Глава 15

Конни Брюэр обещала Билли никогда не надевать крест Марии Кровавой. Она выполняла свое обещание, но Билли ничего не говорил о том, что крест нельзя ставить в рамку и повесить на стене, поэтому спустя две недели после приобретения этой диковины она отнесла ее к известному мастеру в багетную мастерскую на Мэдисон-авеню. Мастер был стариком не менее восьмидесяти лет от роду, тем не менее он сохранил изящество, зачесывал назад седую шевелюру и щеголял в желтом галстуке. Он изучил крест и поднял на Конни любопытный взгляд.

— Где вы это взяли? — спросил он.

— Это подарок, — соврала она. — От моего мужа.

— А к нему он как попал?

— Понятия не имею! — отрезала Конни. Она уже догадывалась, что напрасно вынесла эту драгоценность из дому, но мастер ничего больше не сказал, и Конни перестала беспокоиться — в отличие от мастера. Тот поделился новостью с торговцем драгоценностями, тот не скрыл ее от своего клиента, и вскоре по миру искусства разнесся слух, что во владении Брюэров оказался крест Марии Кровавой.

Конни, щедрая натура, пожелала, естественно, поделиться радостью с подругами. Как-то в конце февраля, после ленча в «Ла Гулю», она пригласила к себе Аннализу. Брюэры жили на Парк-авеню, в апартаментах, составленных из двух стандартных шестикомнатных квартир, с пятью спальнями, двумя детскими и просторной гостиной, где Брюэры праздновали Рождество: Сэнди каждый год одевался Санта-Клаусом, а Конни — феей, для чего облачалась в красный вельветовый спортивный костюм с белыми норковыми отворотами.

— Я должна кое-что тебе показать, только, чур, никому ни слова!

Конни повела Аннализу в свою небольшую гостиную рядом с хозяйской спальней. Выполняя требование Билли Личфилда держать крест в тайне, она повесила обрамленную драгоценность в этом помещении, куда можно было попасть только через спальню, что делало его самым потайным во всем этом жилище. Туда не допускался никто, кроме прислуги. В этой комнате Конни дала волю фантазии: она была украшена розовым и светло-голубым шелком, всюду были развешаны зеркала в позолоченных рамах, на почетном месте красовалось венецианское кресло, под окном стояла кушетка с подушками, на обоях были изображены разноцветные бабочки. Аннализа уже дважды здесь бывала и никак не могла решить, красота все это или уродство.

— Смотри, что купил мне Сэнди! — прошептала Конни, указывая на крест. Аннализа шагнула к стене и вежливо осмотрела изделие на темно-синей замше. Она не разделяла интерес Конни к драгоценностям, но произнесла из великодушия:

— С ума сойти! Что это?

— Вещица королевы Марии. Подношение от признательного народа за сохранение католицизма в Англии. Вещь не имеет цены.

— Если она настоящая, то ей место в музее.

— Так и есть, — согласилась Конни. — Но в наши дни многие старинные вещи принадлежат частным лицам. Не думаю, что богатым людям надо запретить хранить сокровища прошлого, наоборот, это, по-моему, наш долг. Такая важная вещь — и исторически, и эстетически…

— Важнее, чем твоя крокодиловая сумочка Birkin? — усмехнулась Аннализа. Она нисколько не сомневалась, что крест — подделка. Билли говорил ей, что Сэнди в последнее время буквально заваливает Конни драгоценностями и прослыл поэтому легковерным простаком. Зная Сэнди, она могла с легкостью предположить, что он купил крест у какого-нибудь подозрительного дельца — тот, наверное, до сих пор довольно потирает руки!

— Сумочки — уже вчерашний день, — предупредила Конни Аннализу. — Так написано в Vogue. Сейчас шикарнее всего иметь что-нибудь, чего больше ни у кого нет. Что-нибудь уникальное.

Аннализа прилегла в венецианском кресле и зевнула. За ленчем она выпила два бокала шампанского, и теперь ее клонило в сон.

— Я думала, что королева Мария была очень жестокой. Кажется, она приказала убить родную сестру, или я что-то путаю? Будь осторожнее, Конни, вдруг этот крест приносит несчастье?

Как раз в эту минуту в нескольких кварталах от них, в кабинете Метрополитен-музея на первом этаже, старый знакомый Билли Личфилда Дэвид Порши закончил разговор и повесил трубку. Ему только что рассказали про слух о существовании креста Марии Кровавой, оказавшегося в руках у Сэнди и Конни Брюэр. Дэвид, откинувшись в рабочем кресле, гадал, может ли услышанное оказаться правдой.

Он знал о загадочном исчезновении этого креста в пятидесятых годах. Год за годом крест включали в перечень пропавших музейных ценностей. В похищении креста обычно подозревали миссис Хотон, но она всегда была выше любых подозрений, а главное, ежегодно жертвовала музею по два миллиона долларов, поэтому это дело никогда толком не расследовали.

Но теперь, после смерти миссис Хотон, настало, вероятно, время разобраться в этой истории, тем более раз крест всплыл вскоре после ее кончины. Дэвид нашел Сэнди и Конни Брюэр в Интернете и понял, кто они такие. Сэнди был управляющим хеджевым фондом — ничего удивительного, если такой выскочка в конце концов добывает ценнейший предмет антиквариата. Он и его жена Конни хвастались, что являются «крупными коллекционерами», и Дэвид сразу заподозрил в них нуворишей, готовых отваливать горы денег за всякий, по мнению Дэвида, хлам. Такие, как Брюэры, обычно не представляют интереса для таких, как Дэвид Порши, управляющий огромным музеем — за исключением того, сколько денег у них можно выудить на благотворительном приеме.

