Глава 3. Парни и огонь, 1965

Федералы оказались в тупике. Денег за сделку у них не было. В машине я не притронулся ни к наркоте, ни к бабкам. А когда они распотрошили воздушные шарики, внутри оказался чистый сахар. Чтобы прикрыть свои задницы, федералы перевели меня в местный полицейский участок. Если бы это произошло сейчас, на меня бы даже дело не завели.

Я снова оказался в окружной тюрьме Лос-Анджелеса. Дэнниса закрыли там же, но держали нас по отдельности. Однажды ко мне подошел охранник и сказал:

– Трехо, к тебе горячие посетители!

Я прошел в комнату для встреч и увидел двух сногсшибательных женщин в крутых прикидах. Одной была моя кровная мать, Долорес Ривьера Кин, второй – моя сестра Дайан. Я не видел их с тех пор, как мне исполнилось три года и со мной приключился несчастный случай в тазике, который мы использовали вместо бассейна. Как рассказывала потом моя сестра, началось все довольно невинно: я просто упал и потянул руку. Но когда мой отец узнал об этом, то просто съехал с катушек. Он угрожал мужу моей матери, пригрозил убить ее саму, если она еще раз захочет со мной повидаться, а потом отвез меня в Бербэнк к дедушке и бабушке.

Отец так часто материл мою кровную мать, что я искренне считал ее монстром. На момент встречи с моим отцом она была замужем за ветераном Второй мировой войны, и это опорочило ее в глазах всей моей семьи. Тогда люди не понимали, что оскорбление родителей плохо влияет и на ребенка. Со временем я просто перестал о ней думать. А тут она появилась в тюрьме, чтобы со мной повидаться.

Мать и Дайан рассказали, что прочитали о моем преступлении в газете. Сестра была под впечатлением:

– Не знала, что у меня брат – гангстер!

В это трудно поверить, но моя мать была красавицей, и мы с ней, при этом, были жутко похожи, как отражения друг друга в зеркале. Эти женщины не участвовали в моей жизни, но об этом мы даже не заикнулись – мы вообще не говорили о прошлом, о том, что упустили и почему это случилось. Дайан только годы спустя рассказала мне о том, как отец угрозами заставлял мать держаться от меня подальше. В тот день в тюрьме я был просто счастлив их видеть. Я понял, что в мире есть люди, которым плевать на мои проступки. Это вселяло надежду.

Попрощавшись с ними, я вернулся в камеру, наслушавшись по пути кучу одобрительного свиста и вопросов, что это за горячие штучки меня навестили.

Рассмотрение моего дела откладывали уже дважды. У окружного прокурора оставалось всего три попытки, чтобы осудить нас с Дэннисом, иначе дело пришлось бы закрыть. Два раза на судебных заседаниях я проходил мимо Дэнниса по дороге в кабинет адвоката и шептал ему:

– Держись. Мы справимся. Не вешай нос, землячок.

Он кивал и отбивал мне «пять».

В третий раз Дэнниса я не встретил и сразу понял, что это значит. Он нас сдал.

В день суда меня привезли в зал заседаний в наручниках. Меня поставили рядом с Дэннисом, и я посмотрел на его руки. На нем браслетов не было.

– Дэнни, мне придется признаться, – пробормотал он. – Они пообещали, что дадут тебе всего два месяца, если я сознаюсь.

– Дэннис, у нас все пучком. У них остался последний шанс нас засадить, иначе дело свернут. Не слушай их. Они тебе ни хрена не дадут, Дэннис. Какие два месяца? Я нарушил условно-досрочное. Ты соображаешь? В жопу этих мудаков.

Он даже смотреть на меня не мог.

– Дэнни, или ты сознаешься вместе со мной, или я дам показания, что ты продал героин копу под прикрытием.

Внезапно дело, в котором была куча дырок, стало железобетонным.

– Я до тебя доберусь, Дэннис.

– Дэнни, пожалуйста, пойми. Ты же знаешь, что они со мной там сделают. Ты понимаешь, что я не вынесу.

Я вспомнил, как он выпендривался перед шлюхами, разливался, как мы будем вершить правосудие на улицах… Вспомнил все эти его пафосные слова, и как гордо он произносил: «Я с Трехо!». Но потом я припомнил, как сам же ему рассказывал, что с такими, как он, делают в тюрьме, и как сильно это его напугало. Все могло сложиться, но он был в ужасе, как и 99,9 % людей, которым светят серьезные проблемы. Он не вырос в тюрьме, как я, у него не было опытного дядюшки, который учил бы его, как выживать за решеткой. Для тех, кого миновала тюремная система, отправка за решетку – все равно что путешествие в Индонезию, а парни типа Дэнниса ни хрена не знали про Индонезию. Я, конечно, сам был виноват, но все равно злился, как черт. Я не думал о том, что крал, обманывал, продавал и жил, как преступник. Я бесился, потому что Дэннис втянул нас в сделку, но потом обосрался, да еще и меня сдал.

