Во время первой и единственной боевой миссии Мэлори берсеркер явился ему в образе жреца секты, к которой Мэлори принадлежал на планете Йати. В гипнотическом сне, аллегорически воспроизводившем самый настоящий бой, он узрел облаченную в жреческие одежды фигуру, высящуюся на деформированной кафедре, злобно полыхающую глазами; широкие рукава ниспадали с опускающихся рук, будто крылья. С опусканием рук свет вселенной гас за цветными стеклами окон, и проклятие ниспадало на Мэлори. Но пока сердце его отчаянно колотилось от ужаса перед проклятием, Мэлори все-таки сумел собрать разбегающиеся мысли, вспомнил свою истинную природу и природу своего противника и понял, что не так уж беспомощен. Во сне ноги несли его, вне времени, к пульту и демону-жрецу. И вдруг оконные витражи раскололись, осыпав его осколками мучительного страха. Он шагал по извилистой тропе, избегая тех мест на черном полу, где жрец молниеносными движениями создавал рычащие, лязгавшие зубами каменные пасти. Казалось, у Мэлори есть сколько угодно времени, чтобы решить, куда поставить ногу. «Оружие, – подумал он, будто хирург, отдающий указание некоему невидимому ассистенту. – Сюда – в правую руку».

От тех, кто пережил сходные битвы, он слыхал, что враг человечества является всем в разных видах, и для каждого человека битва становится непередаваемым кошмаром. Одним берсеркеры являлись как неистовствующие чудища, другим – в облике дьявола, бога или человека. Еще кому-то – в виде некоей квинтэссенции ужаса, которую невозможно вынести или даже узреть. Битва была кошмаром, переживаемым в то время, пока правит подсознание, а бодрствование рассудка подавляется тщательной электрической обработкой мозга. Глаза и уши запечатаны, чтобы легче подавлять сознание, рот заткнут, чтобы человек не прокусил себе язык, обнаженное тело сковано защитными силовыми полями, спасающими его от тысячекратных перегрузок во время боевых маневров одноместного истребителя. Испытываемый ужас не дает человеку пробудиться; пробуждение наступает лишь потом, когда бой закончится, приходит только вместе со смертью, победой или выходом из боя.

Во сне Мэлори держал мясницкий нож – острый как бритва, тяжелый, как клинок гильотины. Такой огромный, что, казалось, даже поднять его просто-напросто невозможно. Мясная лавка его дяди на Йати погибла вместе с остальными человеческими творениями на этой планете. Но нож теперь вернулся к нему, увеличенный, доведенный до совершенства, отвечавший его нуждам.

Крепко ухватив нож обеими руками, Мэлори продвигался вперед, и по мере его приближения кафедра становилась все выше и выше. Вырезанный на ней спереди дракон – там, где следовало быть ангелу, – ожил, изрыгнув на него красноватое пламя. Мэлори отразил языки пламени щитом, откуда ни возьмись появившимся в его руке.

Теперь свет вселенной за остатками разбитых витражей почти окончательно померк. Стоя у основания кафедры, Мэлори занес нож, словно хотел ударить сплеча по жрецу, высившемуся вне его досягаемости. Затем, без всякой задней мысли, сменил цель на пике замаха и нанес сокрушительный удар по основанию кафедры. Она содрогнулась, но устояла. Проклятие исполнилось.

Однако, прежде чем дьяволы схватили Мэлори, сон утратил яркость. Менее секунды реального времени он оставался всего лишь угасающим зрительным образом, а секунд через пять стал увядающим воспоминанием. Мэлори, очнувшийся с запечатанными глазами и ушами, парил в успокоительной тьме. Но прежде чем послебоевой шок и сенсорная изоляция привели Мэлори в состояние психоза, зонды на его черепе начали посылать в мозг игольчатые шумовые импульсы. Это самый безопасный сигнал, который можно отправить в мозг, пребывающий на грани сумасшествия в его десятках разновидностей. Шумы сложились в белесое ревущее поле света и звука – казалось, оно заполнило голову Мэлори и в то же время каким-то образом указало ему на положение его конечностей.

Первой вполне сознательной мыслью Мэлори было: он только что выдержал сражение с берсеркерами и уцелел. Он победил, или, по крайней мере, добился ничьей, иначе его тут не было бы. Это само по себе – достижение.

Берсеркеры ничуть не похожи на прочих врагов, с которыми приходилось сталкиваться человечеству. Они обладают разумом, коварны, но при этом лишены жизни. Реликты некоей звездной войны, окончившейся много веков назад, автономные боевые корабли-роботы, запрограммированные на уничтожение всего живого, что встретится им на пути. Йати была одной из последних среди множества колонизированных людьми планет, подвергшихся нападению берсеркеров, и притом одной из самых везучих; почти все ее население успешно эвакуировали. Теперь Мэлори и прочие сражались в дальнем космосе ради того, чтобы защитить «Надежду» – один из циклопических эвакуационных кораблей. «Надежда» представляла собой сферу диаметром в несколько километров, достаточно объемную, чтобы вместить изрядную часть жителей планеты, сложенных, ярус за ярусом, в защитном поле. Релаксационные протечки поля позволяли им дышать и существовать в условиях замедленного метаболизма.

