Глава 11. Имя Трехо, 1975

Я разрушал свою личную жизнь, но для всех остальных оставался решалой. Поэтому именно мне позвонил один из кузенов, когда Гилберт завалился на задний двор дома моих родителей с какой-то голой девицей.

Если ты ходишь голым по двору в Беверли-Хиллз или на пляже в Сан-Тропе, то ты загораешь. Но если ты щеголяешь в чем мать родила на заднем дворе в Пакоиме, то ты просто гуляешь голышом. Приехав домой, я увидел Гилберта и девчонку – голожопых и под жестким кайфом. Я попытался вернуть Гилберта с небес на землю.

– Слушай, Гилберт, давай я отвезу тебя на детокс в «Дом милосердия».

«Дом милосердия» стал первым реабилитационным центром в Сан-Фернандо, основал его Билл Бек, который первым начал оказывать наркоманам медицинскую помощь.

– Ты нарушаешь условия своего освобождения и если не слезешь с дури…

Тут в разговор влезла девчонка. До этого она молча сидела с сиськами наружу, скрипела зубами и почесывала задницу, а тут внезапно ожила:

– А женщин они принимают?

– Тише-тише, – я приложил пальцы к губам. – Я разговариваю с дядей. Помолчи, – я снова повернулся к Гилберту. – Если тебя запалят, то вызовут копов. У тебя возьмут анализы и…

Девчонка снова попыталась влезть в разговор, и тут уж я огрызнулся:

– Заткнись! Я говорю с дядей. Ему нужна реабилитация, иначе офицер по досрочному опять его загребет.

– Гилберт, оденься, мать твою, и принеси бабе полотенце. Нам надо идти.

– Хрен знает, – пробормотал он. – Газировку хочу.

Гребаная газировка.

Гилберт вернулся, сжимая в одной руке банку лимонада, а в другой – свои яйца.

– Гилберт, в «Доме милосердия» для тебя найдется место, но надо действовать сейчас. Готов ехать?

– Не-не, в жопу. Не хочу никуда.

– Я хочу! – встряла та телка. – Возьмешь меня?

Она хоть и была под кайфом, но говорила серьезно. Это застало меня врасплох.

Тут задумался и Гилберт. Ситуация была так себе, но я дипломатично ответил:

– Поедем все вместе.

– Ну, если она в деле, то и я тоже, – решился Гилберт.

Я нашел им обоим одежду и отвез в «Дом милосердия». На следующий день Гилберт сбежал оттуда с какой-то супергангстершей по имени Рэйчел Сильвас. Они провернули несколько ограблений, из-за которых Гилберт опять угодил за решетку. Рэйчел какое-то время была в бегах, но теперь живет неплохой жизнью. А вот голая девка с заднего двора прижилась в «Доме», и я потом несколько лет постоянно видел ее на собраниях. Она всегда была трезвой, помогала женщинам-новичкам бросить плохие привычки, и дела у нее шли неплохо.

У меня не получилось вытащить Гилберта, и в итоге он попал в «Фолсом». В то время эта тюрьма была королевой в Калифорнии. Именно в то время у сына моего дяди, Гилберта-младшего, начались серьезные проблемы. Отец мотал срок, а мать просто не могла совладать с сыном.

В шесть лет его загребли в первый раз, когда он вломился в кабинет стоматолога и украл оттуда все золото. Помню, как увидел в его комнате золотые зубы и стоматологическое оборудование и не мог понять, где он все это достал. Даже я со своим воровским прошлым не мог поверить, что такой юнец мог провернуть ограбление. Оказалось, мог.

Я хорошо знал этот порочный круг. И я, и его отец не раз в нем застревали. Остальные мои дяди и кузены тоже оказались в ловушке деструктивного мачизма. Мы носили имя Трехо и волей-неволей ему соответствовали.

Когда мне было четыре или пять, мои тетушки и кузены обожали меня. Они обращались со мной, как с куклой, наряжали, красили и заплетали волосы. Мы были всего лишь детьми, и все это казалось нам невинными шалостями.

Однажды в комнату девочек зашел дядя Руди, увидел меня в платье и чуть с ума не сошел.

– Какого хрена вы творите?! – накинулся он на моих тетушек, а потом с крайним отвращением принялся оттирать мне лицо от косметики. Для него, как для настоящего мексиканца, это было худшим кошмаром.

– Господи, спаси!

Он развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился и бросил нам через плечо:

– Умойте его от этого дерьма!

Мы, Трехо, должны были оставаться мужественными в любой ситуации, все время. Однажды в начальной школе «Элизиан Хайтс» учителя собрали всех учеников на общий танец «Хоки-поки». Уже тогда я был настолько пропитан мачизмом отца и его братьев, что отказался участвовать. За это меня отправили домой. Когда отец вернулся с работы, мать рассказала о проблемах в школе. Отец потребовал рассказать, что я натворил, и я честно ответил, что не захотел танцевать «Хоки-поки». Он не понял, о чем я, пока я не показал ему движения.

– Правое бедро вверх, правое бедро вниз…

Тут отец вскочил с дивана и даже выключил телик.

– И вот этой херне вас учат в школе?

На следующий день отец сам отвез меня в школу и потребовал встречи с директором, мистером Бруксом. Я ждал в приемной и слышал, как он орет за дверью:

– Я отправлял сына в школу не для того, чтобы его учили крутить задом! Он мужчина!

