Глава 4. Сан-Квентин, 1966

По ночам массивные стены «Сан-Квентина» светятся в тумане Сан-Франциско. Они как будто высасывают лунный свет и отражают его в промозглую серость. С моста Сан-Рафаэль здание тюрьмы напоминает средневековую крепость, вибрирующую изнутри.

Помню, как ехал в наручниках по туманной дороге на «Сером гусе», тюремном автобусе, и вспоминал, что Джонни Харрис говорил мне о «Сан-Квентине». Он был прав – быстрее меня там оказался только автобус, в котором я сидел.

Я побывал в «Трейси», «Чино», «Вакавилле», лагерях Джеймстауна, Конокти и Магалии, но «Сан-Квентин» не шел с ними ни в какое сравнение. К тому времени, как я туда загремел, «Сан-Квентин» имел столетнюю славу места, где уничтожают все мечты и надежды на будущее.

Я был с двумя корешами из природоохранного лагеря, Сонни Риосом и Джорджем Веласкесом. Автобус въехал на территорию, и нас освободили от цепей.

– Всем раздеться!

Мы послушались. Первое, чему меня научил Гилберт, прежде чем я попал в колонию для несовершеннолетних, это не осматриваться и не медлить, когда тебе говорят: «Раздевайся! Возьмись за член! Подними яйца. Нагнись! Раздвинь жопу!». Нужно просто делать, что говорят. Гилберт научил меня действовать так, словно я делал это так часто, что мне уже наскучило. «Голый обыск» – первая возможность определить, кто станет хищником, а кто жертвой. Чуваки, которые пытаются прикрыться руками или медлят хоть секунду, сразу дают понять не только охранникам, но и будущим сокамерникам, что они мальки – беззащитные и напуганные. При этом парни, которые пытаются спорить или наезжать на охранников, вовсе не обязательно добьются авторитета. Во время обыска они тоже остаются испуганными крольчатами.

Потом мы прошли медобследование (нам просто измерили температуру), а затем нас провели на выдачу роб. Каждый получил трусы, футболку, шорты, штаны и куртку. Если зэк на выдаче считал тебя своим, то выдавал шмотки нужного размера. Если ты производил впечатление слабака, то получал одежду либо больше, либо меньше – просто забавы ради. Одежда на заключенном – первый опознавательный признак того, слабак он или свой. Жребий в тюрьме вытягивают рано.

Потом мы прошли в «Сад красоты» с ухоженными деревьями и розовыми кустами. За садом следил старый зэк, который отсиживал пожизненное за убийство. Ходили слухи, что он замочит всякого, кто рискнет хотя бы плюнуть на его драгоценные клумбы. Мы миновали административное здание и зашли в главный двор. Это место в «Сан-Квентине» специально строили и архитектурно, и психологически так, чтобы трахнуть тебя в мозг.

Через двор, на крыше блока «Север» виднелась тропинка для приговоренных, известная как «Дорога смерти». Над высокой металлической трубой газовой камеры сквозь туман пробивался свет. Он был зеленым, но я уже знал, что когда очередного зэка отравят газом, цвет сменится на красный, и всем придется покинуть двор.

«Сан-Квентин» – это место, в котором существует только «здесь и сейчас». Если хочешь выжить, выбора нет – учись жить в настоящем моменте. Будешь ты жить или умрешь сегодня? Первое, что нужно сделать, когда тебя закрывают, это смириться с этим «здесь и сейчас». Оно никогда не будет тебе другом, но нельзя превращать его во врага, иначе сойдешь с ума. Конечно, определенный уровень безумия может помочь выжить в заключении, но заглядывать за грань нельзя.