Путешествие в безопасный сектор Галактики должно было занять несколько месяцев, и почти все это время ушло бы на пересечение наружной ветви грандиозной туманности Тайнарус. Слишком большая плотность газа и пыли не позволяла кораблю ускользнуть в подпространство и путешествовать быстрее света. Здесь нельзя было развить даже скорости, достижимые в нормальном пространстве. Делая тысячи километров в секунду, управляемый человеком корабль или корабль-берсеркер легко может разбиться вдребезги о скопление газа, куда более разреженное, чем облачко человеческого дыхания.

Тайнарус представлял собой круговерть из отсутствовавших в лоциях языков и щупалец рассеянной материи, пронизанную коридорами относительно пустого пространства. Изрядная часть этой круговерти была полностью скрыта от света близлежащих звезд межзвездной пылью. «Надежда» и эскортировавшая ее «Юдифь» безоглядно ринулись в темные трясины, россыпи и мели туманности, удирая от волчьей стаи берсеркеров. Некоторые берсеркеры размерами превосходили даже «Надежду», но в погоню отправились куда более мелкие. В тех областях пространства, где много материи, гонку выигрывает более миниатюрный и более быстрый; с ростом поперечника корабля его максимальная допустимая скорость неминуемо снижается.

«Надежда», плохо приспособленная для этой гонки (во время поспешной эвакуации не подвернулось ничего более подходящего), не могла скрыться от мелкого, маневренного противника. Поэтому эскортный корабль «Юдифь» все время пытался держаться между «Надеждой» и стаей преследователей. «Юдифь» несла маленькие истребители, выпуская их всякий раз, когда противник оказывался чересчур близко, и принимая назад уцелевших, когда угроза исчезала. В начале преследования на ней было пятнадцать одноместных кораблей. Теперь осталось только девять.

Шумовые инъекции системы жизнеобеспечения Мэлори стали реже, а затем прекратились. Его разум снова прочно воцарился на своем троне. По постепенному ослаблению защитных полей он понял, что скоро окажется в мире бодрствующих.

Как только его истребитель – номер четыре – оказался внутри «Юдифи», Мэлори поспешно отключился от систем крохотного кораблика, натянул просторный комбинезон и выбрался из тесной кабины. Худощавый, мосластый человек неуклюже зашагал по мостику через громадное, заполненное гулким эхом помещение, напоминавшее ангар, отметив, что три или четыре истребителя рядом с ним уже вернулись и покоятся на своих салазках. Искусственная гравитация поддерживалась на стабильном уровне, но Мэлори споткнулся и чуть не упал, спеша спуститься по короткой лесенке на взлетную палубу. Петрович, командир «Юдифи» – массивный мужчина среднего роста с каменным лицом, – явно дожидался именно его.

– Я… я сбил? – с энтузиазмом пролепетал Мэлори, быстро приблизившись к нему. Принятые в армии обращения, как правило, не употреблялись на борту «Юдифи», а Мэлори и вовсе был гражданским. То, что ему позволили совершить вылет, свидетельствовало лишь об отчаянии командира.

– Мэлори, – нахмурившись, мягко ответил Петрович, – вы – горе луковое. У вас мозги настроены совсем не на то.

Мир перед глазами Мэлори застлала серая пелена. Только в этот момент он понял, как важны были для него кое-какие мечты о славе. Для ответа он нашел лишь слабые и неуклюжие слова.

– Но… я думал, я вполне справился. – Он попытался припомнить свой боевой кошмар. Что-то насчет церкви.

– Два человека вынуждены были отвлечься от выполнения боевых задач ради вашего спасения. Я уже просмотрел записи с орудийных видеокамер. Ваша «четверка» просто порхала вокруг этого берсеркера, будто вы вовсе не намеревались причинять ему ущерб. – Петрович поглядел на него более пристально, пожал плечами и немного смягчил тон. – Я не пытаюсь вас уязвить, вы, конечно, даже не осознавали, что происходит. Я просто излагаю факты. Благодаря случаю «Надежда» на двадцать астрономических единиц углубилась в формальдегидовое облако, которое было впереди. Если бы она сейчас находилась на виду, они уже достали бы ее.

– Ну…

Мэлори попытался вступить в спор, но командир просто ушел прочь.

Прибывали все новые истребители. Раздавались вздохи шлюзов, лязгали салазки; у Петровича была масса более важных дел, чем стоять тут и спорить с ним. Мэлори постоял еще чуть-чуть в одиночестве, чувствуя себя опустошенным, разбитым и ничтожным. Он непроизвольно бросил полный вожделения взгляд в сторону «четверки». Истребитель представлял собой короткий, лишенный иллюминаторов цилиндр диаметром немногим более человеческого роста, покоившийся на металлических салазках в окружении техников палубной службы. От короткого, будто обрубленного жерла главного лазера, еще не остывшего после выстрелов, в атмосфере потянулась струйка дыма. Вот он, двуручный тесак.

Ни одному человеку не дано тягаться с хорошей машиной в искусстве управления кораблем или оружием. Черепашья медлительность нервных импульсов и сознания стала причиной того, что в космических поединках с берсеркерами люди почти никогда не брали на себя прямое управление кораблем. Но человеческое подсознание далеко не так ограниченно. Некоторые протекающие в нем процессы не могут быть соотнесены ни с какой специфической активностью синапсов в пределах мозга, и отдельные теоретики настаивают на том, что эти процессы происходят вне времени. Большинство физиков оспаривает эту точку зрения, но для космических битв данная рабочая гипотеза оказалась весьма полезной.

