Глава двадцать шестая

Расставание с Полетт было делом неизбежным. Мы оба знали это еще до того, как я начал снимать «Диктатора», и теперь, когда работа была закончена, нам предстояло принять решение. Полетт оставила записку, что возвращается в Калифорнию сниматься в очередном фильме студии «Парамаунт», а я еще ненадолго остался в Нью-Йорке. Мне позвонил Фрэнк, мой дворецкий, и сказал, что Полетт вернулась в Беверли-Хиллз, но в доме не остановилась, а собрала все вещи и уехала. Вернувшись домой, я обнаружил, что она уехала в Мексику, чтобы получить там развод. В доме было грустно – я переживал по поводу развода, ведь вместе мы прожили целых восемь лет.

«Великий диктатор» был чрезвычайно популярен у зрителей, но он порождал и скрытую враждебность ко мне. Первый раз я почувствовал это при общении с прессой, когда вернулся в Беверли-Хиллз. Более двадцати репортеров сидели на застекленной веранде моего дома и молчали. Я предложил им выпить, они отказались, что было очень подозрительно.

– Чего вы от нас хотите, Чарли? – произнес кто-то из журналистов, который явно говорил от имени всех остальных.

– Немного рекламы для моего «Диктатора», – пошутил я.

Я рассказал им о встрече с президентом и вспомнил, что мой фильм наделал много шума в Аргентине, создав там проблемы для нашего посольства. Мне казалось, что это должно быть им интересно, но журналисты по-прежнему продолжали молчать.

– Что-то у нас с вами ничего не получается, – снова пошутил я.

– То-то и оно, что не получается, – опять ответил один за всех остальных. – Ваши отношения с прессой могли бы быть лучше, но вы уехали отсюда, ничего нам не сказав, и нам это не понравилось.

Я знал, что не пользовался особой популярностью у местной прессы, но последняя ремарка удивила меня. Я уехал из Голливуда, не пообщавшись с прессой, потому что боялся, что те, кто был настроен против «Великого диктатора», порвут его в клочья еще до того, как он появится на экранах Нью-Йорка. Я вложил в этот фильм два миллиона долларов и не мог этого допустить. Я сказал репортерам, что у моего антифашистского фильма очень много сильных врагов даже в Америке, и чтобы дать ему шанс, я устроил предпоказ для прессы в самый последний момент перед премьерой.

Мне так и не удалось переубедить их. Отношение ко мне менялось, и в прессе начали появляться разного рода сообщения, в которых не было и доли правды. Сначала это были осторожные наскоки, слухи о моей якобы жадности, а потом появились публикации слухов обо мне и Полетт. Но, несмотря на все это, «Великий диктатор» бил все рекорды и в Америке, и в Англии.

* * *

Хотя Америка так пока и не вступила в настоящую войну, Рузвельт вел против Гитлера войну холодную. Для президента это было непросто, поскольку фашисты прочно внедрились в американские национальные институты и организации. Не знаю, понимали ли там это или нет, но фашисты активно использовали их в качестве своих политических инструментов.

Япония вероломно напала на Перл-Харбор. Жестокость атаки ошеломила страну. Но Америка быстро оправилась от удара, и вот уже многочисленные дивизии американских солдат вступили в боевые действия на заморских территориях. Русские сдерживали фашистские орды у Москвы и призывали к немедленному открытию Второго фронта. Рузвельт был с этим согласен. Фашистские приспешники ушли в подполье, однако их влияние все еще ощущалось. Любые средства и предлоги использовались для того, чтобы разделить нас и наших русских союзников. Они говорили: «Пусть они там поубивают друг друга, а потом и мы вступим в схватку». Делалось все, чтобы отдалить время открытия Второго фронта. Наступили очень тревожные дни. По радио говорили о тяжелейших потерях России в войне. Дни переходили в недели, а недели – в месяцы, но фашисты так и не смогли захватить Москву.

