считая небольшого дела, которому он посвятил последние несколько лет. У его бывшего деверя была фарфоровая фабрика в Александрии, и оттуда Клас импортировал материал для мебели – в частности чтобы делать столы с керамическими плитами.

Но внезапно у Egyptiska Magasinet изменилось направление деятельности, и Клас превратился в эдакого бухгалтера-волонтера. Ежемесячно он выплачивал зарплату в двадцать пять тысяч крон артисту Avicii. Отныне Тим писал свой творческий псевдоним с двумя i на конце, поскольку на музыкальном сайте Myspace уже был зарегистрирован пользователь с именем Avici.

Отношения Тима и Класа претерпели изменения. Теперь у них был маленький семейный бизнес в отрасли развлечений. Весной 2009 года Тим прислал отцу отчет о доходах:

1000 долларов за первый сингл

500 евро за ремикс

800 долларов за ремикс

500 евро за ремикс

3000 крон (примерно) за 2 выступления

Класу, понятное дело, ни о чем не говорили имена людей, с которыми работал его сын. Тим сделал ремиксы на песни какого-то немца Романа Зальгера и испанца Дэвида Торта. Он написал собственную композицию Sound of Now – судя по всему, она пользовалась успехом. Другая песня называлась Street Dancer и представляла собой необычную смесь брейк-данса середины восьмидесятых, приправленного электронными синтезаторами и радостными флейтами. Мелодия Тима попала в сборник Clubbers Guide to 2009 вместе с треками таких музыкантов, как Себастьян Ингроссо и Лейдбэк Люк. Этим Тим гордился особенно сильно.

Были и выступления в других городах, например в Цюрихе и Тулузе.

Перед поездками Тим ужасно загонял себя. В его случае стресс проявлял себя через боли в желудке. Он часто жаловался на них и требовал обследования, но врачи ничего не находили.

Наблюдались и иные проявления. Когда в мае 2009 года родители собирались отвезти Тима в аэропорт, Анки обнаружила его на полу прихожей. От него разило алкоголем, а вещи были наспех запиханы в потрепанный чемодан. На стойке регистрации Тим вспомнил, что забыл в машине компьютер, и Клас бросился за ним.

Частично Тим хотел заглушить страх полета. Но Клас считал, что стресс сына – это проявление чего-то более глубокого. Тим боялся покидать знакомые ему края, где чувствовал себя в безопасности. Он не хотел, чтобы его выдергивали из захламленной квартиры. Тим знал, что вскоре будет стоять в свете софитов, и считал, что все примутся разглядывать его прыщи.

С другой стороны, когда Тим появлялся на сцене и немного свыкался с обстановкой, все шло хорошо. А после выступления он испытывал гордость, даже слегка задирал нос – правда, выглядело это очень мило.

Для Класа было очевидно, что в музыке сын обрел себя. В успех верил не только Араш, но и сам Тим. Клас мечтал, чтобы сын развивался и достигал того, чего желает. Он ни в чем не хотел отказывать своему ребенку.

А цель Тима – это вершина горы. Другие высоты его не интересовали.

В конце лета 2009 года недавно проснувшийся Тим в очередной раз сидел в мятой футболке перед своим компьютером на Каммакаргатан. Рядом никого не было. Из-за его спины выглядывало скомканное одеяло, дверь в туалет была слегка приоткрыта.

Ему нужно было зачитать лишь несколько предложений, но он уже перезаписал их по меньшей мере десять раз.

– Привет, это Avicii. В субботу 19 сентября я буду выступать на Технопараде в Париже…

Он замешкался и смущенно отвел глаза от объектива камеры. Напомнил себе, что не стоит выглядеть слишком уж радостным. Несколько дней назад он уже начитывал текст, но Араш счел записи никуда негодными. Например, Тим сделал жест, символизирующий мир, – повторять такое не следовало. Еще не надо было выпячивать губы. И подмигивать тоже. Араш считал, что это выглядит по-детски, будто Тим совсем малолетка.

С каждым месяцем карьера Тима складывалась все успешнее. Песня Alcoholic, на которую его вдохновил Филип Окессон, вышла у шведского лейбла Joia, принадлежавшего дяде Себастьяна Ингроссо. В интернете она набирала все больше прослушиваний. Австралийская компания Vicious выпустила композиции Muja и Record Breaker. Для Dirty South Тим сделал ремикс на We Are. Он успел поработать и с французом Себастьеном Драмом. Во французской же газете вышло одно из его первых интервью. «Этому шведу нет еще и двадцати, а он уже вызывает овации на своих выступлениях – и не важно, появляется ли он один или со своим компаньоном Philgood, – написал журнал Only For DJ’s. – Лето 2009 года, вне всяких сомнений, станет очередным доказательством таланта этого исполнителя электро и хауса».

Тим отправился в Париж, где должен был играть на грузовике, который медленно ехал по просторным авеню в окружении танцующих и беснующихся подростков.

Арашу все было предельно ясно. Пора выстраивать бренд, и появившиеся социальные сети – лучшая для того площадка. Больше нет надобности ждать, пока какой-нибудь журналист, прихватив фотографа, соизволит посвятить музыканту полстраницы газеты.

В интернете каждый сам себе журналист и пиарщик. Поскольку пользователи сами выбирают, на кого подписаться, в преданности и лояльности аудитории читателей можно не сомневаться.

Самое главное в Facebook и Twitter – это двусторонняя коммуникация. Avicii превратится в звезду, но он не будет недосягаем. За идолом стоит обыкновенный человек, который не брезгует помощью поклонников, – именно такой образ и хотел создать Араш. Соцсети позволяли вести диалог с аудиторией, что принесло хорошие плоды, когда подписчикам в Facebook предложили поучаствовать в создании официального клипа на песню Alcoholic.

Фанаты поистине проявили креативность. Так, один швейцарец нарядился расстроенной лисой и снял себя напивающимся на улицах Санкт-Галлена. Но победителем стал парень из Стокгольма, который заснял ночь напившегося человека в расплывчатом свете уличных фонарей. Призом стала поездка во Францию в качестве вип-гостя. В комментариях появилось именно то, на что рассчитывал Араш.

Классное видео!!!

невероятно.

потрясающий монтаж.

А что за приз? В честь тебя назовут песню? И был ли у тебя шанс встретиться с Avicii?

Да я провел выходные с Avicii во Франции, где было два выступления! Оч круто!

* * *

Тим радовался, что Араш знал, как выстроить личный бренд. Сам-то он в этом был не силен.

В музыкальном плане его развитие шло семимильными шагами. В конце января 2010 года, глядя на волны FL Studio, Тим вдруг почувствовал, что у него рождается что-то особенное. Новая аранжировка заняла немало времени. Полнозвучные, обволакивающие аккорды взмывали куда-то ввысь, уносили в самое небо. Он отыскал синтезированную маримбу – западноафриканский инструмент, чем-то напоминавший ксилофон и придававший музыке карибские нотки.

У этой композиции были все шансы стать суперхитом. Тим чувствовал это. Он тут же написал Арашу: ему нужен был совет, как действовать дальше.

«Пока что-то вроде такого: маримба в брейке, очень спокойно и прям типа звуковой оргазм, потом хочу, ну, по крайней мере, что у меня сейчас в голове, резкий переход к быстрым резковатым струнным и пр., и как бы сразу захватывает, возникает чувство вовлеченности и пр., ну как бы отличительная черта песни – быстрые переходы».

