Глава шестая
Друг может стать для тебя
целым миром
В одночасье я потерял все: самых близких и родных людей и остатки веры в человечество. Даже личные вещи. Мне разрешили оставить при себе только ремень – последнее напоминание о жизни, которую я навсегда потерял.
Нацисты отбирали у новоприбывших все имущество и отправляли в специальное место, где его сортировали евреи-заключенные. Мы называли это место «Канадой», поскольку Канада представлялась нам мирной страной, где во всем присутствовала роскошь: еда, деньги, драгоценности были в изобилии. Все, что я имел, у меня конфисковали и отправили в «Канаду».
Но тяжелее всего было лишиться чувства собственного достоинства. В своей книге «Майн кампф», пропитанной ненавистью, Гитлер обвинял евреев во всех бедах мира. Он мечтал о нашем унижении: хотел, чтобы мы ели как свиньи и ходили в лохмотьях. Он мечтал сделать нас самыми жалкими людьми на земле. Теперь его мечта сбывалась…
Я стал просто номером 172338. У нас отнимали даже имя – ты больше не был человеком. Ты был одной из шестеренок, медленно вращавшихся в гигантской машине, предназначенной для убийств. Вытатуировав на моей руке номер, меня приговорили к медленной смерти, но вначале эти мучители хотели убить мой дух…
Я жил в бараке с четырьмя сотнями евреев со всей Европы: венграми, французами, русскими… Для Гитлера мы все были одинаковыми, поэтому выходцев из разных стран, представителей разных классов и профессий смешивали в одну кучу. Многие не могли поговорить друг с другом из-за языкового барьера, и часто между нами не было вообще ничего общего. Для меня стало настоящим потрясением оказаться в лагере вместе с таким количеством представителей разных культур. Нас объединяла только приверженность к иудаизму, но и под этим каждый подразумевал что-то свое. Одни были очень религиозными людьми, а другие, вроде меня, почти не задумывались о своей вере, пока быть евреем не стало опасно. В детстве я очень гордился тем, что родился немцем, поэтому происходящее казалось мне еще бо́льшим безумием, чем другим. Я до сих пор терзаюсь вопросом: почему? Почему?
Как могло произойти, что люди, с которыми я учился, работал, занимался спортом, отдыхал, могли превратиться в злобных животных?
Как могло произойти, что люди, с которыми я учился, работал, занимался спортом, отдыхал, могли превратиться в злобных животных? Как Гитлеру удалось сделать друзей врагами, цивилизованных людей бесчеловечными зомби? Откуда взялось столько ненависти?
АУШВИЦ БЫЛ ЛАГЕРЕМ СМЕРТИ. Проснувшись утром, ты не мог быть уверен, что вернешься в свою кровать. Нет, не то слово: кроватей у нас не было. Спали мы на жестких нарах из деревянных досок длиной не более двух метров. Морозными ночами укладывались по десять человек в ряд без матрасов и одеял, греясь лишь друг о друга. Скрючивались как сельди в бочке, прижимались как можно теснее, поскольку это давало нам шанс выжить. Спать нас даже при минусовой температуре заставляли голыми, так как в таком виде мы точно не могли сбежать.
В надежде выжить ты ложился спать в объятиях человека, а к утру прижимался уже к мертвому телу с широко раскрытыми глазами, которые смотрели прямо на тебя.
Если ночью кто-то шел в туалет, то на обратном пути будил тех, кто лежал с краю, чтобы они переместились поближе к центру и не замерзли до смерти. Те, кто слишком долго оставался с краю, умирали. Таких набиралось по десять-двенадцать человек. За каждую ночь. В надежде выжить ты ложился спать в объятиях человека, а к утру прижимался уже к мертвому телу с широко раскрытыми глазами, которые смотрели прямо на тебя.
Пережившие ночь принимали холодный душ, выпивали чашку напитка, называемого кофе, с одним-двумя кусками хлеба и шли на работу на один из немецких заводов, где производство было основано на рабском труде заключенных. Многие из самых уважаемых немецких компаний – некоторые из них существуют до сих пор – не гнушались использовать нас для получения прибыли.
Путь до работы под надзором вооруженной охраны занимал до полутора часов (и столько же в обратную сторону). Тонкая униформа и обувь из дерева и парусины были нашей единственной защитой от снега, дождя и ветра. С каждым шагом я ощущал, как острый угол плохо обработанного дерева вонзается в мякоть стопы.