Как мне кажется, именно в это время и начались все мои беды. Мне позвонили из Сан-Франциско, из главного офиса Американского комитета по оказанию помощи России, и спросили, не мог бы я выступить вместо посла США в России господина Джозефа И. Дэвиса, который в последний момент слег с ларингитом. Я согласился, хоть у меня и было всего несколько часов до выступления. Событие намечалось на следующий день, а потому я спешно сел на вечерний поезд и приехал в Сан-Франциско в восемь утра.

В комитете для меня уже составили график: завтрак – здесь, обед – там и так далее. У меня не было времени, чтобы продумать речь, а ведь я был главным выступающим. Правда, за обедом я выпил пару бокалов шампанского, и это помогло собраться с мыслями и успокоиться.

В зале, вмещавшем десять тысяч человек, не было свободных мест. На сцене сидели адмиралы и генералы, а также мэр Сан-Франциско Росси. Все речи звучали сдержанно и двусмысленно. Так, например, мэр города сказал:

– Мы должны согласиться с тем, что русские теперь наши союзники.

Он с осторожностью обходил острые темы – критическое положение на фронтах в России, мужество российских солдат и то, что они умирали, сдерживая около двухсот фашистских дивизий. В тот вечер мне дали почувствовать, что наши союзники – это «случайные знакомые».

Глава комитета попросил, чтобы мое выступление уложилось примерно в час. Я чувствовал себя хуже некуда, поскольку предполагал, что смогу продержаться максимум четыре минуты.

Правда, послушав вялое бормотание предыдущих ораторов, я приободрился. На обратной стороне карточки с указанием места за обеденным столом я быстро набросал четыре основных момента речи. И вот я нервно прохаживался за сценой в ожидании своей очереди, а потом услышал, как объявили мое имя.

В тот день я был в обеденном пиджаке и черном галстуке. В зале раздались аплодисменты – я смог перевести дух. Как только аплодисменты закончились, я начал:

– Товарищи!

Весь зал взорвался смехом и криками. Сделав паузу, я продолжил, специально подчеркивая это слово:

– И все-таки позвольте мне сказать – товарищи!

И снова раздался смех, а потом аплодисменты.

– Как я понимаю, сегодня в этом зале присутствует много русских. Прямо сейчас ваши соотечественники борются и умирают на полях сражений, они настоящие герои, и это дает мне право с честью и глубоким уважением обратиться ко всем вам со словом «товарищи»!

Зал взорвался овацией, многие встали. А я продолжал заводить себя, думая о выражении «Пусть они все поубивают друг друга». Я уже собрался было выразить свое негодование по поводу этой мысли, но что-то внутри остановило меня, и я сказал:

– Я не коммунист, я просто человек и думаю, что немного знаю о других людях. Коммунисты ничем не отличаются от нас, если они теряют руки или ноги, они страдают так же, как и все остальные, они умирают так же, как и мы. Мать коммуниста такая же, как и любая другая мать. Когда она получает трагическое известие о том, что ее сын никогда не вернется, она рыдает, как любая другая мать. Чтобы знать это, мне не надо быть коммунистом. Мне просто нужно оставаться человеком. И сегодня, когда русские матери оплакивают своих сыновей, погибающих…

Я говорил сорок минут, теперь уже зная о чем. Я рассказывал анекдоты о Рузвельте, а публика смеялась и аплодировала, я вспомнил о своем участии в распространении облигаций займа во время Первой мировой войны – все получалось просто и естественно.

– И вот теперь новая война. Я выступаю здесь с призывом помочь воюющей России. – Я сделал короткую паузу и повторил: – Помочь воюющей России. Да, деньги могут помочь, но они нуждаются в гораздо большем, чем просто деньги. Мне сказали, что на севере Ирландии союзники сконцентрировали два миллиона солдат, но русские до сих пор в одиночку сдерживают около двухсот фашистских дивизий.

В зале повисла тишина.

– Русские – наши союзники, и они борются не только за свои жизни, но и за наши тоже. Я знаю, что американцы хотят воевать, они рвутся в бой, и к этому их призывают и Сталин, и Рузвельт. Так давайте присоединимся к ним, давайте откроем Второй фронт!