«Здесь и сейчас» – это все, что у нас было, но прошлое окружало нас, отвлекающее и опасное. В «Сан-Квентине» обитали призраки всех, кто был заключен, избит или задушен в его стенах, призраки каждого, кто разорвал простынь, обернул ее вокруг своей шеи и спрыгнул со стула, призраки отравленных в газовой комнате, женщин в том числе. Незадолго до того, как я попал сюда, здесь казнили бабу, которая убила свою беременную племянницу. Та же участь настигла двух ее сообщников. Их духи кружили вокруг меня. Я не верил, что они упокоились. Безнадежность моего будущего терзала меня. «Сан-Квентин» олицетворял собой все возможные кошмары, которые мне снились, но если бы кто-то спросил, о чем они, я бы не нашелся с ответом.

«Здесь и сейчас» было настолько тяжелым грузом, что парень из камеры напротив моей не смог его вынести. Он просто задушил носком зэка, стоящего рядом, зная, что после этого его переведут. Куда бы он ни направился потом, там явно было лучше, чем здесь.

До распределения в камеру меня оставили в блоке «Б», где держали всех новичков, пока тюремное начальство определяло твой статус: крыса ли ты, есть ли у тебя враги, особые нужды. Только после тщательного анализа заключенного отправляли в соответствующий тюремный блок.

Блок «Б» – это настоящая психушка. Заключенные содержатся в одиночных камерах, потому что иначе перебьют друг друга. Когда я туда попал с матрасом и одеялом под мышкой, запертые в камерах орали мне всякую дичь. В первую ночь мне подсунули летающего змея (записку на маленьком клочке бумаги), писал мой старый товарищ Тайрон. В записке говорилось, что чувак, которого я как-то поджег на улицах Лос-Анджелеса, сидит в «Сан-Квентине» и трещит направо и налево, что это я его покалечил и теперь пришел по его душу.

В ответ я написал Тайрону: «Не давай мне выходить из камеры, если у меня в руках нет ничего, кроме члена».

Мне нужна была заточка.

Всю первую ночь в блоке «Б» я пропялился в потолок. Трубы водоснабжения остывали и издавали звуки, напоминающие крошечные взрывы. Потом тишину прорезали крики. Кто-то из заключенных сходил с ума, кого-то насиловали. А потом начались настоящие взрывы. В то время зэки мастерили мини-петарды из спичечных головок и бросали их из камер. Приземляясь на бетонный пол яруса, они взрывались и оглушали весь блок. В перерывах между криками и взрывами я думал о том, как мне выжить в «Сан-Квентине», и чувствовал себя, как в горячей точке.

Затем, на один короткий и волшебный момент, блок погрузился в тишину. Крики прекратились, даже трубы перестали чудить.

Мне было двадцать девять лет, и я сказал себе: «Дэнни, здесь-то ты и сдохнешь».

В ту ночь я спал не больше часа.

Жестокость и смерть дрожали в воздухе над «Сан-Квентином», словно марево над дорогой в пустыне. Спустя несколько дней после своего прибытия туда я сидел в блоке «Б» и услышал крики какого-то зэка. За ним бежал охранник, я слышал, как он гремит ботинками и орет: «Стоять! Стоять!». Затем он застрелил заключенного – прямо в коридоре. Раздался хлопок, и все стихло.

Сонни и Джордж в тот момент были со мной. Я в шоке попытался закричать:

– Он его пристрелил!

Но вместо крика из моего горла вырвался слабый писк. Я тут же заткнулся и обратился к парню в соседней клетке:

– Бето, ты это видел?

– Да пошел ты! – отозвался он, а потом изобразил писклявый голос маленькой девочки. – «Он его пристрелил!»

В ту же минуту все заключенные в блоке начали издеваться надо мной, выкрикивая: «Он его пристрелил! Божечки, он его стрельнул!», как прыщавые подростки. Мне повезло, что после этого происшествия мне не дали кличку Пристрелыш.

Я пробыл в блоке «Б» около двадцати дней, а потом меня перевели в южный блок, в камеру С550. В первую ночь там я снова не смог заснуть. Хотя здесь царило не такое безумие, как в блоке «Б», по ночам отовсюду все равно доносились крики и нездоровый смех. Через стенку между блоками «Б» и «Ц» я слышал приглушенные взрывы бомбочек.

