Глава пятая
Обними маму!
А откуда я мог о нем знать? Откуда нам было знать, что такое вообще возможно? Но даже моего опыта «общения» с нацистами было достаточно, чтобы понять: нужно сделать все возможное и даже невозможное, чтобы не попасть в их лагеря. Стоя на относительно безопасной французской земле, на французской железнодорожной платформе, в окружении французских конвоиров и французских машинистов, я решил бежать.
Главное – сосредоточиться на задаче. Как человеку с техническим образованием мне было известно, что на любой железнодорожной станции у персонала, обслуживающего составы, есть небольшие наборы инструментов с отверткой и гаечным ключом. Когда конвоиры отвлеклись, мне удалось украсть такой набор и спрятать его под курткой. Потом я подошел к машинисту и спросил, через сколько часов поезд прибудет в Германию. Оказалось, через девять. То есть в моем распоряжении было девять часов, чтобы сбежать. Потом ни малейшей надежды на освобождение не останется.
Вдевятером мы – самые худые – по очереди протиснулись в образовавшуюся щель и выбрались из вагона. Выползали словно пауки, судорожно цепляясь за дно вагона, и повисали на кончиках пальцев.
Поезд тронулся. И я принялся за работу: открутил от пола все болты, но не заметил, что половицы сцеплены между собой. Каждая доска прикреплялась к другой шпунтом и пазом, поэтому сдвинуть их было невозможно. Тогда я принялся ковырять пол отверткой. После девяти часов работы мне удалось расшатать лишь две половицы. Времени не оставалось – мы находились примерно в 10 километрах от пересечения границы в Страсбурге.
Вдевятером мы – самые худые – по очереди протиснулись в образовавшуюся щель и выбрались из вагона. Выползали словно пауки, судорожно цепляясь за дно вагона, и повисали на кончиках пальцев. По замедлившемуся движению поезда и свету впереди я определил, что мы вот-вот прибудем в Страсбург, где нас непременно задержат. Я крикнул, чтобы все отцепились, и мы дружно бухнулись на железнодорожный путь, тут же прижавшись к нему изо всех сил. Поезд грохотал над нашими головами, и мы закрывали их руками, понимая, что ослабленные цепи на днищах вагонов могут размозжить наши черепа как дыни.
И вот поезд ушел, и над моей головой осталось лишь высокое небо…
Безопасней всего было разделиться, разойтись в разные стороны, и вскоре все беглецы растворились в темноте. Никого из них я больше никогда не видел. Собравшись с мыслями, я сообразил, в какой стороне находится Брюссель. До него было более четырехсот километров. Дойти пешком – немыслимо. Сесть на поезд на станции – слишком опасно: наверняка арестуют. Поэтому я решил добираться на перекладных: дождаться неподалеку от вокзала первого поезда, идущего в направлении Брюсселя, запрыгнуть в него и до прибытия на следующую станцию спрыгнуть. Иначе было нельзя: на каждой станции солдаты обыскивали поезда. Запрыгивать в поезда я старался глухими ночами. Вот таким образом я за неделю добрался до Брюсселя.
Я отправился прямиком в ту квартиру, которую мне пришлось оставить раньше, чем туда приехали мама с сестрой. Я надеялся, что родители и сестра все еще живут в ней. Сердце замирало то от радостного предвкушения встречи, то от страха, что их там нет. И действительно: в ней поселился другой человек, который ничего о них не знал. Тогда я связался с другом нашей семьи Дехертом: я был уверен, что он подскажет мне, где их найти. Они с отцом дружили много лет, и во времена моего детства в Лейпциге он часто приходил к нам в гости. Каждый год мы обменивались рождественскими открытками. В Брюсселе он занимал должность начальника полиции одного из округов и имел хорошие связи в правоохранительных органах. Отец полностью ему доверял. Они договорились, что, если члены нашей семьи потеряют друг друга, Дехерт всегда сообщит одним, где находятся другие.