Размеренность мелодии прерывали тяжелые синтезаторные рифы, которые, так Тиму казалось, напоминали те, что Axwell использовал в ремиксе на песню In the Air группы TV Rocks. В ней удивительным образом сочетались мягкость и жесткость, и именно это делало композицию чарующей. Новое творение Тима получило рабочее название Bro – сокращение от «брат, браток, братец». «Очень в нее верю, – написал Тим. – Посмотри, как уже сейчас народ реагирует, когда я ее проигрываю, а ведь ее пока еще никто толком и не слышал!»

В начале 2010 года пазл наконец начал складываться. Дорожка баса идеально подчеркивала мелодию. Слой за слоем Тим добавлял новые элементы, и ни один из них не казался лишним. Непонимание, куда двигаться в музыкальном плане, о котором говорил Араш Поурноури двумя годами ранее, в самом начале их работы, словно ветром сдуло. Теперь направление прослеживалось весьма четко. Его можно было услышать в ремиксе на песню New New New французского исполнителя Боба Синклера или в совместном проекте с нидерландцами Shermanology – песне Blessed.

Удовлетворение, которое Тим испытывал от творчества, отражалось и на его мелодиях. Эйфория, охватывавшая его, когда все получалось так, как он задумал. Она улавливалась и в игривых дропах, которые, делая причудливые кульбиты и виражи, поднималась к самым облакам.

Теперь Avici звучал как Avicii.

По странному стечению обстоятельств в это время в Стокгольме приобрел квартиру сам Крестный отец. Отныне свое свободное от концертов время известнейший в мире диджей проводил на улице Лэстмакаргатан в двух шагах от Стуреплана.

Тейс Вервест – а именно так на самом деле звали Tiësto – не очень понимал, куда двигаться дальше. Он даже не заметил, как ему стукнуло сорок. Друзья обзавелись семьями и детьми, и только он носился по миру почти триста дней в году. Он хотел жениться на своей девушке, но когда свадьбу отложили из-за его постоянного отсутствия, отношения прекратились.

Приелся Tiësto и Амстердам с нидерландским хаусом, который за последние годы успел стать грубым, неотесанным, тяжелым. Теперь он был агрессивным, кричащим, что быстро утомляло. А вот процветавшей в Стокгольме танцевальной музыкой он просто восхищался. Она была более чарующей, теплой, привлекательной.

За этой музыкой чувствовалась история.

Начало положил квартет ABBA, объединивший мягкую шведскую народную музыку с идеально выверенной гармонией и качественной последовательностью аккордов. Взять, к примеру, такие мировые хиты, как Dancing Queen и Take a Chance on Me. В семидесятые группу мало кто воспринимал всерьез, ее считали слегка придурковатой, но позже люди смогли по достоинству оценить мелодичность и точную выверенность композиций. Время все расставило по своим местам.

Когда в начале девяностых Европу захватила новая волна танцевальной музыки, Swemix выпустил несколько клубных композиций. Они были пронизаны вдохновляющим чувством радостной поп-музыки: у Stonebridge появился мировой хит в виде ремикса на песню Robin S Show Me Love, а Денниз Поп спродюсировал Ace of Base, чей хит The Sign несколько недель находился на вершине американских хит-парадов.

Ближе к нулевым мировой поп-музыкой несколько лет заправлял адепт Денниза Попа Макс Мартин. Из их общей студии Cheiron Мартин выпускал хиты Backstreet Boys, Britney Spears и ‘NSYNC. То были методично выструганные поп-мелодии с некоторым уклоном в американский ритм-н-блюз. Тексты писали под ритм и размер, а потому порой игнорировали грамматические правила. Quit Playing Games (With My Heart), Baby One More Time, I Want It That Way, It’s Gonna Be Me – эти песни облетели весь мир, покинув крошечную студию на Кунгсхольмене.

Наступили 2010-е годы. На сцене заблистали Робин со своим стилем электро и взрывные Swedish House Mafia, которые, несмотря на некоторую напыщенность и помпезность, все равно в какой-то степени придерживались канонов музыкальной гармонии.

В Стокгольме хиты появлялись как грибы после дождя. Tiësto считал этот город невероятно ухоженным и чистым. Люди одевались по последней моде, всегда хорошо пахли. Подобное прослеживалось и в музыке. Такого порядка очень не хватало звезде, личная жизнь которой разрушилась из-за постоянных разъездов.

Себастьян Ингроссо из Swedish House Mafia помог Tiësto сориентироваться в ночной жизни Стокгольма, и в феврале 2010 года в клубе Berns он познакомился с Арашем Поурноури. Араш передал ему флэшку с новыми песнями Avicii. Тейс, разумеется, слышал о молодом шведском даровании и даже с интересом слушал его песни. Но пятая композиция на флэшке показалась ему чем-то неординарным. Когда-то давно Tiësto начинал с ремиксов. Прорывом в его карьере стали переработки песен Silence группы Delerium и Adagio for Strings Сэмюэла Барбера. В старые времена он разрезал и склеивал пленки кассет, накладывал друг на друга семплы, при этом всегда отталкиваясь от существующей основы. Аккордам Тейс мог более-менее сносно подражать, лишь слыша их, а собственные мелодии начал писать, только когда стал прославленным диджеем, из необходимости расширить репертуар.

Тим Берглинг – полная противоположность. Tiësto был человеком за микшером, Avicii – композитором, которому пришлось стать диджеем.

Завороженно Tiësto слушал новую композицию, в которой раздавался звук вибрирующей маримбы. Avicii определенно обладал чувством пространства и времени, его творчество отличала легкость и эмоциональность. В его музыке проскальзывала личность создателя, будто его сердце напрямую было связано с кончиками пальцев.

Tiësto настолько впечатлила песня Bromance – а именно так впоследствии назвали пятую композицию на флэшке, – что он пригласил Тима на остров, ставший центром европейской клубной культуры.

Несколько десятков лет назад Ибица была обыкновенным островом, затерянным в водах Средиземного моря. Здесь проживали нищие крестьяне, и добраться сюда можно было только на лодках, ходивших из Испании. Здесь собирались битники и представители богемы, протестовавшие против войн американцы и испанские гомосексуалисты, обретшие под оливковыми пальмами свободу от военной диктатуры Франко. Защищенная от влияния мира, тут выросла гедонистическая клубная культура, во главе которой, среди прочего, стоял аргентинец DJ Alfredo, чьим вторым домом стал клуб Amnesia, где он слыл главной персоной.

В конце восьмидесятых на остров приехала компания британцев, чтобы отметить день рождения друга. Накачанные экстази, они ночи напролет танцевали под завораживающие ритмы Alfredo, ставившего итальянское диско, американский хаус и нигерийский фанк. Вернувшись в Лондон, они тоже открыли подобные клубы: так молодое поколение британцев познакомилось с новой танцевальной музыкой, а позже и вечеринками на крошечном острове.

С годами инфраструктура преобразилась до неузнаваемости.

До шести утра автобусы развозили туристов по клубам: летом 2010 года Дэвид Гетта несколько раз выступал в Pacha, Лейдбэк Люк каждый четверг появлялся в Amnesia, а Space был зарезервирован для легендарных восьмичасовых концертов британца Карла Кокса.

С трех до шести в ночь на понедельник в крупнейшем клубе острова появлялся Tiësto. Назвать Privilege клубом, правда, было сродни оскорблению. Бывший бассейн был размером с хоккейный стадион и вмещал десять тысяч человек. За старыми вышками стояли леса, узкие коридоры которых украсили отвратительно пахнувшими коврами и принесли туда диван.

Там Тим Берглинг ждал выхода на сцену. Все это казалось чем-то невероятным.