В бою компьютеры берсеркера соединяются с хитроумными устройствами, вносящими элемент случайности, который обеспечивает налет непредсказуемости и дает им преимущество перед противником, просто и последовательно предпринимающими маневры с наибольшими шансами на успех согласно статистике. Люди тоже пользовались компьютерами для управления кораблями, но теперь добились преимущества над лучшими рандомизаторами, снова полагаясь на собственные мозги, на их отделы, не знающие спешки и пребывающие вне времени, где даже стремительные фотоны кажутся неподвижными, как глыбы льда.

В этом есть и свои недостатки. Некоторые люди (в том числе, как оказалось, и Мэлори) просто непригодны для этой работы, их подсознание словно не интересуется такими преходящими материями, как жизнь или смерть. И даже если разум человека подходит, его подсознание подвергается огромным перегрузкам. Подключение к внешним компьютерам перегружает рассудок каким-то не вполне понятным образом. Пилотов, вернувшихся из боя, одного за другим вынимали из кораблей в состоянии кататонии или истерики. Их душевное здоровье восстанавливалось, но с той поры человек уже не годился на роль боевого напарника компьютера. Система была настолько свежей, что важность этих недостатков стала очевидна лишь сейчас, на борту «Юдифи». Обученные операторы истребителей были выведены из строя, их сменщики – тоже. Вот так и получилось, что в бой послали историка Иэна Мэлори и прочих необученных людей. Использование их разумов позволило выиграть еще немного времени.

Со взлетной палубы Мэлори отправился в свою тесную одноместную каюту. Он уже давно не ел, но не чувствовал голода. Переодевшись, он сел в кресло, поглядел на койку, поглядел на книги, музыкальные записи и скрипку, но не стал ни удаляться на отдых, ни искать себе занятия, с минуты на минуту ожидая вызова от Петровича. Ведь теперь Петровичу больше не к кому было обратиться.

Мэлори едва не улыбнулся, когда раздался сигнал коммуникатора, призывавший его на экстренную встречу с командиром и прочими офицерами. Мэлори подтвердил его получение и вышел, взяв с собой коричневый футляр из кожзаменителя размером с портфель, но иной формы, отобранный им из нескольких сотен футляров, лежавших в комнатке рядом с его каютой. На этикетке контейнера, который он нес, было написано «БЕШЕНЫЙ КОНЬ».

Как только Мэлори переступил порог тесной комнаты для инструктажа, где вокруг стола уже собралась горстка корабельных офицеров, Петрович поднял голову, бросил взгляд на футляр в руках у Мэлори и кивнул.

– Похоже, у нас нет выбора, историк. Людей уже не хватает, и придется воспользоваться вашими псевдоличностями. К счастью, мы уже установили на истребители необходимые адаптеры.

– По-моему, шансы на успех просто великолепны, – мягко проговорил Мэлори, занимая свободное место слева от Петровича и устанавливая футляр посреди стола. – Конечно, у них нет настоящего подсознания, но, как мы признали во время предыдущих дискуссий, они станут более совершенными рандомизаторами, чем все другие, имеющиеся в нашем распоряжении. Каждый обладает уникальной, пусть и искусственной личностью.

Один из офицеров подался вперед:

– Многие из нас пропустили дискуссии, о которых вы упоминаете. Не могли бы вы ввести нас в курс?

– Всенепременно. – Мэлори откашлялся. – Эти личности, как мы обычно их называем, используются в компьютерных симуляциях исторических событий. Покидая Йати, мне удалось захватить с собой несколько сотен. Многие являются моделями военных. – Он положил ладонь на футляр. – Это реконструкция личности одного из наиболее способных кавалерийских начальников древней Земли. Он не принадлежит к группе, которую мы собираемся испытать в бою первой, я просто принес его, чтобы продемонстрировать внутреннюю структуру и конструкцию всем, кто заинтересуется. Каждая личность содержит около четырех миллионов двухмерных слоев.

Еще один офицер поднял руку:

– А как вы можете точно воссоздать личность человека, умершего задолго до появления технологий прямой записи?

– Конечно, мы не можем быть уверены в точности. Мы опираемся только на исторические хроники и компьютерные симуляции соответствующей эпохи. Это всего лишь модели. Но они должны проявлять себя в бою так же, как в исторических исследованиях, для которых сделаны. Их решения должны отражать фундаментальную агрессивность, решительность…

Совершенно неожиданно громыхнул взрыв, и все офицеры подскочили на ноги как один. Петрович, отреагировавший очень быстро, только-только успел встать со стула, когда по всему кораблю эхом прокатился второй взрыв, куда более мощный. Сам Мэлори, направлявшийся к боевому посту, был уже почти у дверей, когда раздался третий взрыв, такой оглушительный, что, казалось, пришел конец всей Галактике. Мэлори успел заметить, что мебель летит по воздуху, а переборки сминаются, словно они из бумаги. У него в голове пронеслась ясная, спокойная мысль о том, как несправедливо будет умереть именно в этот момент, а затем он вообще прекратил думать о чем-либо.

Возвращение в сознательное состояние оказалось медленным и мучительным. Он понимал, что «Юдифь» уничтожена не полностью, поскольку он еще дышит, а искусственная гравитация по-прежнему удерживает его распростертое тело на палубе. Возможно, было бы лучше, если бы гравитация отказала, потому что тело Мэлори представляло собой сплошной источник пульсирующей боли, лучами разбегавшейся из центра где-то в глубине черепа. Выяснять точное местонахождение центра не хотелось. Сама мысль о прикосновении к голове причиняла боль.