Мы встретились в полицейском участке, и он предложил пойти в кафе, где можно было поговорить с глазу на глаз. Он сообщил, что родители скрываются за пределами Брюсселя, и дал мне их адрес. Сестра Хенни, в целости и сохранности, тоже жила с ними. Конечно, в оккупированной немцами стране понятие «целости и сохранности» было относительным. Но что тут можно было изменить? Куда еще податься? Нацисты были уже повсюду.
Этот добродушный католик имел слабое представление о том, что происходит в мире. И не понимал, что укрывать евреев у себя на чердаке незаконно. А может, и вовсе не знал, что такое еврей.
И вот мы снова все вместе! Как в старые добрые времена! Правда, наше нынешнее место обитания разительно отличалась от комфортной квартиры в центре Брюсселя, где я когда-то мечтал о нашем воссоединении. Мы занимали чердак в пансионе мистера Тохера, весьма пожилого джентльмена – ему было без малого девяносто. Этот добродушный католик имел слабое представление о том, что происходит в мире. А точнее, не имел вообще никакого. Он был слишком стар и редко выходил из дома. И не понимал, что укрывать евреев у себя на чердаке незаконно. А может, и вовсе не знал, что такое еврей…
Как бы то ни было, а укрытие у нас появилось. Больше всего меня огорчало, что родители находились далеко не в лучшей форме. После того как год назад отца избили бельгийские жандармы, его здоровье сильно пошатнулось. Он с трудом ходил, у него возникли серьезные проблемы с желудком, от которых он страдал до конца жизни.
Наше жилище состояло из двух тесных комнат. Туалета на чердаке, конечно, не было, и нам приходилось дожидаться ночи, когда другие постояльцы заснут, и спускаться этажом ниже. Наверное, в это трудно поверить, но дискомфорта мы почти не ощущали. Ведь мы были вместе. Тем более что отец сделал все возможное, чтобы наше скромное пристанище стало настоящим домом. Он отыскал где-то прекрасную мебель и покрасил ее в самые яркие, жизнерадостные цвета.
Два месяца с нами жили две мои тети – мамины сестры. И все было бы в порядке, если бы однажды они не отправились в нашу прежнюю брюссельскую квартиру за почтой, где нарвались на гестаповцев. Больше мы никогда их не видели.
Позднее выяснилось, что их арестовали и отправили в Аушвиц. Но до лагеря они так и не доехали. Их поезд перегнали на запасной путь и «запечатали» в тоннеле, оставив заполняться угарным газом. Все, кто в нем находился, в том числе и дети, погибли. Что произошло потом – неизвестно. Не осталось ни свидетелей тех событий, ни каких-либо записей. Похоронены ли мои тети, развеян ли их прах – этого мы, скорее всего, никогда не узнаем. Прошло столько лет, но это до сих пор незаживающая рана в моем сердце…
ОТЛУЧАТЬСЯ ИЗ ДОМА было очень опасно. Мне не хотелось выходить на улицу днем: по одним лишь моим темным волосам, да и по внешности в целом, можно было с легкостью распознать, что я еврей. Сестре в этом отношении было немного проще: красавица с тонкими чертами лица и светлыми волосами выглядела вполне «по-немецки». Она ненадолго покидала дом и в дневное время, чтобы найти нам хоть какую-то пищу. С пропитанием было тяжко. Денег у нас почти не было и, что еще хуже, совсем не было продуктовых талонов.
Война создала дефицит всего. Но самым больным вопросом являлась, конечно, нехватка, а иногда и полное отсутствие продуктов питания. Без талонов невозможно было купить еду, а талоны нельзя было получить без бельгийского паспорта. Тупиковая ситуация.
Я обошел десятки заводов в поисках работы, но без документов меня никто и слушать не хотел. И все-таки мое упорство было вознаграждено: человек по фамилии Тененбаум наконец дал мне работу. По ночам я ремонтировал оборудование на его фабрике, за что он расплачивался со мной сигаретами. Работал я, конечно, тайно, в условиях строжайшей секретности. И очень рисковал. В то время действовал комендантский час, и любого, кто оказывался на улице после наступления темноты без документов, расстреливали на месте. Ночью я шел на фабрику, стараясь не напороться на патрулей. В маленьком тайнике Тененбаум оставлял для меня указания, какое оборудование надо отремонтировать. Иногда я работал всю ночь, наперегонки со временем, чтобы закончить все до восхода солнца. Из-за комендантского часа нельзя было открыто включать свет, поэтому мне приходилось заклеивать окна черной бумагой. Уходил я с «зарплатой» – десятью коробками сигарет.