С тех пор как Тим отправил свои первые песни шведским блогерам, прошло чуть меньше двух лет. Теперь он выступал на разогреве у самого Tiësto, на Ибице, несколько понедельников подряд.

Тим смеялся и поднимал бокал, пока девушки с обнаженной грудью готовились к своему танцевальному номеру. Рядом с ним на пропахнувшем мочой диване сидел еще один молодой швед. Забавно, но он тоже учился в Эстра-Реал. И звали его так же, как Philgood`а.

Филип Хольм был на год младше Тима, но уже считал себя ветераном клубной сцены. Его отец работал на букинговое агентство EMA Telstar: едва научившись ходить, Филип начал посещать крупные мероприятия с ламинированным вип-бейджиком на шее. Окончив гимназию, он быстро зарекомендовал себя в Стокгольме как организатор хаус-вечеринок в таких местах, как Laroy, F12 и Café Opera. Однажды вечером у одного из клубов Филип увидел Tiësto. Они выкурили пару сигарет, поболтали о музыке и с тех пор начали общаться. Несмотря на разницу в возрасте, двадцатилетний швед подружился с Tiësto.

– Как странно, что я не видел тебя в гимназии, – сказал Филип Тиму.

– Ну, меня там особо и не было, – засмеялся Тим. – Так что ничего удивительного.

В бывший бассейн повалили доставленные на автобусах люди. Музыка так ревела, что леса качались. Здесь, за сценой, бас казался глухим. Тим и Филип перекрикивались, но почти ничего не слышали и вместо беседы по большей части накачивали себя егермейстером. Оказалось, что Tiësto обожал этот черный немецкий ликер. Тим Берглинг налил себе очередной стакан.

Ситуация была серьезной, ему требовалось успокоиться.

Встав за микшер, Тим продолжал «лечить» себя шампанским и шотами. Порой он сильно пьянел, но его уже не волновал случайно пропущенный переход одной песни в другую: туристы ведь приехали веселиться, им не было никакого дела до качества исполнения.

На рассвете они покинули клуб и отправились в гости к Tiësto. Дороги были увешаны плакатами, на которых красовался главный герой ночи – знаменитый Крестный Отец. Извилистая гравиевая дорожка поднялась вдоль горы, ворота открылись, и перед музыкантами выросла каменная вилла лососевого цвета, окруженная красноватыми скалами. Этот дом принадлежал Tiësto, и здесь всегда отмечали прошедшие концерты. Вот где были самые классные вечеринки.

Бассейн был вымощен кафельной плиткой с дельфинами, а рядом с ним находилась терраса с несколькими диджейскими микшерами. На горизонте проплывали утренние паромы из Барселоны, а за пультом друг друга сменяли Тим, Tiësto и другие гости. У каменной стены с водопадом была барная стойка, у шеста танцевали девушки, а лазерные лампы окрашивали стены гостиной в неоновые цвета. Окруженный новообретенными друзьями, Тим наконец расслаблялся. Чем больше он пил, тем радостнее становился. Он смеясь передавал сидящим рядом зеленую бутылку, украшенную головой оленя, и подзадоривал их. Казалось, Тим жаждет поделиться со всеми собственными ощущениями. Ему хотелось, чтобы и другие испытали то же самое.

К обеду он уже с трудом стоял на ногах, но продолжал пить. И только потом ковылял мимо папоротников и фикусов в одну из гостевых под бассейном.

Однажды Тиму понадобилось уехать: организатор тура Tiësto решил, что гостю просто необходимо выступить в Стокгольме. Было восемь утра, вечеринка в самом разгаре.

– Тим, тебе пора!

– Не хочу.

– Надо.

По-детски хихикая, Тим направился к выходу, но по пути наступил на стакан. Осколок впился в ногу, и на каменный пол потекла кровь.

Проведя полдня в больнице на Ибице, Тим приехал в аэропорт, где встретил Филипа Хольма. В перебинтованной ноге все еще оставался крошечный кусочек стекла: его должен был извлечь стокгольмский врач. До конца не протрезвевшего Тима переполняло счастье, притуплявшее боль.

– Боже, что случилось? – спросил Филип.

– Да так, наступил на стакан.

– Надо бы найти каталку.

– Да ну, давай возьмем тележку для багажа. На ней и поеду.

Тем летом в клубе Pacha – белоснежном каменном здании в порту Ибицы – сидел директор звукозаписывающей студии Пер Сундин. Не одно десятилетие этот клуб был центром европейской разгульной жизни: еще в зале прилета Сундин видел сувенирную лавку, забитую напечатанными на футболках и пепельницах вишенками – знаменитый символ клуба.

Летом 2010 года Пер Сундин мало что знал о танцевальной музыке. Он был родом из северной Швеции, где люди предпочитали рок. Но потом его другу стукнуло сорок, и он непременно захотел побывать на концерте Swedish House Mafia – какого-то трио, которое, по слухам, устраивало отличное шоу с дымом и светом.

В скандинавском шоу-бизнесе Сундин был фигурой весомой, хотя последние годы дела шли не слишком хорошо. Сервисы для бесплатного скачивания музыки значительно снизили доходы шоу-бизнеса, и Сундину пришлось уволить более двухсот человек. Когда свою поддержку молодежи высказал сам премьер-министр, Сундину позвонила мать, умоляя сменить сферу деятельности.

Вместо этого он стал главой Universal и отныне прилагал все усилия для того, чтобы справиться с кризисом. Пер Сундин ставил четкие карьерные цели. Сформулировать их было легко, но вот их реализация – совсем другая история. Он решил подписать контракт со шведским музыкантом, который со временем займет вершины американского хит-парада Billboard. Это был предел мечтаний для директора шведской звукозаписывающей компании.

Правда, в тот вечер на Ибице, куда Сундин приехал отмечать день рождения друга, его мечтам не суждено было осуществиться. С самого обеда друзья пили вино и теперь расположились на террасе Pacha, ожидая представления, которое, казалось, никогда не начнется. На этом острове сутки, видимо, проходили совсем не так, как во всем мире: завтрак вместо ужина, обед в районе полуночи… В клубах главное наглотаться таблеток или слизнуть что-нибудь эдакое с кончика пальца. От усталости Пер Сундин уже валился с ног, – но вот наконец на сцене появилась королева поп-музыки Кайли Миноуг. Часы показывали половину третьего ночи.

Шоу было потрясающим: много перьев и блесток. Интересно, как три шведа, не отрывавших головы от компьютера, смогут затмить ее выступление?

Появление за пультом членов Swedish House Mafia оказалось сродни удару в живот. С крыши опустилось облако дыма, и публика замахала руками, услышав тяжелую электро-композицию One – последний сингл группы.

Вот это да!

Сундин вышел на танцпол, чтобы изучить беснующуюся толпу. Но вместо танцующей людей он, к своему огромному удивлению, увидел фанатов, в буквальном смысле поклонявшихся группе. В принципе, ничего нового: точно так же люди вели себя на концертах Coldplay, Metallica или любимца Сундина Брюса Спрингстина. Все это были артисты, продавшие, мягко говоря, огромное количество пластинок.

Весь в мурашках, Пер Сундин вышел на улицу. Он отчетливо понял: ему нужен шведский артист, похожий на Swedish House Mafia.

Вернувшись домой, Пер Сундин принялся расспрашивать о новинках этого жанра. Тут-то ему и порекомендовали Bromance – композицию музыканта, называвшего себя Тимом Бергом.