В зале поднялся настоящий рев, который не утихал минут семь. То, что я сказал, давно уже было в умах и сердцах всех присутствующих. Мне не давали продолжить, люди аплодировали и топали ногами, в воздух летели шляпы, и я уже начал думать, что зашел слишком далеко в своем выступлении. Однако я тут же одернул себя за малодушие, ведь я был прав, и тысячи людей действительно боролись и умирали. Наконец шум в зале смолк, и я смог продолжить:

– Если мы с вами думаем одинаково, то почему бы каждому из нас не отправить телеграмму президенту? Пусть уже завтра утром он получит десять тысяч телеграмм с требованием открыть Второй фронт!

После митинга я почувствовал атмосферу напряженности и неловкости. Дадли Филд Мэлоун, Джон Гарфилд и я решили вместе поужинать.

– А вы – смелый человек, – сказал Гарфилд, явно имея в виду мою речь.

Мне не понравилось это замечание, так как я меньше всего хотел стать ярым борцом за что-то или участвовать в непонятных мне политических играх. Я откровенно говорил, что думал, и считал, что поступил правильно.

В общем, замечание Джона испортило мне настроение на весь вечер. Но вскоре угрожающие тучи, которых я боялся, рассеялись надо мной, и жизнь в Беверли-Хиллз снова вошла в свою колею.

Спустя несколько недель меня попросили выступить по телефону перед людьми на митинге в Мэдисон-сквер. Я принял приглашение, а почему бы и нет? Меня спонсировали наиболее уважаемые люди и организации. Я говорил четырнадцать минут, и Совет Конгресса производственных профсоюзов решил напечатать мою речь. Она вышла отдельной брошюрой вместе с репортажем о митинге и была озаглавлена следующим образом:

РЕЧЬ

«На полях сражений в России решается вопрос, будет демократия жива или погибнет»

Огромная толпа людей, которую попросили не перебивать речь аплодисментами, молча внимала каждому моему слову.

Да, именно так они слушали четырнадцатиминутную речь великого артиста Америки Чарли Чаплина, который обращался к ним по телефону из Голливуда.

Ранним вечером 22 июля 1942 года шестьдесят тысяч членов профсоюзов, а также гражданских и церковных организаций и братств, ветераны и многие другие собрались в Нью-Йорке, в парке Мэдисон-сквер, чтобы поддержать президента Франклина Д. Рузвельта в его решении немедленно открыть Второй фронт для полной победы над Гитлером и войсками стран «оси».

Спонсорами этого грандиозного митинга выступили 250 профсоюзов, объединенных в Большой совет промышленных профсоюзов Нью-Йорка. Также митинг поддержали Уэнделл Л. Уилки, Сидни Хилмен, Филип Мюррей и многие другие известные деятели Америки.

Погода благоприятствовала собравшимся. Флаги союзников развевались на трибуне рядом с флагом Соединенных Штатов, повсюду были лозунги и транспаранты в поддержку президента Рузвельта и открытия Второго фронта. Все улицы, ведущие к площади, были заполнены огромными толпами людей.

Митинг начался пением «Звездного знамени». Его исполняла Люси Монро, которой помогали Джейн Фроман, Арлин Френсис и другие популярные артисты американских театров. В числе выступавших были сенаторы Джеймс М. Мид и Клод Пеппер. Мэр Ф. Г. Ла Гуардия, вице-губернатор Чарльз Полетти, член Палаты представителей Вито Маркантонио, Майк Квилл и Джозеф Каррен, председатель Нью-йоркского Совета объединенных промышленных профсоюзов.

В своем обращении к собравшимся сенатор Мид сказал:

– Мы победим в этой войне только тогда, когда объединим в борьбе народы Азии, порабощенной Европы и Африки!

Сенатор Пеппер:

– Те, кто тормозит наши усилия, кто призывает к пассивности, являются врагами нашей республики.

Джозеф Каррен:

– У нас есть люди и у нас есть материалы. Мы знаем только один путь к победе, и этот путь – открытие Второго фронта.

Толпа громко приветствовала каждое упоминание имени президента, Второго фронта и наших героических союзников, мужественных воинов и граждан Советского Союза, Великобритании и Китая. После этого по телефону к собравшимся обратился Чарльз Чаплин.