Я хорошо помню, что в «Сан-Квентине» постоянно было холодно. Никак не мог там согреться. Из-за цвета стен во дворе всегда было светло, даже в пасмурную погоду, а ночью их свечение выжигало глаза. Я никогда не забуду запах этой тюрьмы. У «Сан-Квентина» он особый – густая, дымная вонь, которую ничем не прикрыть, сколько чистящего средства ни используй.

Мой дружок Тайрон был привлекательным мексиканцем, его матушка назвала его в честь своего любимого актера, Тайрона Пауэра. Тайрон очень щепетильно следил за тем, чтобы его имя произносили правильно. Если кто-то делал ударение на первый слог – ТАЙ-рон, он зверел. Легко выходил из себя и другой мой знакомый из Лос-Анджелеса – Куки. Он тоже был красивым мексиканцем, весил, наверное, не больше пятидесяти килограммов, но обладал репутацией хладнокровного убийцы. Из-за скромных размеров его часто недооценивали и задирали – к собственному несчастью. Однажды Куки зарезал чувака, который ущипнул его за задницу на дискотеке. Было ли это случайностью или попыткой докопаться, уже неважно. Тот мужик совершил последнюю ошибку в своей жизни.

В жизни важно понимать, с кем стоит и с кем не стоит связываться. Если кто-то кидал взгляд на Куки во дворе, тот сразу вставал на дыбы:

– Нарываешься? А, сучонок?

От него тут же отваливали и правильно делали.

Спустя пару дней после моего перевода мы с Тайроном и Куки шли по двору, и тут двое заключенных внезапно выдернули Куки в сторону и шесть или семь раз ткнули его ножом. Я застыл как вкопанный.

– Идем, идем, – очнулся Тайрон. – Надо сваливать.

И он утащил меня к блоку.

Поначалу такая жестокость шокировала меня, но так как в «Сан-Квентине» ни дня не проходило без поножовщины и избиений, я быстро к этому привык. Даже слишком быстро. Больно признаваться, но смотреть на стычки во дворе порой было даже захватывающе. Мы все получали от этих зрелищ эмоции.

Другое дело – казни.

Когда заключенные убивали друг друга – это одна история, но смертная казнь накладывала на «Сан-Квентин» особый отпечаток. Ты мог быть самым крутым авторитетом во дворе, мог состоять в «Ла Эме», «Нуэстра Фамилия», «Арийском братстве» или «Черной партизанской семье», но сверххищником «Сан-Квентина» всегда оставались надзиратель, охрана и палач.

Охранники называли осужденных, которых сопровождали на встречу с адвокатами или другими посетителями, «ходячими мертвецами». Когда они проходили мимо, мы должны были убраться с дороги и не смотреть им в глаза. Но когда осужденные шли по «Дороге смерти», мы незаметно оборачивались, чтобы глянуть на них. Для обычного мира они не существовали. В нашем же мирке – считались знаменитостями. Обычно осужденный на смерть пытался поймать чей-нибудь взгляд – так они отвлекались от путешествия по «Дороге».

Мы все знаем, что старуха с косой придет за нами, но осужденные на смерть знают это лучше всех. Их день предначертан. Их оденут в подгузник, над ними зажжется красная лампочка, а до этого они проведут сотни дней, похожих один на другой. Мы читали это в их глазах и чуяли от них запах смерти, как от больных волков, которые уходят из стаи умирать в одиночку.

На лицах «Сан-Квентина» вырезана печать обреченности. Кому-то не пишут писем, кого-то не навещают, на других постоянно косо смотрят или, наоборот, шлют воздушные поцелуи. Все заключенные сломаны, и это видно невооруженным глазом.

Помню одного парнишу. Однажды он вырядился, как на праздник, и растрепал всем, кому мог, что к нему приедет шлюха. В день «икс» на территорию тюрьмы заезжал автобус за автобусом, а ее все не было видно. Когда опустел последний, он не смог сдержать своего горя.

Почуяв кровь, мы все накинулись на него.

– Ее сейчас наверняка хорошенько жарит какой-нибудь Санчо, братишка.