Тим Берг также творил под псевдонимом Avicii. И Том Хэнгс. Судя по всему, дело было в том, что хотел выразить исполнитель. Сундин не особенно разбирался в этих тонкостях – да и разницы между разными ипостасями Avicii он не видел. Связавшись с Арашем Поурноури, Сундин был поражен его самоуверенностью. Казалось, Араш убежден, что этот молчаливый прыщавый швед однажды завоюет мир, а компания, рискнувшая сделать ставку на Тима, когда-нибудь скажет ему спасибо.

Сев на велосипед, Сундин отправился из оранжевого замка Universal на улицу Стюрмансгатан. Дорога спускалась к заливу, в котором виднелся зеленый остров Юргорден. Тут-то и обустроил офис Араш Поурноури, окрестив свою фирму At Night. Отсюда, с Эстермальма, имя Avicii однажды разлетится по всему миру.

Адрес впечатлял: место вполне себе приличное. Правда, к самой конторе вел длинный каменный коридор.

Оказавшись в белом подвальном помещении, Сундин огляделся. Пол покрывал ярко-красный ковер, на котором стояли кожаные кресла такого же цвета. Видимо, тут пытались создать атмосферу роскошного лаунжа где-то в теплых краях, но в сочетании со светлыми стенами все это производило впечатление дешевого салона красоты.

– Снимите обувь! – гнусаво произнес Араш.

Его голос эхом отозвался в крошечном помещении.

Араш сидел за письменным столом в дальнем углу, утопая в огромном кресле. Сундин разулся.

Все было как-то необычно: самый важный человек в музыкальной отрасли Швеции отправился к артисту. По идее, должно быть наоборот. Однако в этом был весь Араш Поурноури: если Universal заинтересованы в сотрудничестве, то пусть покажут это. Сундина впечатлила некоторая чванливость менеджера Тима.

– Будете слушать? – поинтересовался Араш.

Пер Сундин устроился в одном из красных кожаных кресел. Араш увеличил громкость в колонках и принялся ставить один трек за другим.

Выбор первого сингла, который решил выпустить Сундин, был очевидным. Он считал, что с этой песней Avicii надо поступить так, как группа Swedish House Mafia сделала со своим хитом One: трио пригласило звезду Фаррелла Уильямса, тот записал вокальную партию, и обновленный трек вышел под названием One (Your Name). Если Bromance превратить в песню со словами, то вполне можно расширить аудиторию: композиция станет интересна не только любителям хауса.

На самом деле, подготовка к этому уже началась. Французский дуэт Alviin & Da Frenchy объединили мелодию Тима с песней Love U Seek Самюэля Сартини. Летом Тим несколько раз играл свою композицию с вокальной партией, и она пользовалась успехом, так что продолжать работать в том же направлении казалось неплохой идеей. За помощью обратились к Аманде Уилсон, которая просто перепела прежний текст. Новую версию представили как ремикс Avicii на песню Тима Берга. Название слегка изменили: Seek Bromance (Avicii Vocal Edit). Пер Сундин подписал первый контракт с Арашем и Тимом, и песня вышла под лейблом Universal в Швеции, Норвегии и Финляндии.

Seek Bromance быстро набирала популярность. Осенью 2010 года она уверенно забралась на вершины хит-парадов Норвегии, Дании, Венгрии, Польши, Англии и даже США. И без того бешеный темп срочно следовало увеличить. В Twitter поклонники наблюдали, как Тим в номере отеля готовит новые диски, за трое суток поспав всего три часа. После инцидента со стаканом он какое-то время выходил на сцену на костылях, а сцен было превеликое множество. Казалось, в этом мире подобное течение событий естественно. Старики-рокеры могли позволить себе размеренную жизнь, в первый год записывая альбом, на следующий год отправляясь в турне, и только потом снова возвращаясь в студию. Турне были тщательно распланированы, в них находилось место для отдыха. Жизнь диджея выглядела совершенно иначе. Хаус предполагал выпуск новых синглов, поклонникам практически не было дела до альбомов, а если кто-то становился сверхизвестным, то в мире всегда находилась вечеринка, на которую хотели заполучить крутого диджея. Карл Кокс прослыл настоящим героем, когда за один новогодний вечер успел выступить сначала в Австралии, а потом на Гавайях, где отвечал за музыкальное сопровождение фейерверков. Два отмечания Нового года за одну ночь: именно так работали настоящие диджеи.

У Тима тоже появились двойные бронирования: в конце августа 2010 года он принял участие в нидерландском фестивале, после чего в ту же ночь играл в клубе в Германии. В каждом месте его ждали Red Bull и водка или шампанское. Все это сопровождалось постоянными сомнениями Тима: а достаточно ли он хорош?

– Ну как, нормально? – спросил он Филипа Хольма, когда они покинули сцену голландского фестиваля Lief.

Филип Хольм теперь тоже работал на Араша; старый приятель из Эстра-Реал стал тур-менеджером Тима. Хольм был связующим звеном между артистом, букинг-агентом и организатором мероприятия. На выступлениях он сидел свернувшись калачиком под микшером Тима, чтобы составить ему компанию.

Отыграв в Утрехте свой вариант хита Eurythmics Sweet Dreams, Тим никак не мог понять, как отреагировала публика.

– Издеваешься? – удивился Филип Хольм. – Они с ума сходили!

– Да нет, мне так не показалось.

– Ты о чем? Они были на седьмом небе!

Филип показал видео, которое снял из своего укромного уголка. У одной из колонок стоял итальянский музыкант Бенни Бенасси и подтанцовывал.

– Смотри, даже он в восторге! Это было круто, Тим!

– Да. На видео выглядит совсем неплохо.

Подобные беседы происходили постоянно. Тим вечно критиковал себя; для него все было лишено смысла, если публике не понравилось его творение.

Потому-то он и работал на износ.

Тим до последнего подбирал композиции. Его помощником стала компьютерная программа Rekordbox, только-только выпущенная компанией Pioneer. В ней он размещал треки, объединяя в блоки по три-четыре штуки, затем микшировал их, превращая в единую мелодию. Так у него появлялся готовый материал, о качестве звучания которого можно было не беспокоиться. В то же время Тим жаждал разнообразия и хотел, чтобы его концерты не походили друг на друга как две капли воды. Каждое выступление снимали сотни фанатов и выкладывали в YouTube, каждый сет-лист поклонники разбирали буквально по секундам.

Он все время пробовал что-то новое, добавлял вокальные партии в инструментальные версии бутлегов, о нем заговорили как о музыканте, славящемся разнообразием комбинаций. Некоторые варианты напоминали музыку, звучавшую в родительском доме, например его интерпретация песни The Tracks of My Tears – соул-баллады группы Smokey Robinson & The Miracles 1965 года. Или же Papa Was A Rollin’ Stone группы The Temptations в стиле электро. У Тима были хаус-версии на любой вкус: от хип-хоповской группы Beastie Boys до классических рок-композиций The Doors. Он не оставил без внимания и индипоп, сделав микс на песню Abow группы Kings Of Leons.

Однажды фотограф Маркус Линдгрен снимал темный номер отеля, где Тим, склонившись над письменным столом, старался подобрать идеальный дополнительный барабан, который никто бы из слушателей даже не заметил.

– А когда у тебя концерт? – поинтересовался Маркус.

– В двенадцать, – радостно ответил Тим.

Линдгрен перевел камеру на зеленые цифры радиобудильника. 00:26.

Отличное видео для YouTube!