В ПОДДЕРЖКУ УСИЛИЙ ПРЕЗИДЕНТА ПО ОТКРЫТИЮ ВТОРОГО ФРОНТА

Мэдисон-сквер парк, 22 июня 1942 года

Демократия или погибнет, или выживет на полях боев в России. Судьба союзнических наций находится в руках коммунистов. Если Россия проиграет, то крупнейший евроазиатский континент мира попадет под власть фашистов. Страны Востока уже практически находятся под пятой японских завоевателей, а это значит, что немецкие фашисты повсеместно получат доступ к жизненно необходимым сырью и материалам. Будет ли у нас тогда шанс победить Гитлера?

Если Россия проиграет, то, принимая во внимание проблемы перевозок, линии связи, растянутые на тысячи километров, трудности с производством стали, нефти и каучука, а также гитлеровскую стратегию «разделяй и захватывай», мы окажемся в самом отчаянном положении.

Кто-то может сказать, что это растянет войну на десять или даже двадцать лет. С моей точки зрения, эти люди – наивные оптимисты. В новых условиях и при наличии мощнейшего противника само существование современного мира находится под серьезным вопросом.

ЧЕГО МЫ ЖДЕМ?

Русские отчаянно нуждаются в нашей помощи. Они умоляют нас открыть Второй фронт. Среди союзников ходят разговоры о том, возможно ли открыть Второй фронт именно сейчас. Нам говорят, что союзники не смогут полностью обеспечить армии Второго фронта. Другие, напротив, считают, что ресурсов для этого достаточно. Третьи говорят, что открытие Второго фронта именно сейчас может привести к поражению и что надо подождать, чтобы быть полностью уверенными в победе.

Но можем ли мы позволить себе ждать? Можем ли мы обеспечить себе полную безопасность? В войне нет стратегии, избавляющей от жертв. Сегодня немецкие войска находятся на расстоянии пятидесяти километров от Кавказа. Если им удастся захватить Кавказ, Россия потеряет девяносто пять процентов своих нефтяных ресурсов. Мы должны быть максимально открытыми и честными, когда десятки тысяч людей умирают на войне. Люди начинают задаваться вопросами. Мы слышим об огромном экспедиционном корпусе на севере Ирландии, девяносто пять процентов всех наших морских конвоев доходят до берегов Европы, два миллиона англичан полностью готовы вступить в бой. Так чего же мы ждем, если ситуация на фронтах России остается неимоверно тяжелой?

НАМ НУЖНА ПРАВДА

Мы задаем наши вопросы не для того, чтобы вызвать разногласия, и официальные Вашингтон и Лондон должны хорошо понимать это. Мы задаем вопросы, чтобы покончить с неразберихой, принять нужное решение и достичь единства, столь нужного для нашей общей победы. Каким бы ни был ответ, мы хотим знать правду.

Россия воюет у последней черты, но это и наша последняя черта. Мы защищали Ливию и потеряли ее. Мы защищали Крит и тоже потеряли его. Мы воевали на Филиппинах и других островах, теперь нас там нет. Но мы не можем позволить себе потерять Россию – именно там проходит последний фронт борьбы за демократию. Когда весь наш мир, наши жизни, наша цивилизация рушатся – мы должны сохранить то, что у нас есть.

Если русские потеряют Кавказ – это будет катастрофа для всех союзнических сил. Будьте бдительны и остерегайтесь тех, кто говорит о мире, они быстро выползут из своих щелей и заговорят о перемирии с победоносным Гитлером. Они вам скажут: «Нет смысла приносить в жертву американских солдат, мы можем заключить “хорошую сделку” с Гитлером».

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПОПАСТЬ В ЛОВУШКУ

Остерегайтесь попасть в нацистскую ловушку. Нацистские волки рядятся в овечьи шкуры. Они сладко поют о мире, но мы и опомниться не успеем, как окажемся под пятой нацистской идеологии и превратимся в рабов. Они лишат нас свободы и возьмут под контроль наше сознание. Миром будет управлять гестапо. Они будут управлять нами на расстоянии. Вот как будет выглядеть наше будущее, если мы не примем меры.