– Жаль, дружище, что Педро не отпустил ее к тебе сегодня. Может, разрешит на следующей неделе, если не захочет снова потрахаться.

Чувак не смог этого вынести и в тот же день покончил жизнь самоубийством, спрыгнув с верхнего яруса тюремного блока.

Как-то во дворе Тай сказал, что какой-то майат (оскорбительное слово из мексиканского сленга для чернокожих заключенных) прибыл из «Трейси» и растрепал всем, как я его подставил.

– Этот хрен хочет до тебя добраться.

Что ж, ничего удивительного. В «Трейси» мы подставили немало людей – так было нужно. Скорее всего, я ограбил его и его партнеров.

– Тай, – попросил я. – Достань мне что-нибудь.

Заточки мы обычно доставали через бригаду строителей или мастерили сами из чего-нибудь металлического. Например, из частей своих коек. Спустя годы заключенные станут изобретательнее и начнут плавить заточки из пластика: кружек, бутылок из-под шампуня или геля для волос, зубных щеток. Но металлические заточки моей юности были куда круче. Их надо было обматывать бумагой, картоном или пластиком, а сверху – изолентой. Потому что хранить их можно было только у себя в заднице.

Тай планировал добыть мне настоящую металлическую заточку. В Уилмингтоне жил мексиканец, который мастерил маленькие штуки, похожие на ключи. С их помощью можно было отвинтить светильник в камере и хранить заточку под плафоном. Охрана туда не лазила. План был такой: Тай добывает заточку, кладет ее в свой светильник, а на следующее утро отдает мне.

– Пока не достану, упакуйся.

Он имел в виду, что мне надо обеспечить себе защиту – засунуть в штаны журнальчик, чтобы уберечься от удара ножом. Тогда мы получали журналы с библиотечной тележки. «Нэшнл Джеографик» был толстым, а это было важно, но из-за маленького размера было сложно запихнуть его в штаны и под куртку так, чтобы он держался. «Лук энд Лайф» были получше и покрупнее. Удивительно, какую крутую защиту может обеспечить даже тоненький журнал против заточки.

На следующее утро я захватил «Лук» и пошел искать Тайрона во двор. Я запихнул журнал в шорты, прикрыл его сверху футболкой, затем накинул куртку и застегнул ее на все пуговицы. Я вышел из клетки и едва успел завернуть за угол, как ко мне подскочил черный зэк и дважды ударил меня в живот – бац-бац! Удары были такой силы, что из меня вышибло весь дух.

Опустив глаза, я увидел кровь на куртке. Голова закружилась. Я подумал, что мне конец. Через плечо этого парня я увидел, как ко мне бежит Тай, перепрыгивая через четыре ступеньки за раз. Только черныш повернулся, чтобы убежать, как с его губ сорвались два жутких, нечеловеческих стона «у-у-у-унгх, у-у-у-унгх», и он рухнул на пол. Тайрон стоял за ним, сжимая в руке заточку. Он ударил его прямо в сердце.

– Он достал меня, Тай, – пробормотал я.

– Нет, все нормально.

– Достал.

Тай явно не был настроен вести светскую беседу.

– На тебе его кровь, не твоя. Идем, Дэнни. Пора во двор.

Я скинул свою окровавленную куртку и переступил через труп. Мы как раз приближались ко двору, когда в тюрьме заорали сирены, двери камер начали закрываться.

Как только мы оказались на улице, за нами захлопнулись ворота. Мы были в безопасности. Тай тут же отдал мне свою куртку.

– Черт, братишка, хвала Господу, что ты оказался в нужное время в нужном месте.

– Будешь должен, землячок. По гроб жизни, – ответил Тай.

– Без базара.

– Примем душ вместе?

Нас разобрал смех от абсурдности ситуации и мрачного, извращенного юмора. Однажды я видел, как по двору метался парень, безуспешно пытаясь вытащить из спины нож, который кто-то в него воткнул, а все вокруг хохотали, как безумные. Это было чем-то нереальным. Тогда я подумал: «Это пропащее место».