Маркус Линдгрен – еще одна находка At Night. Двадцатичетырехлетний парень умел снимать на свой Canon хорошие видео. Араш Поурноури мгновенно разглядел потенциал в красивых картинках, выложенных на Facebook, и Маркус подхватил идею. Он располагался поближе к публике и делал такие ролики, что казалось, будто клуб забит, даже если на танцполе было не так много народу. Он включал в видео множество макрокадров, что создавало ощущение бесконечно растущей популярности. Самое оптимальное – стоять в самой гуще толпы: так камера улавливала движения Тима на сцене и одновременно запечатлевала море поклонников, обожествлявших Avicii. На переднем плане руки, на заднем – сосредоточенный диджей, обводящий взглядом свою публику.

К концу 2010 года Тим провел более трехсот выступлений за год – таким вряд ли мог похвастать даже сам Карл Кокс.

Со страхом полетов Тим справлялся при помощи книг. В одной из поездок он зачитался «Грязью» – биографией группы Mötley Crue, составленной Нилом Страуссом. Квартет пережил несколько автокатастроф, передозировок и внутренних распрей, а через десять лет неожиданно избавился от менеджера – одного из немногих людей, способных выносить их идиотские ссоры. Эта история кишела спорами из-за денег, встречами с жадными адвокатами, а седьмой альбом группы получился такой комканный, что не нравился никому из них.

Тим оторвался от книги.

– Черт, никогда не поменяю менеджера!

Спору нет: Араш Поурноури отлично делал свое дело. К Рождеству 2010 года Seek Bromance посмотрели на YouTube шестнадцать миллионов человек. Песня была в ротации у британского BBC. Тим выступил на фестивале Sensation и сделал ремикс на песню группы Daft Punk. Перед талантом Avicii преклонялся француз Боб Синклер; Чаки в журнале DJ Mag назвал его прорывом года. Тим купил подержанные часы Ролекс с сапфирами, золотом и восемью бриллиантами на циферблате. При этом на счете компании по-прежнему оставалось более двухсот тысяч крон.

Для самого же Тима наиболее важным во всей этой круговерти и растущей популярности стала новая возможность вылечить акне. На этот раз попытка, похоже, давала неплохой результат.

Лекарство называлось «Тетрализал». Это были красно-желтые капсулы с антибиотиком, предотвращавшим развитие бактерий в порах кожи. Конечно, на упаковке упоминались вероятные побочные эффекты: таблетки могли повредить флору кишечника, так что их нельзя было принимать на голодный желудок. У пациента могли возникнуть головные боли и тошнота. В редких случаях фиксировалось воспаление поджелудочной железы. Тим не побоялся рискнуть и уже через несколько недель заметил значительные улучшения. Незваные гости ретировались, высыпания на лице исчезли. Жизнь наконец начала налаживаться.

* * *

В подвальном помещении, где находился офис At Night, была небольшая вытянутая комнатка, стены которой покрывали ковры. Они приглушали звук, и тут вполне можно было записывать песни. На столе стоял компьютер с колонкой, на полу – синтезатор.

В феврале 2011 года сюда заглянул худощавый мужчина с непослушными кудрявыми волосами. Салем Аль Факир был на восемь лет старше Тима, но энергия била из него ключом, и порой он даже казался моложе Avicii.

Тим следил за его творчеством с тех пор, как пять лет назад Аль Факир появился на шведской сцене. Раз за разом журналисты с упоением рассказывали его историю: он вырос в доме, где количество пианино почти совпадало с количеством детей, и все же в возрасте трех лет потребовал скрипку. В детском саду писал собственные песни. В двенадцать лет Салем начал учиться у профессора музыки в России и вскоре уже гастролировал с другими музыкантами. К шестнадцати годам все это ему наскучило, и он переключился на поп.

К 2011 году за плечами двадцативосьмилетнего таланта было три альбома, четыре «Грэмми» и титул новой звезды на шведском музыкальном небосклоне. На свадьбе кронпринцессы в 2010 году Салем Аль Факир удостоился чести исполнить для новобрачных песню собственного сочинения.

Салем понятия не имел, что его ждет в подвальной студии. Те немногие мелодии Avicii, которые он слышал, напоминали ему примитивный писк компьютерной игры. Но их общий музыкальный издатель настаивал на совместной работе.

– Вот этот звук, на мой взгляд, очень крутой, – сказал Тим, включив на экране цифровой синтезатор.

Студия наполнилась глухим ревом.

– А как тебе вот это? – Салем подошел к синтезатору у стены и начал наигрывать мажорные аккорды.

Ритмичность нарастала, становясь более интенсивной и насыщенной.

В ходе импровизации безымянный палец Салема коснулся какой-то клавиши, заставившей Тима буквально подпрыгнуть на месте.

– О! Что ты сделал?

Салем повторил маневр.

– Да-да, именно! Вот это было круто! Неподражаемо!

Так они нашли общий язык: инструменталист, напичканный классической теорией музыки, и парень-самоучка, всегда опиравшийся исключительно на интуицию. Салема впечатляла способность Тима улавливать малейший звук, промелькнувший в череде аккордов. Даже простой мелодии требовалась вариативность, а Тим, судя по всему, обладал абсолютным слухом, когда речь шла даже о едва заметных изменениях, придававших любой композиции динамичность. К тому же Салему было интересно поработать с кем-то, кого совершенно не волновали классические «традиционные» гармонии.

И вот Тим оказался за компьютером, создавая дроп, полностью выходивший за рамки общепринятого четырехтактного. Он растянул секвенцию далеко за пределы первого такта, что шло вразрез с устоявшимися неписаными правилами хауса. У Тима не было музыкального образования – это сразу бросалось в глаза. Как и то, что он прекрасно знает, что делает.

Тима, в свою очередь, восхищало в Салеме владение инструментами. Для Тима клавишные были только источником вдохновения, он использовал синтезатор, чтобы почувствовать звук и мелодию, после чего переходил к компьютеру, где рисовал нужный аккорд мышью и доводил его до ума. Салем, казалось, мог играть на чем угодно – будь то струнные, клавишные или же груда камней.

Как раз в этом направлении Тим и хотел развиваться. С помощью таких музыкантов, как Салем, он мог бы в будущем создавать композиции, которые заняли бы достойное место рядом с песнями Рея Чарльза, Нины Симон и тому подобных исполнителей, чьи пластинки так любил его отец, собравший целую коллекцию винила в Шиллинге.

Тим едва сдерживал эмоции, когда писал Арашу. «ЧЕРТ КАК КРУУУУТО!»

Вот это гимн у них вышел! И так быстро! Сколько они потратили времени? Часа три? Когда они прощались, у них, по большому счету, была готова песня. Салем пообещал доделать текст. Назвали композицию Silhouettes.

«Надо бы приобщить его к хаусу, тогда сможем написать хоть 1000 песен!»

В офисе Араша работа кипела днем и ночью. Его черное кресло окружали раскладные стулья из IKEA.

К тому моменту успел сложиться костяк команды At Night. Карл Вернерссон учился в той же школе и гимназии, что и Avicii. Тиму он всегда казался собранным и аккуратным. Вместе с букинг-агентом клубов из Гетеборга Паносом Айассотелисом Вернерссон бронировал помещения для выступлений. Маркус Линдгрен отвечал за видеоматериал Avicii на Facebook и в YouTube.

Филип Хольм тоже стал частью команды: он свел к минимуму гастрольную жизнь и превратился в личного ассистента Араша.

Филип Хольм восхищался своим начальником. Какая тяга, сколько энергии и драйва! Араш Поурноури был прирожденным продавцом: действовал напористо и убедительно в одних ситуациях и холодно и расчетливо – в других. Противники считались врагами, которых необходимо победить, конкуренция безжалостна.