Наконец настойчивая потребность выяснить, что же происходит, стала сильнее страха перед болью, и Мэлори поднял голову, чтобы ощупать ее. Над самым лбом вспухла огромная шишка, а все лицо было покрыто мелкими ссадинами с запекшейся кровью. Должно быть, он валялся без сознания довольно долго.

Комната для инструктажа была уничтожена, разбита, завалена обломками. Мэлори увидел изломанное тело – должно быть, труп, – потом другое и, наконец, третье, застрявшее в грудах мебели. Неужели он единственный, кто остался в живых?! В одной переборке зияла чудовищная брешь, огромный стол превратился в груду обломков. А что это за громадная незнакомая машина стоит в дальнем конце комнаты? Высотой с крупный картотечный шкаф, но куда более заковыристая. И подпорки диковинные, словно они способны двигаться… Мэлори застыл в безмерном ужасе, поскольку штуковина пришла в движение, повернув к нему свои пулеметные турели и объективы; он понял, что видит действующего берсеркера, а тот – его. Небольшая машина, используемая для высадки на человеческие корабли и их захвата.

– Иди сюда, – провозгласил робот скрежещущим голосом, нелепо пародировавшим человеческий; его речь была составлена из слогов, произнесенных пленными людьми и воспроизведенных в нужной последовательности. – Зложилы очнулись.

Мэлори в ужасе подумал, что слова предназначены ему, но не смог даже шелохнуться. Затем сквозь пробоину в переборке шагнул человек, которого Мэлори ни разу не видел, – косматый, грязный, одетый в замызганный комбинезон, в прошлом представлявший собой военную форму.

– Да, я вижу, что оклемался, сэр, – хрипло сказал человек роботу на стандартном межзвездном языке со скрежещущим выговором, явно благоприобретенным, и сделал еще один шаг к Мэлори. – Эй, ты! Понимаешь меня?

Мэлори что-то буркнул, попытался кивнуть и медленно, неуклюже принял сидячее положение.

– Вопрос в том, – продолжил человек, подходя еще ближе, – как ты хочешь, чтобы все было, легко или трудно? Я имею в виду, когда будет пора тебя кончать. Сам я давным-давно решил, что предпочту быструю и легкую кончину, и не слишком скорую. Но попутно хочу немного позабавиться.

Несмотря на неистовую головную боль, к Мэлори уже вернулась способность мыслить, и он начал кое-что соображать. Для людей вроде этого, более или менее охотно перешедших на сторону берсеркеров, существовало особое определение – слово, изобретенное самими машинами. Но Мэлори пока не собирался произносить его вслух.

– Я предпочту легкую, – только и сказал он, заморгав и попытавшись потереть шею, чтобы смягчить боль.

Человек с минуту молча озирал его. И наконец сказал:

– Ладно. – Снова обернувшись к роботу, он униженно добавил совсем иным тоном: – Я без труда совладаю с поврежденными зложилами. Если вы оставите нас одних, никаких проблем не будет.

Робот повернул к своему прислужнику один из заключенных в металлический корпус объективов и проговорил:

– Помни, следует подготовить резервы. Времени все меньше. Провал принесет неприятные стимулы.

– Я запомню, сэр, – униженно, истово отозвался человек. Робот разглядывал обоих еще пару секунд, а затем удалился; его металлические ноги внезапно начали совершать точные, почти грациозные движения. Вскоре до слуха Мэлори донесся знакомый звук закрывающегося шлюза.

– Теперь мы одни. – Человек поглядел на него сверху вниз. – Если хочешь обращаться ко мне по имени, можешь звать меня Бутоном. Хочешь подраться со мной? Если да, то давай покончим с этим сразу. – Он был немногим крупнее Мэлори, зато имел громадные кулаки и казался жилистым и очень проворным, несмотря на затрапезный вид. – Ладно, это мудрое решение. Знаешь, ты на самом деле очень везуч, хотя еще не понял этого. Берсеркеры ничуть не похожи на прочих повелителей, которые когда-либо были у людей, – ни на правительства, ни на партии, ни на корпорации, которые выжимают тебя до капли, а потом бросают на произвол судьбы. Нет, когда ты становишься бесполезен для машин, они кончают с тобой быстро и чисто – если ты служил им хорошо. Я знаю, я видел, как они проделывают это с другими людьми. Еще бы, они ведь хотят, чтобы мы умерли, а не страдали.

Мэлори промолчал, подумав, что, наверное, скоро сможет встать на ноги.

Бутон (имя казалось таким неуместным, что вполне могло быть настоящим) слегка перенастроил небольшой аппаратик, извлеченный из кармана и почти целиком скрывшийся в его огромной ладони. И спросил:

– Сколько еще кораблей-маток, кроме этого, защищает «Надежду»?

– Не знаю, – солгал Мэлори. «Юдифь» была единственным эскортным кораблем.

– Как тебя зовут? – Пришелец все еще смотрел на спрятанный в ладони прибор.

– Иэн Мэлори.

Бутон кивнул и, не выказывая никаких эмоций, сделал два шага и пнул Мэлори в живот – точно и ужасающе жестоко.

– Это за попытку солгать мне, Иэн Мэлори, – смутно донесся откуда-то сверху голос палача сквозь серую пелену, застлавшую сознание Мэлори, который барахтался на палубе и тщетно пытался втянуть воздух в легкие. – Пойми, я безошибочно могу определить, когда ты лжешь. Ну, сколько еще кораблей-маток?