Хуже всего то, что я и сам смеялся.

Я вытащил из штанов журнал.

– Спасибо, Господи, за журнал «Лук».

Тай ответил мне неожиданно серьезным взглядом, а потом тоненьким, как у девочки-подростка, голосом пропищал:

– Он меня доста-а-а-ал!

Мы так ржали, что чуть не обоссались.

За углом моей камеры валялся труп, а мне было плевать. Он сам это начал и не оставил мне выбора. Тюрьма формирует в тебе новое сознание: жестокое, стремящееся выжить любой ценой, с извращенным чувством юмора и равнодушным отношением к человеческой жизни.

Героином в «Сан-Квентине» заведовал Ричард Берри – дилер, которого я знал еще по Долине. Именно к нему мы с Дэннисом ходили толкать пушки после того, как вмазались в дерево в Северном Голливуде. Ричард был пропащим наркошей. Крошечная куртка висела на нем мешком, но делами он рулил как надо. В «Сан-Квентине» он был самым богатеньким.

Тай и я начали работать на него и собирать долги.

– Дэнни, самоанцы торчат мне бабло, – как-то сказал мне Ричард.

Я нашел должников во дворе и подошел вместе с Таем, Куки и Фрогги, еще одним братишкой из Лос-Анджелеса. Я сел напротив здоровенного парняги и очень вежливо, очень четко сказал:

– Прошу прощения. Здравствуйте, привет. Я хочу, чтобы ты написал своей семье, что, если они не пришлют деньги до вторника, ты сдохнешь.

Он раззявил рот.

– Ага, – продолжил я. – Ты торчишь Ричарду Берри деньжат, а это и мои деньги, которые я хочу вернуть.

Тай, Куки и Фрогги небрежно подошли поближе.

– Если не вернешь долг к следующей неделе, мы поставим тебя на счетчик, а я очень этого не хочу.

– Ладно-ладно, – закивал он.

Два дня спустя меня перехватили самоанцы.

– Дэнни, денег нет, но есть сигареты, девятнадцать пачек. Возьмешь?

Ричарда это предложение заинтересовало. Сигареты были ничем не хуже бабла. В благодарность за работу Ричард отсыпал мне приличный дозняк героина. Я ширнул, сколько смог, а остатки решил продать. Эта сделка опять напомнила мне о деньках, когда мы с Дэннисом поменяли у Ричарда стволы на героин после аварии в Северном Голливуде. В моей голове закрутились шестеренки. Я спросил Ричарда, как его упекли за решетку, и он рассказал об обвале. Я сложил два и два вместе. Я был почти уверен, что Дэннис в итоге подставил не меня одного.

Я наладил свои дела в «Сан-Квентине», работая на Ричарда и выступая на ринге. Еще до своего появления в этой тюрьме у меня была репутация боксера. Я занимался с восьми лет, учил меня дядя Гилберт. Примерно в то же время он сам готовился к любительскому турниру «Золотые перчатки», и я был его партнером по спаррингу. Ему было четырнадцать, мне – восемь, но дрались мы в полную силу. Он швырялся в меня камнями, чтобы я развивал реакцию. Если я вовремя не уклонялся, то получал по башке. Гилберт хоть и говорил, что делает это, чтобы я стал быстрее, но наверняка просто издевался. От камней у меня оставались шишки, но со временем я действительно стал лучше отражать удары.

Гилберт был прекрасным боксером и со временем мог бы стать профессионалом. В армии и в тюрьме он завоевывал титулы, но в итоге я его превзошел. Спустя пару лет наших тренировок я научился не только уклоняться от ударов, но и отвечать на них, наносить молниеносные джебы, держа при этом журнал под мышкой так, что он не падал. Мои выпады были жесткими, прямыми и быстрыми. К десяти я мог провернуть тройную комбинацию: джеб, удар правой, хук. Такую красиво применяет Флойд Мейвезер.