Я оставлял сигареты в собачьей будке, а на следующую ночь находил в ней продукты: картофель, хлеб, масло, сыр.
Но что, черт возьми, мне было делать с этими сигаретами?! Нам требовалась еда! Я обошел множество магазинов и предприятий в поисках покупателей. И настойчивость вновь дала результат: мне посчастливилось встретить миссис Виктуар Корнанд, владелицу ресторана, которая оказалась добрейшей женщиной. Она не только согласилась продавать мои сигареты на черном рынке, но и покупать для нас взамен товары первой необходимости. Ночью, по пути домой, я оставлял для нее сигареты в собачьей будке, а на следующую ночь находил в ней продукты: картофель, хлеб, масло, сыр. Мяса, правда, не было. Впрочем, его не было нигде. Отсутствие мяса нас нисколько не смущало: продуктов нам вполне хватало. Так мы и жили несколько месяцев.
Из того времени мне вспоминается еще один курьезный случай. Однажды вечером по пути домой я услышал звук приближающейся машины и забежал за угол. Но не успел понять, что оказался здесь не один. Рядом со мной спал огромный сенбернар, голова у него была величиной с лошадиную – не знаю, как я его сразу не заметил. Конечно, он проснулся и цапнул меня так сильно, что вырвал из ягодицы целый кусок. Пес мог меня и вовсе загрызть, но, к счастью, удовлетворился одним куском и убежал. Я захромал домой, но не стал ничего рассказывать родителям – их бы это только расстроило. Укус, однако, был нешуточным, и мне срочно требовалось принять меры. Хотя при свете дня я предпочитал не выходить из дома без крайней необходимости, но тут возникла именно такая – крайняя. Утром я нашел аптекаря, который дал мне шприц и противостолбнячную сыворотку, чтобы я сделал себе инъекцию. Ночью я, как обычно, пошел на работу и встретил там своего начальника, засидевшегося допоздна. Ему я поведал о случившемся. Рассмеявшись, он ответил шуткой, как говорится, на злобу дня: «Уж лучше укус в зад, чем пуля в голову!»
Думать о безопасности нам приходилось беспрерывно. Отец замаскировал вход в одну из комнат под видом обычной стены, как будто никакого входа и вовсе нет. А также поместил за окнами доски, чтобы по ним мы могли перебежать с одной крыши на другую, если придет полиция. Кстати сказать, в какой-то момент число жильцов на нашем чердаке увеличилось. В соседнем доме скрывалась еще одна еврейская семья с тремя детьми. Однажды их родителей забрали, а детям идти было некуда, поэтому мы взяли их к себе. Двух мальчиков – двенадцати и тринадцати лет и десятилетнюю девочку. Моя мама приняла их как собственных детей. Ее доброты хватало на всех.
А потом случилось настоящее чудо – в Брюсселе обнаружился Курт Хиршфельд! Он вернулся сюда, сбежав от французских конвоиров. Мы были близкими друзьями, но теперь стали как братья. Жил он со своим кузеном и его женой-англичанкой. Родных у него осталось мало – родители были убиты еще в Берлине. По вечерам, пока я не уходил на работу, мы снова много времени проводили вместе. Он часто разделял с нами пятничный ужин, появляясь, когда становилось темно и было проще скрыться от патрулей. Мама любила Курта и относилась к нему как к сыну.
Это было лучшее время в моей жизни – я так дорожил им! Хоть мы и жили на тесном чердаке без всяких удобств, хоть я и стирал на работе пальцы до костей, просто чтобы добыть еды, но мы были вместе. Все вместе.