Мало-помалу Мэлори набрался сил, снова сел и выдавил:

– Только этот.

Он не знал, располагает Бутон детектором лжи или только создает видимость этого, задавая вопросы и заранее зная ответы, но решил отныне говорить только правду, не отклоняясь от нее ни на йоту. Еще пара подобных ударов – и он станет беспомощным и бесполезным, а машины прикончат его. Он вдруг понял, что ни в коем случае не готов расстаться с жизнью.

– Какова твоя должность в экипаже, Мэлори?

– Я штатский.

– Какого рода?

– Историк.

– А почему ты здесь?

Мэлори попытался было подняться на ноги, но решил, что его усилия ни к чему не приведут, и остался сидеть на палубе. Если бы он дал себе волю хоть на миг вникнуть в свое положение, то перепугался бы до того, что не смог бы думать связно.

– У нас имелся проект… видите ли, я привез с Йати ряд так называемых исторических моделей – блоков с запрограммированными откликами, используемых нами в исторических исследованиях.

– Помнится, я что-то такое слыхал. И что же это был за проект?

– Попытка использовать личности военных в качестве рандомизаторов боевых компьютеров на одноместных истребителях.

– Ага. – Подтянутый и собранный, несмотря на свой затрапезный вид, Бутон присел на корточки. – И как же они зарекомендовали себя в бою? Лучше, чем подсознание живого пилота? Уж об этом-то машины знают все.

– Нам не выпало возможности попробовать. А что, все остальные члены команды погибли?

Бутон небрежно кивнул:

– Абордаж прошел легче легкого. Должно быть, ваша автоматическая система обороны отказала. Я рад, что мне удалось найти хоть одного выжившего человека, притом достаточно умного, чтобы согласиться на сотрудничество. Это поможет моей карьере. – Он бросил взгляд на дорогой хронометр, красовавшийся на его грязном запястье. – Встань, Иэн Мэлори. Нас ждет работа.

Поднявшись, Мэлори последовал за ним к взлетной палубе.

– Мы с машинами тут огляделись, Мэлори. Эти девять маленьких истребителей, оставшиеся у вас на борту, слишком хороши, чтобы пропадать попусту. Теперь машины наверняка настигнут «Надежду», но на ней есть автоматические системы обороны, наверное куда более мощные, чем на этой посудине. Машины понесли массу потерь во время погони и намерены воспользоваться этими девятью корабликами в качестве резерва – в военной истории ты, несомненно, разбираешься?

– Немного.

Вообще-то, Мэлори преуменьшил свои познания, но ответ сошел за правдивый. Детектор лжи, если таковой имелся, уже отправился обратно в карман. Но Мэлори по-прежнему не собирался рисковать без надобности.

– Тогда ты, верно, знаешь, как некоторые генералы на старой Земле пользовались своими резервами. Гнали их перед надежными, испытанными войсками, так что солдат ждала верная смерть при попытке отступить, и они принимали на себя удар противника.

На взлетной палубе Мэлори не увидел почти никаких признаков повреждений. Девять надежных корабликов, дозаправленных и довооруженных для боя, дожидались пилотов на своих салазках. Об этом позаботились сразу же после их возвращения с последнего задания.

– Мэлори, я осмотрел органы управления этих истребителей, пока ты был без сознания, и пришел к выводу, что они не могут работать в полностью автономном режиме.

– Верно. На борту должен находиться какой-нибудь управляющий разум или рандомизатор.

– Мы с тобой должны сделать из них резервы для берсеркеров, Иэн Мэлори. – Бутон снова бросил взгляд на часы. – У нас осталось меньше часа, чтобы придумать хороший способ, и всего пара часов, чтобы проделать всю работу от начала до конца. Чем быстрее, тем лучше. Если мы затянем дело, то заплатим страданиями. – Казалось, он тешился этой мыслью. – Что ты предлагаешь? – (Мэлори открыл было рот, но не произнес ни слова.) – Конечно, об установке твоих военных личностей не может быть и речи, ведь они могут не подчиниться, когда их погонят вперед, как простое пушечное мясо. Полагаю, они были полководцами. Но у тебя, наверно, имеются личности из других сфер деятельности, более мирных?

Мэлори, без сил рухнув в свободное противоперегрузочное кресло офицера технической службы, заставил себя тщательно обдумать слова, прежде чем раскрыл рот.

– Так уж получилось, что на борту имеются личности, к которым я питаю особый интерес. Пойдем.

Мэлори направился в свою тесную холостяцкую каюту, Бутон шагал за ним по пятам. Увидев, что в каюте совершенно ничего не изменилось, Мэлори был немного ошарашен. На койке лежала его скрипка, на столе – музыкальные записи и несколько книг. И здесь же, сложенные аккуратной стопкой, в футлярах из кожзаменителя, были кое-какие личности из числа тех, которых ему больше всего хотелось изучить.

Мэлори приподнял верхний футляр.

– Этот человек, – сказал он, – был скрипачом, каким, хотелось бы верить, являюсь и я. Вряд ли его имя вам что-нибудь скажет.

– Я никогда не был специалистом в музыковедении. Лучше расскажи.

– Землянин, живший в двадцатом столетии ХЭ, и очень набожный, насколько я понимаю. Мы можем подключить его личность и спросить его, что он думает о войне, если у вас еще есть подозрения.

– Именно так мы и поступим.

Как только Мэлори показал Бутону нужный разъем рядом с компьютерной консолью тесной кабины, тот собственноручно подключил кабели.

– А как с ним общаться?