Захватив власть, нацисты покончат с сопротивлением тех, кто борется против них. Развитие человечества остановится. Будет полностью покончено с правами меньшинства, правами рабочих и гражданскими правами. О них придется навсегда забыть. Если мы послушаемся примиренцев и заключим мир с победоносным Гитлером, он с жестокостью будет править всей планетой.

У НАС ЕСТЬ ШАНС

Остерегайтесь тех, кто кричит о мире, – они быстро появляются на свет во времена войн и бедствий. Если мы будем бдительны и сохраним самообладание, нам нечего будет бояться. Помните: самообладание и мужество спасли Англию, и если мы будем такими же, то добьемся победы.

Гитлер старается не упустить своих шансов, и победа над Россией является козырной картой в развязанной им войне. Если он не сможет захватить Кавказ этим летом, то ему уже ничто не поможет. Мы молим бога сделать так, чтобы его армии провели еще одну зиму у Москвы. Гитлер рискует всем и идет на этот риск намеренно. Если рискует он, то почему не рискуем мы? Давайте воевать, давайте бомбить Берлин! Где наши гидросамолеты «Гленн Мартин», чтобы решить проблемы с транспортом? Но самое главное – откройте Второй фронт!

ПОБЕДА – ВЕСНОЙ

Давайте победим к весне. Мы призываем рабочих, фермеров, солдат и всех-всех граждан мира бороться за победу и добиться ее этой весной. И вы, официальный Вашингтон и официальный Лондон, сделайте победу нынешней весной своей целью.

Если мы будем думать о победе, работать над ее достижением, жить с этой мыслью, то укрепим свой дух и силы, чтобы приблизить окончание войны.

Давайте бороться за невозможное. Помните, что все великие достижения человечества являются результатом борьбы за невозможное.

* * *

В моей жизни наступили тихие дни, но это было только затишье перед бурей. Все, что привело к серьезнейшим проблемам, начиналось вполне невинно. Было воскресенье, и после игры в теннис Тим Дюран рассказал мне о своей встрече с девушкой по имени Джоан Бэрри, приятельницей Пола Гетти. Она только что вернулась из Мексики с рекомендательным письмом от его друга А. К. Блюменталя. Тим сказал также, что обедает с ней и с еще одной девушкой, и пригласил присоединиться к ним, заметив, что мисс Бэрри хотела бы со мной познакомиться. Мы встретились в ресторане Перино. Мисс Бэрри в общении оказалась милой и жизнерадостной, мы провели приятный вечер, и я даже не думал увидеть ее когда-либо еще.

Но в следующее воскресенье, когда теннисные корты были открыты для всех, она появилась в сопровождении Тима. По выходным я всегда отпускал прислугу и обедал в городе, а потому пригласил Тима и мисс Бэрри в ресторан «Романофф». На следующее утро она позвонила и поинтересовалась, не хотел бы я с ней позавтракать. Я сказал, что планировал съездить на аукцион в Санта-Барбару, километров сто пятьдесят от дома, и если у нее нет никаких планов, то мы могли бы вместе позавтракать у меня, а потом отправиться на аукцион. Мы так и сделали. На аукционе я купил пару интересовавших меня вещей, а потом отвез мисс Бэрри в Лос-Анджелес.

Мисс Бэрри была крупной, красивой молодой женщиной двадцати двух лет, с хорошей фигурой и большой высокой грудью, которая выглядела весьма соблазнительно в очень низком декольте ее легкого летнего платья, что, конечно, не могло не вызвать моего мужского любопытства. Во время нашей поездки она рассказала, что поссорилась с Полом Гетти и следующим вечером собирается вернуться в Нью-Йорк, но если я хочу, то она бросит все и останется со мной. Меня неприятно удивила и насторожила ее откровенность – слишком уж прямолинейно и вульгарно прозвучали ее слова. Я честно сказал, что на меня не следует рассчитывать, подвез ее к дому, где она жила, и попрощался.

К моему удивлению, она позвонила через день или два, сказала, что все-таки осталась в Калифорнии, и предложила встретиться вечером. Вот уж действительно настойчивость ведет к победе. И своей цели она достигла – мы стали часто встречаться. Не могу сказать, что мне это не нравилось, но было в наших отношениях что-то фальшивое и не совсем правильное.