За время работы с Арашем Хольм кое-чему научился. Все переговоры должны вестись по почте, никогда ничего нельзя предлагать первым. Сколько стоит пригласить Avicii? Прежде чем ответить на этот вопрос, надо узнать бюджет приглашающей стороны. Вариантов развития событий два: либо предлагается бо́льшая сумма, либо, напротив, такая крошечная, что на нее не имеет смысла соглашаться. В итоге организатор мероприятия раскрывает свои карты, а At Night – нет.

В начале 2011 года стоимость некоторых выступлений достигала почти ста тысяч крон, и цена постоянно росла.

Если предстояло что-то важное, все сотрудники At Night должны были быть на связи двадцать четыре часа в сутки. Раз они решили завоевать мир, то необходимо трудиться в нескольких часовых поясах. Пример всем подавал сам Араш: он работал не покладая рук. По вечерам он заскакивал домой поужинать со своей девушкой и дочерью, но, проведя с ними пару часов, возвращался в офис, где оставался до поздней ночи.

– Вы понимаете, каким это будетmode? – спросил как-то Маркус Линдгрен во время работы над новым роликом.

Словоmode позаимствовали у Себастьяна Ингроссо. Его надо было произносить на английский манер, и значило это что-то вроде «хороший, чудесный, великолепный». Meich, напротив, указывало на что-то скучное, неудачное. Деньги называли pagir, а sönder и värstтеперь использовались для возведения чего-то в высшую положительную степень, а-ля «идеально».

Такого было много. Если Линдгрен выкладывал что-то во вторник, то к четвергу ролик набирал сотни тысяч просмотров.

– Ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду, – промурлыкал Тим Арашу в одном из последних видео, снятом в поезде по дороге на выступление в Гетеборге.

Тим придумал новую мелодию, у которой, как ему казалось, были все шансы на успех. Он наложил друг на друга семь-восемь синтетических и акустических фортепианных аккордов, получив насыщенный и при этом четкий звук. Щелчки мокрыми пальцами, визжащие сирены и шумный бас.

– Черт, это же круто, – сказал Тим.

– Да, это ужасно круто, – согласился Араш.

У Тима нашелся и подходящий для этой композиции семпл. Мелодия была совсем старенькой: речь шла об одной из любимых песен его отца, записанной в далеком 1962 году. Something’s Got a Hold on Me – баллада о любви, где блюзовая певица Этта Джеймс рассказывала, как чувства к новому возлюбленному окрыляли ее. Тим услышал знакомый с детства семпл в вышедшей несколькими годами ранее песне Finally Moving дуэта Pretty Lights и решил использовать его.

– О-о-о-о…

– Что делаешь? – поинтересовался Араш.

– Пытаюсь подобрать нужную тональность.

Тим улыбался, а по поезду разносился скрипучий голос Этты Джеймс: «Ooooh, sometimes… I get a good feeling!»

* * *

По утрам Эмили Голдберг буквально парила от счастья. Последнее время учеба в Университете Джорджа Вашингтона доставляла сплошное удовольствие, и теперь, когда на дворе стояла весна 2011 года, до защиты диплома по истории искусств оставались считанные месяцы. Беззаботно приплясывая, двадцатиоднолетняя девушка направлялась на очередную лекцию. В наушниках звучала Scary Monsters and Nice Sprites Скриллекса (Skrillex) – высокооктановая песня, символизирующая что-то новое. Skrillex был лос-анджелесским диджеем, мастером дабстепа – стиля, зародившегося в Лондоне, который Skrillex сделал более солидным и серьезным, не таким острым и словно созданным под наркотой. Мягкие мелодии в стиле транс разрывал грохочущий бас – эта музыка ревела, словно бензопила в зыбучих песках. Именно так ее описали в одной из статей музыкального журнала Spin, где рассказывали обо всем происходящем на американской музыкальной сцене.

А что-то на ней явно менялось, это уже все понимали. Пару лет назад Дэвид Гетта и Swedish House Mafia приоткрыли дверь в мир европейского хауса, когда сделали несколько проектов с американскими поп-звездами, но теперь эта музыка шла в наступление. Рианна обратилась к шотландцу Кельвину Харрису, чтобы тот добавил в ее хит We Found Love немного завывающего дропа. Да и у Бритни Спирс появилась песня с приличным куском дабстепа.

Эмили чувствовала, что в этой музыке есть что-то особенное. Она откликалась ей, будто понимала ее душу – или идеальное я.

В США те годы были не самыми лучшими для вступления во взрослую жизнь. Несколькими годами ранее начался серьезный финансовый кризис. Банки объявляли о банкротстве, экономисты утверждали, что страна переживает самый страшный период со времен Великой депрессии 1920-х годов. За три года количество длительно безработных увеличилось с двух миллионов до шести. Взрослая жизнь не давала гарантий стабильного дохода. Скорее речь шла о копеечных подработках. Сверстники Эмили уже не могли позволить себе купить жилье – вместо этого они брали займы, чтобы заплатить за аренду квартиры через третьи руки.

Казалось, развитие остановилось. Что-то пошло не так. Неужели жизнь теперешних подростков будет хуже, чем предыдущих поколений?

Стиль хаус источал позитивную энергию и затрагивал насущные вопросы. В песне Internet Friends группы Knife Party рассказывалось о том, как в соцсетях некто исключил из друзей товарища, за что тот захотел убить этого идиота. В самом известном хите Skrillex семплировался радостный возглас девушки из Портланда, которая выложила в YouTube свое видео: проведя ряд удачных манипуляций с пластиковыми стаканчиками, она закричала: «Oh, my gosh!»

Эмили нравилась теплая дружелюбная атмосфера клубов и фестивалей, где звучал хаус. Там было душновато и примитивно, но поскольку многие принимали экстази, большинству все равно хотелось обниматься и радоваться жизни. Охранники получали не угрозы, а рукопожатия и самодельные браслеты.

Пожалуй, самым оптимистичным из всех музыкантов был Avicii – молодой парень из Швеции, чья музыка словно кричала: «Все будет хорошо».

Взять, скажем, Silhouettes, которую Avicii теперь включал в свои сеты: всего пара строк – но по сути целый роман, внушающий надежду новому поколению:

So we will never get back

to the old school

to the old rounds, it’s all about the newfound

we are the newborn, the world knew all about us

we are the future and we’re here to stay.

Тексты, пожалуй, – не самое важное. Да, рок-поколение фанатело от слов и символов, пыталось расшифровать музыку: чем мрачнее были описания, тем, казалось, они значительнее. Жалость к себе и ипохондрия – вот что превозносилось до небес.

Такое Эмили Голдберг вообще не интересовало. Ей были важны физические ощущения, которые она получала от прослушивания музыки. Приятные вибрации в груди.

Совсем недавно она открыла для себя последнюю песню Avicii – ту, которую он включил в микс, отправленный Питу Тонгу на BBC. Композиция Levels источала счастье. Ее полный непосредственности рифф трогал душу и никак не выходил из головы. А тут еще этот старый блюзовый голос, с хрипотцой вступавший в рефрене и певший о том, как чудесно можно себя чувствовать.

Эмили Голдберг знала: Avicii теперь все чаще выступает в США. Она видела, что летом 2011 года он будет давать концерт в Вашингтоне, в клубе, вмещающем три тысячи человек.

Эмили была знакома с организатором мероприятия и потому пришла пораньше. Она даже пожала руку шведской звезде. Правда, Avicii казался каким-то отстраненным и смущенным.

