Глава 10. Одна дома, 1975—76

Хоть я и помогал людям, херовым мужем от этого быть не переставал. Я оправдывал себя тем, что делаю добро для других и поэтому могу быть эгоистом в личной жизни. Дебби вытащила короткую спичку. Длинные я оставил для других женщин, которые ждали меня по всему городу. Две жили вместе в квартире на бульваре Ван-Нэйс. Они с удовольствием делили меня между собой и заботились обо мне. Если нам нужны были деньги, они танцевали голяком в клубах Окснарда и приносили домой полные карманы налички. Я жил двойной жизнью, следуя принципу «Одна баба дома, одна на улице». Только в моем случае на улице меня ждали не меньше трех-четырех цыпочек.

Мое недостойное обращение с женщинами не имело отношения к мизогинии. Его корни уходили в нечто более темное и жуткое, в семейную тайну, которую я носил с собой с семилетнего возраста. Однажды после школы я сидел дома со своей собакой Хоппи, когда к нам пришел мой дядя Дэвид. Мать попросила меня поиграть с Хоппи на улице. Мы с псом вышли на лужайку, мать закрыла все окна и опустила жалюзи. Я не понимал, что происходит в доме, но это показалось мне странным.

Мама и дядя Дэвид провели внутри целую вечность. Я был совсем наивным и думал, что все это время они готовят для меня подарок.

Спустя минут сорок пять дядя Дэвид вышел из дома и, не глядя на меня, направился к своей машине. Мать подняла жалюзи и тоже вышла на порог. А потом она сделала кое-что очень странное – вернулась внутрь, вынесла фотоаппарат и сфотографировала нас с Хоппи. До этого она никогда меня не снимала. Потом мать вернулась в дом и стала готовить ужин для отца. На той фотографии навсегда запечатлена фальшивая радость на моем лице.

Пару недель спустя мать уехала в Мексику навестить семью. Пока ее не было, мы с отцом управлялись по хозяйству. Батя всегда хорошо ладил со всеми детьми, кроме меня. Он мог быть веселым и щедрым, мастерски умел щекотать и постоянно играл в «Найди четвертак» с соседскими детьми, пока я смотрел на все это со стороны и думал: «Какого хрена он никогда не вытаскивал четвертак у меня из уха?». Однажды он привел домой пацана по имени Берни, его отец был пьяницей, который целыми днями шатался по улицам. Я возненавидел этого Берни. К счастью, он остался у нас всего на одну ночь, а на следующий день запросился домой. Я злился, что со мной отец ведет себя по-другому, и жутко ревновал. Но во время отъезда матери его как подменили. Мы стали настоящими друзьями. Мы вместе смотрели вестерны и ездили за тако. Как-то он сказал:

– Поедем в гости к Лобби и Дэвиду в субботу и будем готовить карне.

Я невинно ляпнул, что дядя Дэвид заходил к нам на днях, когда отец был на работе.

– Что?

– Им с мамой надо было обсудить что-то важное, поэтому она отправила меня играть на лужайку.

Отец ничего не ответил, его лицо осталось абсолютно спокойным. А потом вернулась мать.

Я проснулся от криков.

– Что Дэвид тут забыл?

– Он врет! Я не знаю, зачем он это делает!

Отец пинком открыл дверь в мою комнату и затащил внутрь мать. Потом он схватил меня за горло и врезал кулаком мне в лицо.

– Повтори, что ты рассказал мне о Дэвиде!

Я никогда не видел отца таким злющим. Его трясло от ярости. Я застыл. Мать упала на колени с плачем:

– Зачем ты соврал, Дэнни? Пожалуйста! Зачем лгать?

Я понимал, что отец убьет меня, если я скажу что-то не то. Но если скажу правду, то он убьет мать. Что бы я ни сказал тогда, лучше бы не стало, поэтому я решил защитить маму.

– Я соврал.

Отец снова занес кулак для удара.

– Соврешь еще раз, и я тебя убью.

Когда он вышел, я лег обратно на кровать, думая: «Какого хрена? Какого черта я натворил?».

После этого случая мы все изменились – и отец, и я, и мать. Я замечал, как она смотрит на меня. Она как будто молча спрашивала: «Что ты знаешь?». А я мысленно задавал ей встречный вопрос: «Что ты скрываешь?».

Спустя примерно год после этого кошмара мать приготовила мне мой любимый перекус – окру, поставила тарелку на стол и спросила:

– Зачем ты соврал, что к нам заходил дядя Дэвид?