Когда кто-то спотыкался и падал, его тут же расстреливали, а кого-то из нас заставляли нести тело. Вскоре, чтобы не так сильно уставать, мы стали брать с собой тряпье попрочнее, чтобы использовать его в качестве носилок. Откажись кто-нибудь нести тело, нацисты убили бы и его – не сразу, а по возвращении в лагерь, чтобы сделать это показательно, на глазах у как можно большего количества заключенных. Их принцип был предельно прост: если ты не можешь работать, то становишься бесполезен, и тебя убивают.
Принцип был предельно прост: если ты не можешь работать, то становишься бесполезен, и тебя убивают.
Тряпки в Аушвице были на вес золота. А может, и еще дороже. Ими можно было перевязать раны, утеплить или очистить от грязи униформу. Те же носилки для переноски трупов сделать. Я, например, использовал их для изготовления носков, чтобы жесткая деревянная обувь меньше натирала стопы, с этой же целью раз в три дня переворачивал подошву своей обувки на другую сторону, чтобы острые углы не вонзались в одно и то же место. Эти маленькие хитрости тоже помогали мне сохранять какую-никакую форму.
В начале своего пребывания в Аушвице я работал на расчистке территории разбомбленного склада военной техники и боеприпасов, предназначенных для фронта. Он находился в деревне, неподалеку от лагеря. Это была тяжелая и опасная работа, которую мы выполняли голыми руками.
Только благодаря этой дружбе я смог тогда продолжать жить. Зная, что в этом мире есть человек, который позаботится обо мне и о котором позабочусь я.
Но меня напрягала не столько сама работа, сколько отношение ко мне евреев в нашей команде. Они мне не доверяли, поскольку я был немцем, так что мне пришлось научиться держаться особняком. Конечно, исключением являлся Курт. Отец и мама погибли, и я не знал, жива ли моя сестра, и только Курт связывал меня с прежней жизнью и временем, когда я был счастлив. В тот тяжкий период для меня ничего не было важнее дружбы с Куртом. Без него я бы совсем отчаялся после потери родителей. Хотя нас распределили по разным баракам, мы встречались в конце каждого дня, гуляли, разговаривали. Только благодаря этой дружбе я смог тогда продолжать жить. Зная, что в этом мире есть человек, который позаботится обо мне и о котором позабочусь я…
Мы с Куртом никогда не работали в одной команде. Педантичные немцы имели и бережно хранили информацию о местонахождении и профессиях евреев со всей Германии – отчасти это способствовало тому, что они становились все более методичными и умелыми убийцами. К счастью для Курта, его документов в Аушвице не оказалось. Он жил в городе возле самой границы Германии с Польшей, откуда у нацистов никаких сведений не было. Курт назвался сапожником, когда его спросили о профессии, поэтому его и направили шить обувь в мастерской, которая находилась прямо в лагере. В этом моему другу очень повезло. Он не ходил на работу под дождем и снегом, как все мы. Мы возвращались в лагерь оголодавшими и с мозолями на ногах, а он сидел в сухости, да еще и с дополнительной порцией еды в животе. Все остатки еды для заключенных – если таковые имелись – попадали обычно к лагерным портным, сапожникам, плотникам. Предполагалось, что заводы, где мы работали, должны в конце смены обеспечивать нас едой, но ее было так мало! А в лагере уже, как правило, все было съедено.
Курту часто удавалось сохранить немного еды, чтобы подкормить меня. Мы заботились друг о друге, делали все, чтобы хоть немного облегчить друг другу жизнь. Дружба тоже бывает разная, в Аушвице я еще раз убедился, что наша с Куртом – самая что ни на есть настоящая…
ЧТОБЫ ЧТО-ТО ПРЕДПРИНЯТЬ, а тем более улучшить, требуются возможности. Для нас настоящим кладезем возможностей являлась лагерная свалка. Например, там можно было найти выброшенные плотниками затупившиеся ножовки. Я не позволял драгоценной стали пропадать даром: собирал их, стачивал зубья и делал прекрасные ножи с полированными деревянными ручками. Их я обменивал на еду, одежду или мыло у других заключенных (в «Канаде» всегда можно было найти что-то полезное) и у людей гражданских. В Аушвице было много гражданских – поваров, водителей. Это были обычные немцы и поляки, которые просто пытались пережить войну. За дополнительную плату я выполнял их заказы: вытачивал на заводских станках кольца для влюбленных и делал гравировку их инициалов. Дело выгодное: хорошее стальное кольцо можно было обменять даже на рубашку или кусок мыла.