И вот она с лучшей подружкой уже стоит на балконе, а Avicii крутит бутлег Swedish House Mafia, сделанный на песню Depeche Mode.

Эмили взглянула на взмокшую толпу на танцполе: на плечах парней сидели девчонки, а зал был наполнен запахом духов, пота и алкоголя.

Через сорок пять минут сета заиграла мелодия, которую все так ждали. Та самая, что крутилась на YouTube. Публика восторженно подхватила:

– DO-DO-DO-DO-DO-DO-DOOO-DO-DOOO-DO! DO-DO-DO-DO-DO-DO-DOOO-DO-DOOO-DO!

Голос Этты Джеймс сменили струнные. Эмили зажмурилась и непроизвольно провела перед собой правой рукой так, будто играет на скрипке. Открыв глаза, Эмили увидела, что Avicii поднял руку. Он выглядел таким счастливым! Внезапно новый струнный аккорд взмыл в воздух, и Avicii взглянул на балкон – прямо на Эмили, как ей показалось. Ее сердце бешено заколотилось.

Спустя пару минут, когда Тим заиграл свою версию Rolling in the Deep Адель, на балкон поднялся тур-менеджер Avicii. Он проводил девушек вниз, провел через толпу на танцполе, поднял красную ленту – и вот уже Эмили стоит рядом со шведом и танцует под его мелодии. Тим перешел к собственной композиции My Feelings for You и протянул Эмили стакан со спиртным.

Через несколько часов они уже сидели в свите отеля Donovan. Кто-то опрокинул бутылку Dom Perignon и побежал за полотенцем.

– Ты можешь быть полотенцем, – смеясь произнес Тим слегка писклявым голосом.

Это была отсылка к «Южному парку» и персонажу Полотенчику – ожившему полотенцу, единственное желание которого – постоянно быть под кайфом. Похоже, никто в комнате не понял намек Тима, но Эмили прокричала фальцетом еще одну знаменитую фразу Тауэли:

– Парни, пыхнуть не хотите?

Тим одобрительно кивнул, придвинулся поближе к Эмили, и они принялись громко обсуждать лучший эпизод «Южного парка».

Под утро они обменялись телефонами и решили как-нибудь созвониться.

Волна хауса, захватившая США, потихоньку дошла и до крупных музыкальных изданий. Но самые свежие новости все равно сначала появлялись в сети. Набирали популярность такие сайты, как We Rave You и Dancing Astronaut, где писали об «ударных волнах», пробегавших по телам авторов, когда те слушали новую музыку. Чуть ли не каждая песня была на высоте, лучшей, величайшей, настоящей БОМБОЙ. Голландцы Афроджек, Чаки и Хардвелл описывались как выдающиеся мастера своего дела, а когда за девять минут раскупили все билеты в Мэдисон-сквер-гарден, где выступала Swedish House Mafia, стало очевидно: это истинный триумф хаус-музыки.

Репортер Dancing Astonauts поехал в Лас-Вегас и с упоением сообщил: новая песня Levels звучит на каждой вечеринке у бассейна. «Avicii – бог», – подытожил он и прибавил, что не знает, как контролировать собственное тело, трясущееся от радости при звуках этой композиции. «Может, мне обнять стоящего рядом, ведь я так неописуемо счастлив, что хочу разделить с кем-то свои эмоции?» – задался он вопросом, после чего решил облить всех вокруг пивом.

Лас-Вегас был, пожалуй, тем местом в США, где танцевальная музыка прижилась лучше всего. Город казино преображался на глазах: если раньше тут завершали карьеру поблекшие звезды, то теперь Вегас стал центром новой молодежной культуры.

В конце июня 2011 года десятки тысяч подростков устремились на шоссе к северу от города. Они прибывали со всего континента, ехали на автобусах, в автодомах и родительских Ford Explorer. Девчонки вышили на своих неоновых топах крылья бабочек и украсили лифчики перьями. Парни нарисовали на груди сцены битв, а на голову нацепили светящиеся палочки. У некоторых были шапки-панды, лисьи хвосты и неоновые тюлевые юбки. Рядом с сооруженными сценами виднелись американские горки и разноцветные карусели с высоко подвешенными качелями. На ходулях бродили акробаты, выдувавшие огонь.

На это психоделическое действо под названием Electric Daisy Carnival ежедневно приезжало около семидесяти тысяч человек. Всем хотелось увидеть фейерверки Swedish House Mafia и попрыгать под песни таких европейских звезд, как Лейдбэк Люк, Дэвид Гетта, Tiësto и Ники Ромеро. Во многом это очень напоминало рейв-вечеринку где-нибудь на поле под Лондоном в 1988 году: то же расслабленное состояние, та же слегка преображенная реальность, на мгновение изменившаяся в лучшую сторону. Организаторы понимали, что слово «рейв» в США под запретом, но, наняв достаточное количество охраны и назвав этот спектакль фестивалем, они смогли обойти предыдущие политические решения.

Тим появился на сцене на третий, заключительный вечер. Стоя за диджейским пультом, он лицезрел сие великолепное сумасшествие. Лица были неразличимы, тела сливались в переливающийся разными оттенками коралловый риф. Казалось бы, такое масштабное мероприятие должно было вызвать у Тима панику – но нет, здесь ему было куда комфортнее, нежели в тесных клубах где-нибудь во Франции или Германии. В океане светящихся мобильников было невозможно заметить скептические взгляды или увидеть, что кто-то предпочел отправиться к барной стойке, а не слушать Avicii. Час двадцать он играл собственные композиции, разбавляя их ремиксом на песню Ники Ромеро, какой-то вещью Dirty South и треком шведа Henrik B. Четкий ритм отдавался в ногах Тима Берглинга, что будто сами пускались в пляс. Весь взмокший, он нависал над микшером, у него за спиной сияла добрая сотня плотно расположенных экранов, на которых сиреневым и бирюзовым высвечивалось: AVICII. Тим заиграл величественный гимн, названный Edom – прочитанное задом наперед словоmode. Мерцающая красными, белыми и синими огнями публика превратилась в единый организм, подчинявшийся ритмам музыки.

Если и можно назвать дату, когда Avicii завоевал США, то выбор должен пасть на 26 июня 2011 года. Тим уже ни о чем не думал. Он поднял правую руку и принялся рисовать в воздухе аккорды песни Levels.

Среди тех, кто способствовал быстрому продвижению хаус-музыки в Лас-Вегасе, был Джесси Уэйтс, тридцатишестилетний мужчина с белоснежной улыбкой. Он отвечал за вечеринки в XS – одном из новейших гигантов клубной индустрии. В пятницу вечером он провел Тима через огромный вход, украшенный позолоченными ткаными обоями, в зал в форме полумесяца. В центре блестел танцпол, по краям которого стояли мягкие диваны и кресла золотистого оттенка. Эти обособленные места для употребления алкоголя и формировали его бизнес-идею: восемьдесят процентов доходов поступало от продажи спиртного. Здесь бутылка водки могла уйти за пять тысяч крон. Напиток на основе шампанского и коньяка стоил почти восемьдесят тысяч. Известнейшие богатеи заказывали бутылки шампанского смешного размера и выкладывали среднемесячные зарплаты за ведерко со льдом, где лежала бутылка водки.