Сейчас, когда я оглядываюсь назад, то думаю, что это было лучшее время в моей жизни – я так дорожил им! Хоть мы и жили на тесном чердаке без всяких удобств, хоть я и стирал на работе пальцы до костей, просто чтобы добыть еды, но мы были вместе. Все вместе. Об этом я мечтал в те одинокие дни, когда был Вальтером Шляйфом, и в те страшные дни, когда находился в Бухенвальде. В одиночестве и в страхе именно об этом я мечтал – чтобы мы были вместе. И ненадолго – меньше чем на год – эта мечта сбылась…
Через одиннадцать месяцев Курт внезапно исчез. Мы опасались худшего: думали, что его арестовали эсэсовцы. Я очень за него волновался, еще не предполагая, что мне и самому недолго оставалось быть в Бельгии…
Зимним вечером 1943 года, сразу после того как я ушел на работу, моих родителей и сестру арестовали бельгийские полицейские. Предварительно они обыскали наше жилище. Мои родные могли бы сбежать – такое развитие событий являлось предсказуемым! Конечно, времени у них было в обрез, но ведь отец сделал все, чтобы подготовиться к этому! Однако драгоценное время они потратили на то, чтобы спрятать детей в комнате с дверью, замаскированной под стену. Младший мальчик был простужен, и отец дал ему свой носовой платок, велев прикусить его, если захочется чихнуть.
Полицейские знали, что я вернусь, и ждали меня. Я пришел домой в начале четвертого, и в темноте меня встретили девять полусонных полицейских. Я орал, возмущался, называл их предателями, но это на них никак не подействовало. Меня отвезли в штаб-квартиру гестапо в Брюсселе. Мои родные были уже там. Нас с отцом поместили в одну камеру, маму с сестрой – в другую.
И все же в эту ночь нашлось место для маленького чуда: хотя полицейские долго ждали меня в нашем жилище, они так и не обнаружили детей! Потом их приютила другая еврейская семья, и до конца войны они были в безопасности. Много лет спустя я встретился с ними – они проживали долгую и счастливую жизнь: кто-то в Бельгии, кто-то в Израиле. Ум, отвага и самоотверженность моего отца спасли им жизнь.
Холодная расчетливость немцев ужасала: каждый поезд был предназначен ровно на одну тысячу пятьсот человек, по сто пятьдесят на каждый из десяти вагонов.
…Всю нашу семью отправили в пересыльный лагерь в Мехелене на территории Бельгии. Туда сгоняли евреев, пока их не набиралось достаточно для отправки в Польшу. Холодная расчетливость немцев ужасала: каждый поезд был предназначен ровно на одну тысячу пятьсот человек, по сто пятьдесят на каждый из десяти вагонов.
Мы стояли на холоде – в страхе и тревоге. Мне казалось, что по своему опыту я уже знаю, что такое фашистский концлагерь и что будет дальше. Но мои представления не имели ничего общего с тем кошмаром, который нас ожидал. И вдруг произошло нечто невероятное. Я увидел, как с другой стороны платформы мне кто-то машет, подпрыгивая от радости. Сначала я не поверил своим глазам, решив, что воображение играет со мной злую шутку, – но да, да! Это был Курт! Брюссельская полиция задержала его, когда он находился на улице в запрещенное время. При себе Курт не имел ни документов, ни ста франков, чего было достаточно для ареста по закону о бродяжничестве. Представляете: в целом набралось сразу три причины для ареста – еврей, немец, да еще и бродяга! Это случилось с Куртом несколько недель назад, но его держали в лагере, пока не набралась одна тысяча пятьсот евреев для депортации. Я был очень рад увидеть его снова – несмотря на то что полторы тысячи человек томились в это время в ожидании чего-то ужасного.
НАКОНЕЦ НАЦИСТЫ стали загружать нас в вагоны: мужчин, женщин и маленьких детей. Упаковали нас, как коробки сардин. Можно было стоять или опуститься на колени, но лечь или снять пальто уже не получалось. На улице было очень холодно, но в спертом воздухе вагонов скоро стало невыносимо жарко.
Ехали мы девять дней и девять ночей. Иногда поезд мчался, иногда едва-едва полз, а иногда останавливался на несколько часов. Еды не было, воды – очень мало. На каждый вагон дали по одной 166-литровой бочке с водой, которой должно было хватить на сто пятьдесят человек. Еще одна такая бочка использовалась как отхожее место. Все мы – мужчины, женщины, здоровые или больные, – пользовались ею на глазах у остальных.