На ринге я был машиной. Я почти не давал шанса себя ударить, но даже если пропускал, то несильно переживал. Челюсть у меня была железобетонная. Меня нельзя было победить. Даже парни в тюрьмах, которые до этого дрались на улицах, не могли достать меня на ринге. До тренированных боксеров им было далеко.

Все, чему научил меня Гилберт, очень мне пригодилось.

– Когда понимаешь, что можешь уничтожить любого одними кулаками, это меняет твое отношение к миру, – говорил он. – Становишься увереннее, словно у тебя всегда пушка за пазухой.

Он оказался прав.

Я боксировал в каждом исправительном учреждении, куда попадал, от колонии для несовершеннолетних до «Джеймстауна», так что к «Сан-Квентину» у меня уже была репутация, особенно среди мексиканцев.

– Да, черт возьми! К нам приехал чемпион!

Бои проходили каждый месяц, так что вскоре я начал тренироваться в спортзале, где был ринг и груши, а также заработал привилегии от местной охраны – например, они отпускали меня завтракать пораньше.

В тюрьме было много боксеров, но их подготовка заметно хромала. Только по тому, как они говорили, я просчитывал, как они будут вести себя на ринге. Уверенность, осанка, самообладание – все эти мелочи подсказывали мне, что из себя представляет боец. Это знание я использовал и в уличных драках. Если я затевал перепалку с кем-либо, то по одной стойке мог определить, как будет драться соперник. Осанка выдавала, какая у него ведущая рука, как проще вывести его из равновесия. Если он держал плечи и ноги параллельно, я понимал, что он вот-вот упадет. Я умел читать язык тела, знал, что и как быстро нужно делать, потому что проворачивал это уже много раз.

Кто-то из заключенных проводил время за книжками, шахматами, пробежками или игрой в пинокль. Каждый убегал от реальности по-своему. В «Сан-Квентине» сидели четверо мужиков, которые резались в пинокль целыми днями, затем спали, а потом снова возвращались к картам. Те, у кого не было хобби, сходили с ума. Я выбрал бокс. Тренируясь, я уходил от тюрьмы, мой разум отправлялся в какой-то другой мир. Я не просто убивал время. Тренировки были для меня чем-то особенным, как когда-то борьба с пожарами.

Мой первый бой был сразу на титул. Когда объявили мое имя, я почувствовал себя звездой. Все были разодеты, как будто схватка проходила в Вегасе. Во мне вскипела кровь. Я собирался показать всем за решеткой, на что способен. Я знал, что тренировался изо всех сил, и меня распирало от уверенности.

Когда я залез на ринг, атмосфера тут же накалилась. Толпа приветствовала меня так, словно я был знаменитостью. Они знали, кто я такой. Они ждали от меня чего-то особенного, и я собирался устроить им настоящее шоу.

Я проиграл только один раз в «Джеймстауне» – сам слил бой. У меня не было денег, когда я туда попал, а они были очень нужны. Чино Санц подошел ко мне и сказал:

– Мы готовы поставить на тебя.

До этого в «Джеймстауне» сидел мой дядя Гилберт, так что в тюремных стенах уже знали, кто я такой. У меня не было времени подготовиться к бою. Я подумал и ответил:

– Ставьте бабки на другого парня.

Все, кто меня знал, сделали ставки, на ринге я поддался, и мы неплохо подняли бабла в тот день. Потом я стал чемпионом «Джеймстауна» и больше никогда не проигрывал.

Бои в «Сан-Квентине» были настоящим событием. Для их проведения выделили огромный склад, туда легко помещалась большая часть заключенных. Дело было в шестидесятых, расовые войны и стычки между бандами случались каждый день. Бокс решал, какая раса будет рулить до следующего поединка. Но на меня ставили все и всегда, потому что я не проигрывал.

Заключенные сидели на стульях, связанных вместе, чтобы их нельзя было использовать, если дойдет до массовой драки. Вообще на таких событиях редко доходило до бунтов. Мы держали себя в руках, прекрасно понимая, что стоит один раз облажаться, и бокс у нас отнимут. Этого никому не хотелось.