Она заглянула мне в глаза и повторила вопрос снова.

Я уставился в тарелку. Я не мог посмотреть на мать, перехотел есть, мне хотелось просто провалиться под землю.

– Не знаю, – выдавил я. – Наверное, я просто плохой.

Я брал на себя ответственность за то, чего не делал и даже не понимал. Я еще не знал, что такое интрижка. Не понимал, чем занимались мать и дядя, но почему-то оба моих родителя винили меня за это.

Она улыбнулась.

– Кушай, кушай.

Она одновременно заботилась обо мне и манипулировала мной.

С того самого дня я возненавидел окру.

Всю мою жизнь я рассказывал людям одну и ту же историю о матери. Она была святой. Она заботилась обо мне, когда я был маленький, стирала мою грязную одежду, писала мне письма в тюрьму. Я всегда говорил, что она была простой, любила телесериалы и не знала, чем я зарабатываю на жизнь, пока однажды, на пороге моего пятидесятилетия, я не засветился в качестве приглашенной звезды в сериале «Главный госпиталь». Потом я снялся в паре эпизодов «Молодых и беспокойных», и друзья моей матери обзвонились в наш дом. Хвастаться, что твой сын актер – это одно дело, а своими глазами видеть его в мыльной опере – совсем другое.

– Ох, сыночек, – щебетала она. – Ты же звезда!

Вот что я рассказывал о своей матери. На самом деле я никогда не верил, что она заботилась обо мне из любви. Скорее, она воспринимала все это как свою работу. Мой отец поэтому на ней и женился – просто чтобы она за мной присматривала. Я никогда не чувствовал себя любимым. Мать наполняла наш дом холодом.

Говорят, о человеке можно судить по его секретам.

Интрижка матери с дядей Дэвидом длилась почти тридцать лет. Она поломала жизни многих людей. Двое умерли молодыми. Мой отец – один из них, вторая – его сестра Лобби, жена дяди Дэвида. Когда они с Дэвидом разошлись, она так и не оправилась. Эта интрижка сломала мою семью, а на мне самом оставила неизгладимый след. Мое отношение к женщинам пошатнулось, и больше я никогда им не доверял.

Я понял, что женщины хотят подцепить мужика на крючок, поэтому я должен успеть сделать это первым. Я не был с ними жестоким, но вел себя пренебрежительно. Если какая-то цыпа претендовала на роль моей старушки, ей приходилось мириться с другими женщинами в моей жизни. Ее чувства при этом меня не волновали. В своем доме я был единственным человеком с правом на эмоции, совсем как мой отец. Если кто-то и мог врать, это был я. Если кто-то мог изменять, то я один. Если кто-то хотел обдурить партнера, я делал это первым.

Думаю, отношения матери и дяди Дэвида так хреново повлияли на меня, потому что наглядно показали: даже если запереть женщину в доме и забрать у нее ключи от машины, как делал мой отец, она все равно добьется своего. В то время я не понимал, что глупо обвинять в этом мать, ведь она жила, как прислуга при тиране. У меня ушли годы на то, чтобы это осознать, но тогда я ушел в режим самозащиты, и каждая женщина на моем пути платила за детскую обиду.

Последняя соломинка сломалась в Дебби, когда у нас остановилась ее подружка-наркоманка. Однажды ночью мы с ней смотрели телевизор и переспали. Я поступил ужасно, измена впервые произошла под нашей общей крышей.

Подружке стало стыдно, и она обо всем рассказала Дебби. Она только недавно пришла в программу реабилитации, поэтому, видимо, еще не дошла до этапа «не нужно заглаживать вину перед тем, кого это может травмировать».

Дебби была сломлена. Она собрала вещи, пока меня не было дома, переехала к родителям, и все закончилось. В тот вечер я вернулся в полупустой дом. Я открыл комод, где она хранила рисунки с нами. Именно тогда я по-настоящему понял, какой невероятной она была, и что сам я вел себя как мудак. Ни до, ни после никто не любил меня так преданно, как Дебби. Она никогда не злилась на меня, в ней не было жажды конфликта. Когда Дебби видела меня, ее глаза загорались, она смеялась. А я взял и растоптал ее невинную любовь. Я понял, что, изменив ей под нашей общей крышей, поступил точно так же, как моя мать. Я каждый день молился, чтобы Бог помог Дебби найти кого-то лучше, кто подарит ей любовь, которой она заслуживает.

Больше я ее не видел.