Больше меня никогда не заставляли танцевать «Хоки-поки».

Если я делал что-то немужественное в присутствии отца или дядей, меня называли девчонкой. Это было унизительно. Меня науськивали ненавидеть все, что связано с женственностью. Этот урок я усвоил слишком хорошо.

Гилберт-младший рос без отца, пока тот сидел за решеткой, и шансов вырасти другим у него не было. Как и я, он встал на тот же путь, который для него проложил его батя. Он мотался между колониями для несовершеннолетних, гимназиями для мальчиков и исправительными учреждениями. Когда ему было лет десять, его отправили в гимназию для мальчиков в Палм-Спрингс. Мы с моим старым другом Ноланом Уорнером решили его проведать. Когда мы приехали, нам сказали, что Гилберт смылся, и никто не знает, где он.

По пути обратно в Лос-Анджелес я увидел, как из кустов на обочине выпрыгивает какой-то пацан. Это мог быть кто угодно, но это оказался Гилберт. Очередная шутка Господа. Я остановился и позвал его по имени. Он был в шоке, увидев меня.

– Дэнни, я просто хотел попутешествовать автостопом. Что ты здесь делаешь?

– За тобой приехал.

Я знал, что гимназия для мальчиков не лучшее место для Гилберта. Ему нужна была не только система, но и любовь семьи. Он нуждался во мне. Я мог бы стать для него отцовской фигурой, какой для меня был его отец. Может, у меня бы получилось наставить его на другой путь.

– Что ты творишь? – спросил Нолан. – Мы не повезем его обратно в Палм-Спрингс?

– Нет. Он поедет домой со мной.

Сто двадцать миль до дома мы с Гилбертом проехали на моем байке. Он сидел позади меня, шлема на нем не было, но и копы тогда жестили насчет безопасности не так, как сейчас. Нолан ехал впереди, а я чувствовал руки Гилберта на своей спине и думал, что ему сейчас столько же, сколько было мне, когда я начал вляпываться в первые неприятности.

Впервые меня замели не за драку и даже не за наркоту. Меня арестовали, потому что мы с Томми Провинцио выпустили всех коров с молочного завода Роджера Джесеппа. Мы прогуливались вечером и услышали жалобное мычание. Нам показалось, что коровы страдают взаперти, так что мы перелезли через забор, открыли ворота и выпустили их. Они, словно только этого и ожидая, разбежались по всей Пакоиме. Несколько часов коровы наверняка чувствовали себя как в раю.

Так как молокозаводы находятся под юрисдикцией управления по контролю за продуктами питания и лекарствами, к делу тут же подключились федералы. Нас с Томми быстро поймали – мы по уши измазались в коровьем дерьме. Было сложно доказать, что мы ни при чём.

К десятому классу меня уже успели исключить из школ в Поли, Сан-Вэлли, Монро, Ван-Найса и Северного Голливуда. Ни одна школа в Долине понятия не имела, что со мной делать. Никто не хотел со мной разбираться, особенно после одного пятничного вечера, когда я зашел в забегаловку «У Джеймса» с другом по имени Фредди Ти и двумя девчонками. Мы как раз шли к барной стойке, чтобы сделать заказ, когда до нас докопались двое белых пацанов. Мы вчетвером начали отступать на парковку. Я был не в лучшей форме и мертвецки пьян. Обычно мне плевать, как хорошо дерется мой соперник – я все равно лучше. Но когда ты еле стоишь на ногах из-за алкашки, а на тебя нападает тренированный парень (а тот «снежок» был как раз из таких), на победу нет шансов. В итоге меня оттолкали обратно к машине. Одна из девчонок открыла дверь, я упал на сиденье и потянулся за бутылкой с вином.

Гилберт научил меня одному приему: когда тебя хватают, надо надавить сопернику пальцем на глаз или укусить его в шею. Он подумает, что ты псих, а с сумасшедшим никто не хочет драться.

Так я и сделал: разбил бутылку о голову того парня и воткнул бутылочное горлышко ему в шею. Он начал орать, а мы прыгнули обратно в машину и смотались.

Я добрался до родительского дома, разделся, скинул одежду в кучу и лег спать. Тогда на мне были клетчатые хаки, серо-желтая футболка и бело-желтый жилет. Я запомнил, потому что все эти шмотки были заляпаны кровью и превратились в улики. Успел поспать минут двадцать, когда в мою комнату ворвались четверо копов с пушками наперевес.

– Подъем, Трехо.

Комната кружилась у меня перед глазами – я до сих пор был пьян.

– Одевайся.

Я подошел к шкафу, но легавый указал на кучу рядом с кроватью и приказал:

– Вот это надевай.

Меня заковали в наручники и привезли в окружной суд Лос-Анджелеса в кровавых шмотках.

Несколько недель спустя я сидел в суде со своим адвокатом. В зал вошли двое белых пацанов в морской форме. Я посмотрел на судью – старичка, который явно застал дело «Сонной лагуны» и «Зутерских беспорядков» и вряд ли симпатизировал мексиканцам. У пацана, с которым я подрался, половину лица закрывала повязка. Дело пахло керосином.

Меня признали виновным в нанесении увечий и приговорили к отбыванию наказания в природоохранном лагере.

Я хорошо знал путь, на который встал Гилберт-младший, и потому хотел направить его в другое русло. Так я и сделал.