Судья приказал приставу снять с меня наручники для дачи показаний.

– Но, ваша честь… – начал было пристав. Он видел, что мы с Дэннисом горячо спорим, и явно стремался меня освобождать.

– Не перечьте мне, сынок. Снимите с подозреваемого наручники!

Как только с меня спали браслеты, я набросился на Дэнниса.

Меня приговорили к десяти годам.

В «Соледад» меня отправили не сразу. Мне повезло. В распределительном центре «Чино» квалификационная комиссия изучила мою историю членства в банде «Динг» и определила меня в природоохранный лагерь на борьбу с лесными пожарами.

Природоохранные лагеря были частью программы, созданной департаментом лесного хозяйства и противопожарной защиты Калифорнии, чтобы молодые правонарушители выполняли значимую работу во время отбывания наказания – тушили возгорания. Во время моей первой трехлетней отсидки, когда я размозжил голову морячку в десятом классе, меня отправили в лагерь «Гленн Роки» в Сан-Димасе. Лагерь был расположен на горе, с которой открывался вид на долину Помона. Вокруг были летние лагеря, и мы, городские детишки, воспринимали «Гленн Роки» примерно так же. Вокруг росли сосны, на огороженной территории стояли жилые вагончики, а на смотровой башне охраны был изображен медведь Смоки. После Истлейка лагерь «Гленн Роки» мне казался просто санаторием.

В ноябре 1961 года в Стоун-Каньоне над Бел-Эйр, недалеко от Малхолланд-Драйв, разгорелся пожар. Из-за ветра скоростью сорок миль в час и засухи огонь распространялся быстрее, чем предсказывал пожарный департамент. Нас распределили по командам от 51 до 55 человек, причем те 55, среди которых был я, оказались самыми ужасными несовершеннолетними преступниками. Нас называли бандой «Динг», и мы были худшими из худших.

Тушение пожара ночью – страшное дело. Меня напугал даже не сам огонь. По горящему подлеску катились огромные валуны и с грохотом падали вниз по склону. Мы пытались спать в этом грохоте, но постоянно слышали жуткие звуки, понимали, что к нам несется валун размером с автомобиль, но не знали, откуда он прилетит. Пожары меня очаровали. Они играли по собственным правилам. Огонь горел не только над землей – он прожигал корневую систему леса насквозь, и деревья в сотне метров друг от друга натурально взрывались. Я видел, как однажды огонь настиг оленя, бегущего вниз по склону. А в другой раз мы стояли на опушке, которую только что потушили, и через бурелом проскакал горящий кролик – прямо туда, где мы только что предотвратили распространение огня.

Банда подростков – то еще зрелище. У нас было до фига энергии, в том числе и потому, что мы постоянно друг с другом соревновались. Мы воспринимали все серьезно и в то же время дурачились. Мы могли вырубить сто пятьдесят ярдов зарослей за десять минут. Некоторые взрослые команды это бесило. Среди них не было матерых зэков – так, алкоголики да неудачливые папаши, просрочившие выплату алиментов.

Один из них как-то сказал мне:

– Эй, притормозите там. Вы выставляете людей в плохом свете.

Мы боролись с крупнейшим пожаром в истории Лос-Анджелеса, а этот мудак переживал, что недоросли работают лучше, чем он.

– Мамку я твою имел, землячок, – ответил я.

Вокруг него тут же сгрудились его кореша.

– И у тебя, и у меня есть лопата. И что теперь? – поинтересовался я.

Гилберт научил меня, как справляться с такими чуваками. Он говорил:

– Если кто-то начинает докапываться, сразу говори: «Мамку я твою имел, и что теперь?». Их это выбивает из колеи. Они-то хотят накала страстей, а тут ты сразу даешь им понять, что ты готов к драке, ты ее хочешь. Большинство придурков после этого просто сливаются.

– Забей, Дэйв, – подал голос другой пожарный. Умный чувак. Дэйв кинул на меня оценивающий взгляд. Он прекрасно понимал, что я его взгрею.

– Не стоит оно того, – выдавил он.

Миссия выполнена.