– Просто разговаривать, и все.

– Как тебя зовут? – резко бросил Бутон в сторону футляра из кожзаменителя.

– Альберт Болл.

Голос, донесшийся из динамика терминала, звучал куда человечнее, чем голос берсеркера.

– А как бы ты отнесся к предложению повоевать, Альберт?

– Омерзительная идея.

– А ты поиграешь для нас на скрипке?

– С удовольствием.

Но музыки не последовало.

– Нужно подключить дополнительные блоки, если вы действительно хотите услышать музыку, – вставил Мэлори.

– Пожалуй, это не понадобится. – Бутон отстыковал Альберта Болла и начал просматривать остальных, насупившись при виде незнакомых имен. Всего футляров было от двенадцати до пятнадцати. – А эти кто такие?

– Современники Альберта Болла. Его коллеги-виртуозы. – Пребывавший на грани беспамятства Мэлори опустился на койку, чтобы передохнуть хоть несколько секунд. Потом поднялся и подошел к Бутону, стоявшему перед стопкой личностей. – Это модель Эдуарда Мэннока, слепого на один глаз и не сумевшего пройти ни один медосмотр, без которого не принимали на военную службу. – Он указал на другой футляр. – Этот человек, насколько помню, служил в кавалерии, но конь то и дело сбрасывал его, и вскоре его перевели в фуражиры. А это хрупкий, туберкулезный юноша, простившийся с жизнью в возрасте двадцати трех стандартных лет.

Бутон перестал рассматривать футляры, повернулся и еще раз смерил Мэлори взглядом. Тот поневоле ощутил, как ноющие мышцы живота пытаются сжаться в тугой комок в предчувствии очередного яростного удара. Это будет чересчур, еще один такой удар просто прикончит его…

– Ладно. – Бутон нахмурился, снова сверившись с хронометром. Потом поднял голову и усмехнулся. Как ни странно, улыбка сразу же превратила его в чертовски хорошего парня. – Ладно! Музыканты, по-моему, противоположность военным. Если машины одобрят, мы установим их и отправим истребители. Иэн Мэлори, не исключено, что я увеличу положенную тебе плату. – Его доброжелательная улыбка стала шире. – Возможно, мы только что выиграли для себя стандартный год жизни, если дело пойдет так, как я рассчитываю.

Через несколько минут робот снова прибыл на судно. Бутон поклонился, изложив ему суть плана, а стоявший позади Мэлори, охваченный мучительным ужасом, поймал себя на том, что тоже кланяется.

– Тогда выполняйте, – одобрила машина. – Если вы будете медлить, корабль, зараженный жизнью, может укрыться в штормовых облаках, надвигающихся на нас.

Робот стремительно ушел. Наверное, в нем нуждались для ремонта и дооснащения его собственного робота-корабля. Благодаря совместным усилиям двух человек истребители переоборудовали очень быстро. Нужно было всего-навсего открыть кабину истребителя, вставить извлеченную из футляра личность в заранее подготовленный адаптер, пристыковать стандартные разъемы и клеммы, потом закрыть крышку люка. Поскольку скорость была для берсеркеров решающим фактором, проверка свелась к наблюдению за реакцией каждой личности после ее активации в истребителе. Большинство реплик либо звучали ужасно банально, касаясь несуществующей погоды, древних блюд или напитков, либо представляли собой забавные фразы, в которых Мэлори распознал ничего не значащие формулы вежливости.

Казалось, все идет хорошо, но в последнюю минуту Бутона вдруг одолели сомнения.

– Надеюсь, эти утонченные джентльмены выдержат удар, когда обнаружат, в каком положении оказались. Они ведь смогут сообразить, что к чему, а? Машины не рассчитывают, что они окажутся хорошими бойцами, но нас не устроит, если они впадут в ступор.

Мэлори, едва державшийся на ногах от усталости, подергал за люк «восьмерки» и едва не свалился с гладкой обшивки, когда тот внезапно распахнулся.

– Я бы сказал, что они сориентируются через минуту после запуска. По крайней мере, в общих чертах. Вряд ли они поймут, что их окружает космическое пространство. Как я догадываюсь, вы из военных. И если они не захотят вступить в бой, вам решать, как поступать со строптивыми резервистами.

Когда они подключили личность к истребителю номер восемь, ее тестовая реплика гласила:

– Я хочу, чтобы мою машину покрасили в красный цвет.

– Сию секунду, сэр, – поспешно отозвался Мэлори, захлопнул люк корабля и двинулся к «девятке».

– О чем это он толкует? – нахмурился Бутон, но, бросив взгляд на часы, двинулся дальше.

– Полагаю, маэстро уже понял, что его поместили на борт какого-то транспортного средства. Что же до покраски машины в красный цвет…

Мэлори закряхтел, пытаясь открыть люк «девятки» и рассчитывая, что ответ останется невысказанным.

Наконец все истребители были готовы к вылету. Положив палец на кнопку запуска, Бутон помедлил и в последний раз принялся буравить взглядом Мэлори.

– Пока что мы справляемся очень хорошо, нас ждет награда, если идея сработает хотя бы отчасти. – Он перешел на торжественный полушепот. – Уж лучше бы сработала. Ты когда-нибудь видел, как с человека снимают кожу живьем?

Мэлори ухватился за стойку, чтобы не упасть.

– Я сделал все, что мог.