Чувак, с которым я дрался в тот раз, не дотягивал до боксера, так что я легко достал его серией джебов. Может, на улицах он и был достойным соперником, но на ринге я смешал его с дерьмом.

В такие моменты тюрьма напоминала обычную жизнь, которую я когда-то знал. Но иногда я начинал бояться, что стены превратят меня в того, кого я не узнаю. Однажды я играл в домино во дворе и выбил четыре пятерки – все равно что флэш-рояль в покере. К тому же на кону были немалые бабки. Я уже чувствовал сладкий вкус победы. Настал ход черного парня. Белые, черные и мексиканцы играли друг с другом, только когда речь шла о крупных ставках. Соперник надолго задумался, но я терпеливо ждал, потому что знал, что взорву всем мозг своей комбинацией. Деньги так и манили. Черныш наконец-то сделал свой ход, и настала моя очередь. На стол опустилось еще больше денег. В азарте я не заметил, как к столу подкатил еще один чувак – людей вокруг была тьма. А потом – бам! Бам! Бам! Мужика, склонившегося над столом рядом с моим черным соперником, три раза ткнули ножом в спину и один – в шею. Видимо, лезвие задело артерию, потому что кровь захлестала во все стороны. Я машинально закрыл лицо, и она запачкала мне рукав и ладонь.

Меня схватил Тай.

– Ты что творишь, мудак? Пора валить!

– Нет, нет! – я показал ему свои домино. – Надо играть дальше!

– Да какая разница?

– У меня пятерки!

Тая это не впечатлило.

– Надо уходить.

Я последовал за остальными. Надо было вернуться в камеры, прежде чем охрана закроет двери во двор, иначе придется торчать на улице.

Вернувшись в свою клетку, я впал в ярость. Я так крепко сжимал в руке заляпанные кровью домино, что они врезались мне в ладонь. «Когда я успел превратиться в животное? Когда?», – думал я.

С точки зрения тюремной системы, я превратился в того, кого называют «институционным терпилой». Для администрации этот статус значит «делайте с ним все, что хотите, черт возьми, потому что от него слишком много проблем». Хотя некоторым охранникам я нравился, потому что был боксером и собирал долги, но все же я проворачивал сомнительные делишки слишком часто, чтобы на это продолжали закрывать глаза. О том, что я помогал Ричарду сбывать героин, знали все, и кто-то из крыс вполне мог донести об этом охране. Против меня играла и национальность. Когда заключенные становились слишком организованными, их разделяли и распределяли по разным учреждениям.

В итоге меня перевели в «Фолсом». На моей груди едва успели высохнуть чернила новой татуировки – большой, горячей чарры в сомбреро. Чаррами называли мексиканок, которые поддерживали Панчо Вилью. Они таскали на себе винтовки и динамит, дрались наравне с мужчинами. Мою мне набил Гарри «Супер Еврей» Росс, чувак из моего родного района Пакоима. Позже он стал всемирно известным татуировщиком, но моя чарра стала его первой работой. Гарри начал заниматься тату в 1965 году в «Сюзанвилле». Я выбрал большой рисунок, потому что думал, что буду сидеть десять лет. Если бы я знал, что отсижу только четыре года, сделал бы что-то поменьше – щеночка, например. Другие заключенные забивались ацтекскими воинами, но я не хотел изображать на себе мужика. Для работы Гарри использовал три басовые гитарные струны, продетые через расплавленные зубные щетки, китайскую тушь или расплавленные шахматные фигуры. В «Сюзанвилле» он закончил контур, а потом я порезал лицо одному мужику в «Магалии» и отправился за это в «Сан-Квентин». Когда Гарри тоже попал туда, он наложил тень, но потом меня сослали в «Фолсом».

– Не трогай тату, – сказал мне на прощание Гарри. – Дождись меня на новом месте.

Гарри действительно потом оказался в «Фолсоме» и почти закончил работать над рисунком, когда меня перевели в «Соледад».