За дополнительную плату я вытачивал на заводских станках кольца для влюбленных и делал гравировку их инициалов.
А однажды я обнаружил на свалке большой дырявый горшок. У меня появилась некая идея, связанная с заключенными-врачами, поэтому я залатал его и принес в лагерь. Врачей в Аушвице было много – наверное, каждый второй еврей из среднего класса. Каждое утро автобус отвозил их на работу в разные больницы. Иногда их отправляли на фронт – оказывать помощь раненым. В этом случае они отсутствовали несколько дней. И за каждый из этих дней им давали по четыре сырые картофелины – в качестве платы. Но сырую картошку есть нельзя – можно отравиться, – тут-то они и шли ко мне. Я предоставлял им горшок и брал за аренду посудины одну картошку из четырех сваренных. И так добывал еду, которой мог поделиться с Куртом. Часто я заходил к нему по вечерам с полными карманами картошки, и две-три из них мы съедали на ужин. В какой-то из вечеров я шел мимо эсэсовцев, и у одного из них, известного особой жестокостью, появилось желание поддать мне сзади ногой, но я как раз повернулся, и удар приняла на себя картошка в моем кармане. Конечно, мне пришлось изобразить боль и начать прихрамывать – иначе он ударил бы меня снова. «Извини, друг, но сегодня у нас на ужин пюре!» – сказал я, придя к Курту.
Уверен, что без Курта меня бы сегодня не было. Ему я обязан своей жизнью. Мы поддерживали друг друга во всем. Когда один из нас был ранен или болен и не мог работать, другой добывал еду и ухаживал за ним. Мы оставляли друг другу маленькие подарки за кирпичом, который я выковырял из стены в туалете: мыло, зубную пасту, тряпки. Когда у меня заболело горло, Курт разрезал свой шарф пополам, чтобы мне было тепло и я смог поправиться. Люди видели, что мы носим один шарф на двоих, и думали, что мы братья. Настолько мы были близки. В среднем заключенный в Аушвице выживал семь месяцев. Без Курта я не протянул бы и половину этого срока.
Многие заключенные предпочитали такой жизни самоубийство. Это происходило настолько часто, что у нас даже появилось особое выражение – «пойти на проволоку».
Проявления дружбы и благодарности были необходимы, чтобы выжить в гитлеровском аду. Многие заключенные предпочитали такой жизни самоубийство. Это происходило настолько часто, что у нас даже появилось особое выражение – «пойти на проволоку». Аушвиц II – Биркенау, часть более крупного лагерного комплекса Аушвиц, был окружен забором из колючей проволоки под током. Прикосновение к нему гарантировало смерть. Люди подбегали к нему и хватались за проволоку, чтобы не доставить нацистам удовольствия их убить. Так я потерял двух своих хороших друзей. Они разделись догола и пошли к проволоке, взявшись за руки. Я не мог их за это осуждать. Часто бывало так плохо, что я и сам предпочел бы смерть. Мы постоянно мерзли и без конца болели. Много раз я говорил Курту: «Пойдем! Какой смысл жить, если завтра придется страдать еще больше?» Курт отказывался. И меня не хотел отпускать…
ЛУЧШЕЕ из того, что ты можешь сделать в жизни, – это стать любимым другим человеком. Вот самый главный из усвоенных мной уроков.
Мне трудно найти точные слова, чтобы выразить то, что я думаю о настоящей дружбе. Такие слова, которые были бы понятны и молодым людям. Скажу, как могу. Без дружбы человек погибает. Друг – тот, кто постоянно напоминает тебе, что значит чувствовать себя живым.
Аушвиц был воплощением кошмара, в нем творились невообразимые ужасы. Но я выжил там, потому что обязан был выжить ради моего друга Курта, обязан был проживать еще и еще один день, чтобы увидеть его снова. Пусть у тебя есть лишь один настоящий друг – мир уже обретает новый смысл. Хороший друг может стать для тебя целым миром.
Дело ведь не просто в том, что мы делились едой, одеждой или лекарствами. Дружба – лучший бальзам для души. С такой дружбой мы могли сделать даже невозможное…