Джесси Уэйтс открыл для себя хаус не так уж давно. В Париже он посетил известный гей-клуб Le Queen и ночной клуб Дэвида Гетты. Американец пришел в восторг от воздушных композиций, пронизанных фильтрами, из-за чего мелодия словно погружалась под водную гладь. Джесси вернулся с сильным похмельем и вдохновением: если хаус работал в Европе, где Tiësto умудрялся распродать стадионы за какие-то полчаса и даже получил орден из рук нидерландской королевы, то почему бы этому стилю не прижиться в Америке?

Весной 2011 года Джесси Уэйтс пригласил канадского диджея Дедмауса (Deadmau5), который прославился не только своей прогрессивной музыкой, но и выступлениями в громадной круглой маске мыши. Неожиданным доказательством того, что хаус-музыка привлекала платежеспособную публику, стало предложение известного игрока в покер: он был готов заплатить почти миллион крон, лишь бы оказаться на сцене под песню Джона Бон Джови Livin’ on a Prayer, любить которую считалось моветоном. Выступление Deadmau5 привлекло в три раза больше зрителей, чем обычно, и за один вечер принесло два с половиной миллиона крон. После этого начальство Уэйтса дало ему зеленый свет, выделив бюджет и разрешив привозить известных хаус-музыкантов. Среди первых в списке был Avicii: Уэйтсу это было очевидно, ведь Levels звучала буквально везде.

Встретив Тима в аэропорту, Джесси заметил, как сильно швед нервничает. Чтобы немного успокоить его, Джесси решил отвести Тима в свой любимый ресторан, угостить морским языком и заодно побеседовать о том о сем. Он с удивлением разглядывал растопыренные жирные волосы Тима, которые, видимо, не видели душа по меньшей мере неделю. И все же Тим ему нравился. Он казался простым и искренним – а таких эпитетов заслуживали далеко не все, особенно в Лас-Вегасе. Быть может, он в какой-то степени разглядел в Тиме родственную душу: Джесси тоже чувствовал себя белой вороной, не таким, как все. Да, он представлялся эдаким королем ночной жизни, время от времени мелькая на страницах журналов мод в обуви Louis Vuitton и с дорогими машинами.

Однако мало кто знал о его прошлом. Джесси не хотел жалости к себе, поэтому избегал разговоров о детстве на одном из самых уединенных островов Гавайского архипелага, в джунглях, где в общей сложности было всего восемь домов. Его мать, отец и дядя, увлеченные серфингом, в юности оставили Калифорнию и перебрались на Гавайи, где могли включать музыку на полную мощность. Но лихая жизнь породила зависимость и погрузила их во мрак. Отец подсел на героин, мать покончила с собой, когда Джесси был совсем крохой. В память о ней ему достались фотографии и четыре кассеты, на которые она записала обрывочные мысли. Джесси так и не послушал их, у него не хватало мужества услышать мамин голос.

В глубине души он был не менее чувствителен, чем Тим Берглинг. Он сразу заметил это в Avicii.

Отправитель: Клас Берглинг

Получатель:Тим Берглинг

Дата:29 сентября 2011 года

Привет, Тим!

Как дела?

Только-только приехал в Шиллинге и сыграл в покер с парнями, классно.

Вечером безоблачное небо; освежающая осень. Всегда так, когда приезжаешь сюда после длительного отсутствия, здесь так чудесно, но это быстро забывается.

Много думаю о тебе и надеюсь, что вдохновение не оставит тебя весь гастрольный период с ежедневными концертами.

Мне кажется, это не очень здорово, нужны паузы, передышка, но это твой выбор.

Целую, обнимаю, всего са-а-а-амого хорошего.

Папуля

Levels пока еще даже официально не вышла, но осенью 2011 года на YouTube песня набрала почти двадцать миллионов просмотров. В Facebook за Avicii следило больше ста тысяч человек. Каждый вечер количество подписчиков увеличивалось: новые концерты пополняли ряды поклонников. Турне проходило по университетским городам США – именно там и обитала молодежь.

В этой стране надо брать быка за рога – эту истину хорошо усвоил Бьерн Скифс четырьмя десятилетиями ранее. В середине семидесятых у него были все шансы стать первым шведом, занявшим вершины американских хит-парадов. Его кавер на песню Hooked on a Feeling пользовался небывалой популярностью, но шведская наивность сыграла с ним злую шутку. Певец стоял в гримерке, полностью накрашенный, когда ему позвонили из звукозаписывающей компании по другую сторону Атлантики и рассказали, что его песня вот-вот займет первое место в США. Бросай все, отменяй концерты и бегом на первый же рейс! Но нет, Скифс принялся объяснять, что это невозможно. У него роль клоуна в мюзикле в Вестеросе. Когда в итоге он со своей группой Blue Swede приехал в Америку, ажиотаж спал и о заокеанской карьере не могло быть и речи.

Avicii не должен допустить такую оплошность. Надо пользоваться моментом, подаренным композицией Levels, и отыграть максимальное количество концертов, пока на тебя есть спрос. Тур-менеджером и ответственным за продакшн выбрали двух американцев: Малика Адунни и Феликса Альфонсо, которым, ко всему прочему, предстояло сделать передвижения Тима наиболее быстрыми и комфортными. Команда пронеслась по континенту с такой скоростью, что различить дни и ночи уже не представлялось возможным. Взять, к примеру, неделю в октябре 2011 года. В понедельник состоялся концерт в Ковингтоне в Кентукки. После него они сразу отправились во флоридский Гейнсвилл, затем перелетели через всю страну в Сан-Диего, сделав остановку в лас-вегасском клубе Джесси Уэйтса, и, наконец, добрались до Блумингтона в Индиане, где Тим открывал субботнюю вечеринку. Теперь же они направлялись на стадион в Нью-Джерси: там Avicii ждало второе за этот вечер выступление.

В дороге Тим, как обычно, не отрывался от экрана и потягивал шампанское из пластикового стаканчика.

У него наладилось тесное общение с Эмили – девушкой, с которой он познакомился в Вашингтоне несколькими месяцами ранее. По WhatsApp они перебрасывались цитатами из сериала «Задержка в развитии», делились фотографиями милых ленивцев, обсуждали книги «Игра престолов» и шутили о диснеевских фильмах. Мемы сменяли друг друга, тем для разговора всегда хватало, и общение казалось легким и непринужденным. Они были с разных континентов, но Тим понимал: он встретил свое зеркальное отражение. С Эмили было не просто весело: она еще обладала отменным вкусом, так что, когда она посоветовала Тиму сериал «Арчер», он тут же скачал его.

К сожалению, работе не было видно конца. Филип Хольм как-то даже пошутил на эту тему, прислав Тиму сообщение:

«Интервью № 7888444 СРОЧНО».

Еще одна беседа с еще одной студенческой газетой. Не то чтобы Тиму не хотелось говорить о своей музыке, но снова и снова отвечать на те же пятнадцать вопросов ему быстро надоело. В офисе Араша этого, видимо, не понимали.

Какой он предпочитал кофе, с молоком или без? Катался ли на лыжах? Какую любил слушать музыку, когда убирался? Идиотские вопросы – но, по крайней мере, эти хоть немного отличались от остальных. Обычно же спрашивали куда более прозаичное:

Вы ожидали такой успех?

Вы бы хотели сделать что-нибудь совместное со Swedish House Mafia?

Какую музыку вы ставите в клубах?

Последний вопрос, кстати, задал интервьюер словенского журнала.

«Че-е-ерт бы их побрал, уж это-то они должны знать?» – написал Тим Филипу. Зачем им понадобилось брать у него интервью, когда они даже не знали, кто он такой?

Монс Мусессон Avicii. Официальная биография

Предисловие

Avicii. Официальная биография

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Монс Мусессон

Avicii. Официальная биография