Главной проблемой стала вода. Без еды человек может прожить несколько недель, а без воды – никак. Отец и тут взял инициативу в свои руки. Он извлек из карманов небольшой складной стакан, швейцарский армейский нож и лист бумаги. Я до сих пор не понимаю, где ему удалось ими разжиться. Он разрезал лист на сто пятьдесят маленьких квадратиков и объяснил всем систему нормирования, целью которой было растянуть запас воды на как можно более долгий срок. На каждого в вагоне полагалось по два стакана воды – утром и вечером. Вместе с первым стаканом человеку выдавался квадратик, а вечером, подходя за вторым, он возвращал его. Тот, кто терял бумажку, воды больше не получал. Шли дни, воздух становился все более смрадным по мере того, как в бочке с экскрементами прибывало, а в бочке с водой убывало. Жизнь тянулась от утреннего стакана до вечернего.
Вскоре в других вагонах вода закончилась. Стук колес не заглушал несшиеся оттуда крики. Одна женщина кричала: «Мои дети хотят пить! Возьмите мое золотое кольцо, только дайте воды!»
Прошло еще два дня, и крики прекратились.
Вскоре в других вагонах вода закончилась. Стук колес не заглушал несшиеся оттуда крики. Одна женщина кричала: «Мои дети хотят пить! Возьмите мое золотое кольцо, только дайте воды!» Прошло еще два дня, и крики прекратились.
Когда мы прибыли к месту назначения, сорок процентов людей в других вагонах были мертвы. В нашем вагоне погибли два человека. Остальные выжили – благодаря моему отцу. По крайней мере были живы до тех пор, пока не попали в Аушвиц…
Шел февраль 1944 года, худшее время суровой польской зимы, когда наш поезд прибыл на станцию Аушвиц II – Биркенау, и я впервые увидел над ограждением из колючей проволоки печально известную вывеску «Arbeit macht frei» – «Труд освобождает».
По одну сторону от Менгеле для людей начиналась новая жизнь в аду, по другую – ожидала жуткая смерть в полной темноте.
Выбираясь из вагонов, люди поскальзывались на грязной мерзлой земле, к тому же выход находился на большом расстоянии от платформы – нужно было спрыгнуть, чтобы на нее попасть. Все были очень слабы, некоторые больны, но у нас с отцом остались силы, чтобы помочь сойти с поезда женщинам, детям и пожилым людям. Мы высадили маму с сестрой, но, пока помогали другим, они затерялись в перемешавшейся толпе, когда нацисты с дубинками, пистолетами и злобными собаками погнали людей, как скот.
Нас согнали к месту, где над грязной землей в окружении эсэсовцев возвышался мужчина в ослепительно-белом лабораторном халате. Это был доктор Йозеф Менгеле, которого называли «ангелом смерти», один из самых кровожадных в мире убийц и один из самых жестоких людей в истории человечества. Он указывал новоприбывшим, куда им идти – налево или направо. Тогда мы еще не знали, что он проводит свой знаменитый «отбор». Заключенных разделяли на мужчин и женщин, на тех, у кого оставались силы для рабского труда в Аушвице, и тех, кого прямиком направляли в газовые камеры. По одну сторону от Менгеле для людей начиналась новая жизнь в аду, по другую – ожидала жуткая смерть в полной темноте.
«Туда», – сказал Менгеле, указывая на меня.
«Сюда», – сказал он отцу, указывая в противоположную сторону, на грузовик, в котором уже находились заключенные.
Нет! Нет!! Я не хотел расставаться с отцом. Меня словно что-то подтолкнуло – я мигом перескочил на другую сторону и пошел за теми, кто направлялся к грузовику. Но уже на подходе к нему попался на глаза одному из охранников Менгеле.
«Эй! Разве он не велел тебе идти туда? – Он указал на вход в лагерь. – Тебе не надо в грузовик».
«Warum?» – спросил я. Почему?