– Пошел ты, слабачок.

Мои парни одобрительно зашумели, и мы вернулись к работе. Пожар быстро разгорался, дома вокруг буквально взрывались пламенем. Мы чистили землю как раз над небольшим поселением, когда к нам прибежали мужчина и женщина. Перед их домом загорелся «роллс-ройс».

– Спасите наш дом! Умоляем, спасите!

Еще чуть-чуть, и они бы встали перед нами на колени – мы для них были кем-то вроде супергероев. Старушки-одуванчики, которые раньше при одном нашем появлении тянулись к телефону, чтобы вызвать копов, теперь приносили нам термосы с супом и бутерброды.

Огонь уравнивает всех. Мы не воспринимали тех людей, как богачей, они были обычными бедолагами, которым нужна помощь. И мы приступили к работе. Топорами вырубили густые заросли, за нами последовала группа с лопатами, следом – парни с граблями. Мы вырубили противопожарную полосу вокруг дома той семейной пары за двадцать минут. От жара и пота мне едва не выжгло глаза. Когда огонь обошел дом, женщина обняла нас и расплакалась. Но времени на отдых не было – огонь никуда не делся. Мы спали прямо на земле по сменам, работа шла круглосуточно.

Пожары в Бел-Эйр-Брентвуде и Санта-Инесе были потушены, но нанесли колоссальный ущерб. От Малибу до каньона Топанга, по всей Долине вплоть до Беверли-Хиллз были уничтожены сотни домов. Берт Ланкастер и Жа Жа Габор потеряли дома. Ричард Никсон разорвал договор аренды, чтобы спасти свое жилье, а потом уехал из страны. Наблюдая за страхом людей и их потерями, я чувствовал себя ближе к ним, чем когда-либо.

Когда пожары потушили, для пожарных организовали праздничный ужин в отеле «Хилтон». Начальник пожарной охраны выделил нашу банду из всего лагеря «Гленн Роки» и похвалил за работу. Богачи Беверли-Хиллз присылали нашему столу бутылки виски. Бригадиры делали вид, что ничего не замечают. Мы очень собой гордились. Возможно, для большинства парней, которые привыкли быть неудачниками, это было первым признанием в жизни. Пятеро из нашей бригады в итоге построили карьеры в лесном хозяйстве.

Самое крутое, что мы получили от этого лагеря – это чувство, что ты можешь быть героем. Мы даже шутили на эту тему, вставали в позу Супермена, упирали руки в боки и изображали фанфары: «Там-там-там!». Борясь с пожарами, мы, малолетние преступники, получили важный урок о том, что такое самоуважение.

В этот раз суд отправил меня на исправительные работы во взрослый природоохранный лагерь в Джеймстауне. Тушение пожара – самый адский физический труд, который только существует. Мы прошли программу физподготовки: бесконечно бегали, отжимались и подтягивались, чтобы прийти в форму. Годы спустя, слушая, как кто-то скулит на съемочной площадке о том, как ему трудно работать, я думал про себя: «Попробуй потушить огонь, мудак. Посмотрим, как ты запоешь, засыпая землей восьмидесятифутовое пламя и выхаркивая при этом камни и грязь».

Из «Джеймстауна» меня отправили в «Конокти», а оттуда – в «Магалию», где я оставался, пока нас не отправили на борьбу с крупным пожаром в национальный заповедник секвой.

Мне нравилось работать на пожарах. Мы расположились в окружении огромных древних деревьев, некоторые из которых были старше пирамид в Гизе. Непередаваемое чувство… У людей и деревьев схожая ДНК. Деревья общаются друг с другом, питают саженцы через корни, заботятся о таких же, как они, помогают другим деревьям и получают помощь взамен. Они очищают воздух, без них нет жизни. Я всегда любил лес.

Пожарные лагеря были не похожи на тюремные клетки, но и в них хватало своих проблем. В «Магалии» был парень, уверенный в своей крутости. В Джеймстауне проводили боксерские матчи, и во время своего пребывания там я успел выиграть чемпионство в легком и полусреднем весе. Тот чувак знал об этом и все равно трещал направо и налево о том, как надерет мне задницу. Однажды он набросился на меня, и я порезал ему лицо совком для мусора. Подключились его дружки, и когда все закончилось, меня и двоих из моей команды, Сонни Риоса и Джорджа Веласкеса, загребли копы.

Так настал конец моей карьере пожарного. Нас перевели в «Сан-Квентин», который в калифорнийской тюремной системе считали домом для смертников. Среди исправительных учреждений он был Гарвардом.