Бутон нажал кнопку запуска. Воздушные шлюзы начали свою перекличку. Девять истребителей скрылись, и в тот же миг над консолью офицера взлетной палубы вспыхнула голограмма. «Юдифь» была представлена жирной зеленой точкой в центре, вокруг которой двигались, медленно и неуверенно, девять крохотных зеленых искорок. Чуть дальше виднелось устойчивое скопление красных точек – остатки стаи берсеркеров, так долго и безжалостно преследовавших «Надежду» и ее конвой. Мэлори мрачно отметил про себя, что красных точек – берсеркеров – никак не меньше полутора десятков.

– Уловка состоит в том, – произнес Бутон, ни к кому не обращаясь, – чтобы заставить их бояться собственных командиров сильнее, чем врагов. – Он защелкал тумблерами связи с эскадрильей. – Внимание, истребители с первого по девятый! – рявкнул он. – На вас направлены орудия значительно более сильного флота, и любая попытка ослушаться или сбежать будет сурово наказана…

Он всячески запугивал их добрую минуту, а Мэлори тем временем наблюдал, как надвигается грозовая туча, упомянутая берсеркером. Град атомных частиц несся через эту часть туманности, преграждая путь «Юдифи» и странному разношерстному флоту, двигавшемуся вместе с ней. «Надежда», находившаяся за пределами экрана, могла воспользоваться штормом и ускользнуть окончательно, если бы берсеркеры замешкались.

Видимость на оперативном дисплее взлетной палубы стремительно падала, и Бутон оборвал свою речь, как только стало ясно, что связь нарушена. Сквозь пелену помех до них доносились обрывки приказов, отдаваемые противоестественными голосами берсеркеров кораблям резерва, с первого по девятый, пока помехи окончательно не заволокли все. Но преследование «Надежды» не возобновилось.

Некоторое время на взлетной палубе царило молчание, лишь изредка нарушаемое взрывами помех со стороны дисплея. А вокруг замерли в ожидании пустые салазки.

– Вот оно, – наконец проронил Бутон. – Делать нечего, остается только волноваться.

На губах Бутона снова заиграла преображавшая его улыбка; казалось, он упивался всем этим.

Мэлори поглядел на него с любопытством:

– А как вы… ухитрились так хорошо устроиться?

– Почему бы и нет? – Бутон потянулся и встал из-за консоли, теперь бесполезной. – Знаешь, как только человек отказывается от прежнего образа жизни, от обычаев зложилов, и признает, что воистину умер для них, новая жизнь становится вполне приемлемой. Время от времени подворачиваются даже женщины, когда машины берут пленных.

– Доброжил, – промолвил Мэлори. Он наконец-то произнес вслух это непристойное, вызывающее слово. Но теперь он уже не боялся.

– Да ты и сам доброжил, коротышка. – Бутон по-прежнему улыбался. – Знаешь, по-моему, ты все еще глядишь на меня свысока. Забыл, что увяз в этом дерьме по уши, как я?

– Скорее, мне вас жаль.

Бутон прыснул и с сожалением покачал головой.

– Знаешь, возможно, мне уготована более долгая и безболезненная жизнь, чем большинству людей; ты же сам сказал, что одна из моделей личности умерла в возрасте двадцати трех лет. Что, в те дни жили все так мало?

Губы Мэлори, до сих пор цеплявшегося за стойку, изогнулись в странной, угрюмой усмешке.

– Ну, люди его поколения на континенте под названием Европа действительно умирали рано. В то время бушевала Первая мировая война.

– Но ты же сказал, что он умер от какой-то болезни.

– Нет, я только сказал, что у него была болезнь – туберкулез. Несомненно, со временем она бы его убила. Но он сложил голову в бою, в тысяча девятьсот семнадцатом году ХЭ, в стране под названием Бельгия. Тело так и не нашли. Насколько припоминаю, артобстрел напрочь уничтожил его вместе с самолетом.

Бутон буквально окаменел.

– Самолетом?! Что ты такое говоришь?

Преодолевая боль, Мэлори с усилием выпрямился и отпустил стойку.

– Я говорю, что Жорж Гинемер – так его звали – сбил двадцать три вражеских самолета, прежде чем погиб. Подождите! – Голос Мэлори внезапно обрел зычность и твердость, и угрожающе надвигавшийся Бутон замер от чистого удивления. – Прежде чем вы прибегнете к насилию, вам стоит прикинуть, чья сторона выиграет бой, ваша или моя.

– Бой…

– В нем участвуют девять истребителей против пятнадцати или более машин, но я настроен не слишком пессимистически. Личности, которые мы выслали на передовую, не пойдут на заклание, как овечки.

Бутон таращился на него еще мгновение, затем развернулся и ринулся к консоли. Дисплей по-прежнему застилала белая пелена помех, и поделать ничего было нельзя. Бутон медленно опустился в мягкое кресло.

– Что ты со мной сделал? – прошептал он. – Это ведь коллекция музыкантов-калек, ты не мог солгать обо всех.

– О, все, что я сказал, – правда, от слова и до слова. Конечно, не все боевые пилоты Первой мировой войны были инвалидами. Некоторые отличались безупречным здоровьем и, более того, фанатически старались его сохранять. Я не говорил, что все они – музыканты, хотя, несомненно, старался создать у вас такое впечатление. Болл был самым музыкально одаренным асом, но все равно оставался любителем. Он вечно твердил, что ненавидит свою настоящую профессию.

Бутон, сгорбившийся в кресле, старел прямо на глазах.

– Но один был слепым… Это невозможно.