Она могла внезапно появиться у меня дома поздно вечером, без предварительного звонка, что было довольно неудобно. Или пропасть на неделю, и я ничего не слышал о ней. Меня это очень беспокоило. Но вот она снова появлялась в моем доме – обезоруживающе милая и ласковая, и все мои страхи и сомнения исчезали.

Однажды я завтракал с сэром Седриком Хардвиком и Синклером Льюисом. Разговор зашел о пьесе «Тень и вещество», в которой Седрик играл главную роль. Льюис сказал, что героиня пьесы Бриджит представляется ему современной Жанной д’Арк и что по пьесе можно снять прекрасный фильм. Мне стало интересно, и я попросил Седрика прислать мне пьесу, что он и сделал.

На следующий день Джоан приехала ко мне на ужин, и я рассказал ей о пьесе. Она сказала, что видела ее в театре и хотела бы сыграть роль девушки. Я не принял ее слова всерьез, но в тот вечер она прочитала отрывки из роли, и, к моему полному изумлению, сделала это прекрасно, даже невзирая на ирландский акцент. Я был настолько воодушевлен, что даже сделал немые кинопробы, чтобы определить ее фотогеничность. Она действительно была хороша.

Все мои сомнения по поводу ее странного поведения испарились. Говоря по правде, мне казалось, что я сделал открытие. Я отправил Джоан в студию актерского мастерства к Максу Рейнхардту и редко общался с ней, пока она там училась. У меня еще не было прав на экранизацию пьесы, я обратился к Седрику и с его помощью приобрел их за двадцать пять тысяч долларов. После этого я подписал с Бэрри контракт на двести пятьдесят долларов в неделю.

Существуют мистики, которые глубоко верят в то, что мы существуем в полусне и очень трудно определить, где кончается сон и начинается явь. Так было и со мной. В течение долгих месяцев я занимался исключительно тем, что писал сценарий к фильму. И вот тут начали происходить странные вещи. Сильно пьяная, Бэрри стала приезжать на своем «кадиллаке» поздно ночью, и я будил своего шофера с просьбой отвезти ее домой. Однажды она разбила свою машину и вынуждена была оставить ее на дороге. Теперь она напрямую была связана с «Чаплин Студиос», и я боялся, что если полиция арестует ее за вождение в пьяном виде, то возникнет скандал. В конце концов она стала вести себя агрессивно, и я прекратил отвечать на звонки и открывать ей дверь. Тогда она начала бить стекла в моем доме. Моя жизнь превратилась в кошмар.

Вдобавок ко всему я выяснил, что она не появлялась в школе у Рейнхардта уже несколько недель. А когда я спросил у Джоан об этом, она вдруг заявила, что не хочет быть актрисой, и если я оплачу ей и ее матери поездку назад в Нью-Йорк, да еще дам пять тысяч долларов, то она разорвет контракт. Я быстро согласился со всеми ее просьбами, заплатил за билеты, дал пять тысяч долларов и был рад, что отделался от нее.

Несмотря на то что снять Бэрри в фильме не удалось, я не расстраивался из-за того, что приобрел права на экранизацию пьесы, поскольку сценарий был почти готов и казался мне очень интересным.

После митинга в Сан-Франциско прошло несколько месяцев, а русские так и продолжали настаивать на открытии Второго фронта. Из Нью-Йорка пришла еще одна просьба – на этот раз выступить с речью в Карнеги-холле. Я подумал немного и решил, что запущенный двигатель пора бы уже и остановить. Но через день, когда у меня на корте играл Джек Уорнер, я рассказал ему о предложении, а он вдруг покачал головой и загадочно сказал:

– Вам не надо туда ездить.

– Но почему? – удивился я.

– Позвольте мне просто посоветовать вам: не следует туда ехать, – только и был его ответ.

Его слова произвели на меня обратное впечатление. Я вдруг понял, что стою перед выбором. В те дни я не должен уже был со всем своим красноречием убеждать американцев в необходимости открытия Второго фронта, Россия уже победила в битве под Сталинградом. Итак, прихватив в попутчики Тима Дюрана, я поехал в Нью-Йорк.