Он сказал, что мой отец старый, поэтому поедет на грузовике, а я пойду пешком. Мне показалось это разумным объяснением, и больше я не задавал вопросов. Если бы я оказался в том грузовике, то был бы уже мертв.
Три дня и три ночи комната наполнялась криками и запахом крови.
В тот день Менгеле отобрал сто сорок восемь молодых людей, пригодных для работы, в том числе и нас с Куртом. В лагере всех заставили раздеться и бросить всю одежду в одну кучу. Затем нас – сто сорок восемь человек! – отвели в маленькую туалетную комнату, в которую мы и набились. Я чувствовал, что ко мне подступает страх, потому что знал, что произойдет дальше. Видел уже такое в Бухенвальде. Нацисты собирались проводить проверку на выносливость. Нас запрут в темной и тесной комнате на несколько дней и, когда сил у людей совсем не останется, будут кричать что-то вроде «Пожар!», «Газ!» или избивать одного человека, чтобы вызвать панику и толчею, в которой заключенные станут топтать друг друга.
Каждому из нас выдали бумажку с идентификационным номером, предупредив: тот, кто ее потеряет, будет повешен. Вместе с Куртом и двумя другими парнями, которых я знал по Бухенвальду, мы придумали план выживания. Коротко говоря, состоял он в следующем: «застолбить» угол, в котором можно стоять; пока двое стоят и караулят возле стенки, двое позади них спят. А потом наоборот. Три дня и три ночи мы следовали этому плану: поочередно сторожили и спали. Нацисты время от времени вызывали панику, рядом с нами бушевала толпа, и люди в темноте увечили друг друга. Три дня и три ночи комната наполнялась криками и запахом крови. Когда наконец загорелся свет, восемнадцать из ста сорока восьми человек были мертвы. Одного из них, совсем неподалеку от меня, так сильно затоптали, что глаз у него свешивался с лица. Когда я разжал руку, чтобы посмотреть, сохранился ли у меня идентификационный номер, по ладони текла кровь: я так сильно его сжимал, что ногти вонзились в кожу.
…После проверки на выносливость нацисты отвели меня в комнату, где выдали тонкую хлопковую униформу и кепку – и то и другое в синюю полоску. Сзади на куртке был номер с моего листка. Потом, зафиксировав мою руку ремнем, вытатуировали на ней этот номер, забравшись так глубоко под кожу, что сразу стало понятно: избавиться от него уже невозможно. Боль была такая, будто в меня одновременно воткнули тысячу игл. Чтобы я не прикусил язык во время этой процедуры, мне сунули кусок бумаги, который я сжал между зубами. Это был максимум доброты, проявленной ко мне в первый день пребывания в аду.
Через два дня я спросил у офицера СС, куда увезли моего отца. Он взял меня за плечо, провел полсотни метров между бараками и сказал: «Видишь дым? Вот где твой отец. И твоя мать. В газовых камерах и крематории».
Так я узнал, что стал сиротой, что мои родители умерли. Неужели мой отец, самый добрый, самый сильный, самый отважный человек из всех, кого я знал, не был удостоен даже похорон и теперь превратился в воспоминание?!
Мой дорогой новый друг, прошу: если сегодня у тебя есть возможность сказать своей маме, как сильно ты ее любишь, сделай это для нее. Сделай это для меня – твоего нового друга Эдди, который больше не может выразить любовь к своей матери.
А мама?! Моя горячо любимая, моя бедная мама! Я не смог с ней попрощаться и скучал по ней каждый день своей жизни. До сих пор она мне снится каждую ночь, иногда я просыпаюсь и зову ее. Где бы я ни находился, мне всегда хотелось вернуться к ней, побыть с ней, увидеть ее улыбку, съесть пятничную халу, которую она готовила… В тот страшный час я понял, что никогда ее не увижу. Она никогда мне больше не улыбнется. Ее забрали, убили, украли у меня! И я бы отдал все на свете, чтобы еще хоть раз увидеть ее.
Мой дорогой новый друг, прошу: если сегодня у тебя есть возможность сказать своей маме, как сильно ты ее любишь, сделай это для нее. Сделай это для меня – твоего нового друга Эдди, который больше не может выразить любовь к своей матери…