– Так думали и его враги, когда в начале войны отпустили его из лагеря военнопленных. Эдуард Мэннок, слепой на один глаз. Ему пришлось обвести членов медкомиссии вокруг пальца, чтобы попасть в армию. Конечно, трагедия этих восхитительных людей заключается в том, что они растратили собственные жизни, убивая друг друга. В те дни они не могли сразиться с берсеркерами, по крайней мере с такими, с которыми можно было бы вступить в воздушную дуэль на пулеметах. Полагаю, людям всегда приходилось бороться с берсеркерами того или иного рода.

– Подожди, дай мне вникнуть. – В голосе Бутона прозвучала чуть ли не мольба. – Мы что, отправили в полет личности девяти летчиков-истребителей?

– Девяти лучших из лучших. По-моему, в общей сложности они одержали более пятисот побед в воздушных боях. Обычно подобные заявления преувеличены, и тем не менее…

Снова воцарилось молчание. Сидя в своем кресле, Бутон медленно повернулся к оперативному дисплею. Через некоторое время ураган элементарных частиц начал затихать. Мэлори, усевшийся на палубу, чтобы отдохнуть, снова встал, на сей раз быстрее. На голограмме из шума вынырнул один-единственный символ, быстро приближавшийся к позиции «Юдифи».

Символ был ярко-красным.

– Ну, вот оно. – Бутон поднялся с кресла и извлек из кармана небольшой пистолет с коротким стволом. Сначала он направил его на съежившегося Мэлори, потом выдал свою очаровательную улыбку и тряхнул головой. – Нет, пусть тобой займутся машины, это будет куда хуже.

Как только послышалось шипение открывавшегося шлюза, Бутон поднял оружие и направил его себе в лоб. Мэлори не мог отвести глаз. Внутренний люк щелкнул, и Бутон выстрелил.

Мэлори быстро пересек разделявшее их пространство и выхватил пистолет из руки мертвого Бутона чуть ли не до того, как труп рухнул на палубу. Потом обернулся, нацелив оружие на шлюз. Люк распахнулся. Там стоял тот же берсеркер, что и раньше, или очень похожий на него. Но теперь он невероятно преобразился. На месте напрочь срезанной металлической конечности багровел пузырящийся шрам с болтавшимися концами перерубленных кабелей. Металлическое туловище было изрешечено небольшими отверстиями, а вокруг макушки полыхал радужный ореол коротких замыканий. Мэлори выстрелил, но робот не обратил ни малейшего внимания на удар силового заряда. Берсеркеры не позволили бы Бутону носить оружие, способное причинить им вред. На Мэлори изувеченная машина тоже не обратила ни малейшего внимания, во всяком случае пока: она двинулась вперед и склонилась над почти обезглавленным телом Бутона.

– Пре-пре-пре-предательство, – проскрежетал берсеркер. – Крайне неприятные, крайне неприятные стам-стам-стимулы. Зложилы-зложилы-зло…

К этому моменту Мэлори уже был позади него, достаточно близко, чтобы сунуть ствол пистолета в одно из не успевших остыть отверстий, проделанных лазером Альберта Болла, Фрэнка Люка, Вернера Фосса или еще чьим-нибудь. Два силовых заряда под броню – и берсеркер рухнул, распростершись так же неподвижно, как погребенный под ним человек. Электрический ореол угас. Мэлори попятился, глядя на обоих, затем развернулся на пятке, чтобы снова взглянуть на оперативный дисплей. Красная точка дрейфовала прочь от «Юдифи» – очевидно, обозначенное ею судно уже превратилось в мертвую груду металлолома.

Из угасавшего атомного шторма вынырнула только зеленая точка. Минуту спустя вернувшаяся «восьмерка» мягко закачалась на салазках. Оказавшись в атмосфере, жерло лазера снова задымилось. Судно в нескольких местах было опалено вражеским огнем.

– Запишите на мой счет еще четыре победы, – заявила личность, как только Мэлори открыл люк. – Сегодня ведомые отлично поддержали меня, принеся себя в жертву во имя отчизны. Хотя врагов было вдвое больше, ни один из них, по-моему, не ускользнул. Однако я должен выразить резкий протест по поводу того, что мой самолет до сих пор не покрасили в красный цвет.

– Я позабочусь об этом сию же секунду, Meinherr, – пробормотал Мэлори, отключая личность от истребителя. Он чувствовал себя слегка глупо, потакая прибору, и все-таки очень бережно отнес личность туда, где на взлетной палубе дожидался строй пустых футляров с четкими надписями на этикетках:

Англичанин, американец, немец, француз. Еврей, скрипач, инвалид, пруссак, мятежник, ненавистник, бонвиван, христианин. Эти девятеро обладали и многими другими качествами. Быть может, только одно слово – человек – способно охватить все эти понятия.

И хотя ближайший живой человек находился во многих миллионах километров от него, Мэлори не чувствовал себя одиноким. Он бережно положил личность обратно в футляр, хотя и знал, что повредить аппарату не смог бы даже удар в десять тысячg, не говоря уже о его руках. Быть может, футляр войдет вместе с ним в кабину «восьмерки», когда Мэлори попытается догнать на ней «Надежду».

– Похоже, мы остались вдвоем, Красный Барон.

Человеку, послужившему образцом для личности, не было и двадцати шести, когда его сбили над Францией, после менее чем полутора лет успехов и славы. А до того, когда он служил в кавалерии, лошадь снова и снова выбрасывала его из седла.