В митинге в «Карнеги-холле принимали участие многие известные личности – Перл Бак, Рокуэлл Кент, Орсон Уэллси другие. Передо мной выступал Орсон Уэллс, но публика осталась недовольна его речью – мне показалось, что он говорил слишком поверхностно, не вдаваясь в суть. Орсон сказал, что у него нет причин не выступать на митинге, так как русские были нашими союзниками, а союзникам надо помогать. Его речь была как еда без соли, и это еще больше убедило меня, что надо говорить откровенно. В первых словах я вспомнил о журналисте, который упрекнул меня в намерении начать войну:

– Создается впечатление, что этот журналист с яростью обрушился на меня только потому, что он сам хочет развязать войну и не хочет делить это желание с остальными. Но вся беда в том, что у нас разные цели и задачи: он не верит во Второй фронт, а я – верю!

«Митинг походил на встречу Чарли Чаплина с его любимыми фанатами», – писали в «Дэйли Уоркере». Однако я уходил с митинга со смешанными чувствами – я был благодарен собравшимся, но что-то меня тревожило.

Покинув Карнеги-холл, мы с Тимом отправились на ужин с Констанс Колльер, которая тоже была на митинге. Констанс находилась под сильным впечатлением от того, что увидела, так как всегда была приверженцем левых взглядов. Мы приехали в «Уолдорф-Асторию», где мне сообщили, что звонила Джоан Бэрри. У меня даже мурашки побежали по коже. Я сказал, что не буду связываться с ней, и хотел было предупредить об этом телефонистку, но в этот самый момент Джоан позвонила снова.

– Тебе лучше ответить, – сказал Тим, – не то она приедет сюда и устроит сцену.

Итак, я ответил на звонок. Джоан разговаривала вежливо, сказала, что хочет просто зайти и поздороваться. Я согласился и попросил Тима не бросать меня одного. В тот вечер Джоан рассказала мне, что со времени возвращения в Нью-Йорк живет в отеле «Пьер», который принадлежал Полу Гетти. Я соврал, что мы собираемся пробыть в Нью-Йорке один или два дня и я попробую найти время, чтобы позавтракать с ней. Она посидела с нами минут тридцать, а потом спросила, не могу ли я проводить ее в отель. Подозрения снова стали закрадываться мне в душу, когда Джоан стала настаивать, чтобы я проводил ее до лифта. Я попрощался с ней у входа в отель и больше в Нью-Йорке ее не видел.

Участие в митингах значительно понизило уровень моей светской активности в Нью-Йорке. Меня больше не приглашали на уикенды в роскошные загородные дома. После выступления в Карнеги-холле ко мне в отель заехал Клифтон Фадиман, писатель и эссеист, который работал тогда для радиокомпании «Коламбия Бродкастинг Систем». Он предложил мне выступить по радио на международном уровне – у меня будет семь минут, чтобы сказать все, что я посчитаю нужным. Я уже собрался было согласиться, но тут он заметил, что выступать я буду в рамках программы Кейт Смит. Я отказался от предложения, мотивируя это тем, что все мои слова и призывы будут заканчиваться рекламой какого-нибудь желе. Я ничего не имел против Фадимана – это был очень культурный, обаятельный и талантливый человек, но при упоминании о желе он сильно покраснел. Я тут же пожалел о сказанном и был готов проглотить свои слова.

Ко мне продолжали поступать письма со всякого рода предложениями. Одно из них было от Джеральда К. Смита, известного проамериканского политика, который приглашал меня на диспут. В других письмах мне предлагали выступить с лекциями или снова обратиться к аудитории с речью об открытии Второго фронта.

Теперь, чувствуя, что меня все больше влечет поток политических событий, я задался вопросами: что это – чисто актерское желание привлечь к себе публику? Принял бы я участие во всем, что делал, если бы не антифашистский фильм, который я снял? Было ли это своего рода сублимацией моего раздражения, направленного на звуковые фильмы? Думаю, что здесь было всего понемногу, но самым главным являлись мои ненависть и презрение к фашизму.