Но просто так позвонить Брюэрам и спросить, у них ли крест, было невозможно. Тот, кто продал его им, вряд ли предупредил покупателей о происхождении драгоценности. Хотя темное прошлое ценности редко останавливало покупателей. Психология покупателя таких вещиц чем-то схожа с психологией покупателя наркотиков. Обоим щекочет нервы нарушение закона и шанс остаться безнаказанным. Правда, в отличие от покупателя наркотиков покупатель краденых предметов старины может потом долго наслаждаться своим приобретением. От близости к такому предмету его владелец начинал считать и собственную жизнь нескончаемой. Дэвид Порши знал, что приобретшие крест люди — личности специфического склада. Его путь к кресту не будет коротким.

Ему некуда было спешить — в конце концов, крест пропал уже почти шестьдесят лет назад. Ему был необходим «крот». Он сразу подумал о Билли Личфилде. Как-никак они вместе учились в Гарварде. Билли Личфилд разбирался в искусстве, а в людях и подавно.

Он нашел номер сотового телефона Билли и на следующее утро позвонил ему. По удачному стечению обстоятельств Билли направлялся в этот момент в такси не к кому-нибудь, а к Конни Брюэр, обсуждать Базельскую ярмарку искусств. Услышав голос Дэвида, Билли побагровел от злости, но попытался не выдать себя.

— Как дела, Дэвид? — спросил он с напускным спокойствием.

— Мои — неплохо, — ответил Дэвид. — Я тут вспомнил твои слова на балете — о потенциальных новых благотворителях. Мы как раз ищем свежую кровь, нам необходимы деньги на новое крыло музея. Всплыли имена Сэнди и Конни Брюэр. Я подумал, может, ты с ними знаком?

— Действительно знаком, — спокойно сказал Билли.

— Отлично! — оживился Дэвид. — Можешь устроить небольшой ужин? Ничего шикарного, достаточно будет «Твенти уан». И, Билли, — как будто спохватился он, — если не возражаешь, постарайся не раскрывать им заранее цель ужина. Сам знаешь, как люди могут себя повести, если заподозрят, что у них станут просить деньги!

— Конечно, — ответил Билли. — Это строго между нами.

И он в панике оборвал связь. Такси уже казалось ему тюремной камерой. Он тяжело дышал.

— Будьте добры, остановите машину! — обратился он к водителю, барабаня по перегородке.

Он оказался на тротуаре и стал озираться в поисках кафе. В заведении на углу он присел к стойке и, пытаясь отдышаться, заказал имбирный эль. Что именно известно Дэвиду Порши? Как он все пронюхал? Билли проглотил таблетку ксанакса. Она вот-вот должна была подействовать, а Билли тем временем пытался мыслить логически. Возможно ли, чтобы Дэвиду понадобилось встретиться с Брюэрами по той причине, которую он назвал? Билли не мог такого представить. Метрополитен-музей был последним бастионом старых денег, хотя не так давно понятие «старые» пришлось уточнить: теперь оно означало не сто лет, а только двадцать.

— Конни, что вы натворили? — взвыл Билли, добравшись до Брюэров. — Где крест?

Он последовал за ней в потайную комнату, где в ужасе уставился на крест в рамочке.

— Сколько людей видело это? — тихо спросил он.

— Не волнуйтесь, Билли. Только Сэнди, горничные и Аннализа Райс.

— А также мастер в багетной мастерской, — добавил Билли. — К кому вы его носили?

Конни назвала мастера.

— Боже! — Билли со стоном опустился на край кресла. — Этот всем растрезвонит!

— Откуда ему знать, что это такое? Я ему не говорила, — заметила Конни.

— Вы ему не говорили, откуда у вас это? — уточнил Билли.

— Конечно, нет, — заверила его Конни. — Ни ему, ни кому-либо еще.

— Послушайте, Конни. Придется вам снять это со стены. Заприте крест в сейф. Учтите, стоит кому-нибудь об этом пронюхать — и мы все можем угодить в тюрьму.

— Такие люди, как мы, в тюрьму не садятся, — заявила Конни.

— Увы, садятся. В наши дни это случается каждый день.

Конни послушно сняла крест со стены.

— Видите? Я его уберу.

— Обещайте мне запереть его в сейф. Это слишком ценная вещь, чтобы держать ее в шкафу.

— Слишком ценная, чтобы ее прятать! — возразила Конни. — Зачем она мне, если я не смогу ею любоваться?

— Об этом позже, — перебил ее Билли. — Сначала уберите с глаз долой.

Он не исключал, что Дэвид Порши не знал о кресте, иначе, по мнению Билли, он давно прислал бы детективов, а не устраивал бы ужинов. А ужин обязательно должен был состояться, иначе у Дэвида возникли бы новые подозрения.

— Нам предстоит ужин с Дэвидом Порши из Метрополитен-музея, — объявил Билли. — Ни слова не говорите ему о кресте, Сэнди тоже предупредите. Даже если он станет задавать вопросы.

— Какой крест? — пожала плечами Конни. — Знать ничего не знаю!

Билли провел ладонями по лысой голове. Как ни хотелось ему остаться в Нью-Йорке, он уже видел свое будущее. Получив три миллиона, он будет вынужден покинуть страну, поселиться где-нибудь в Буэнос-Айресе, где не действуют законы об экстрадиции… Билли поежился.

— Ненавижу пальмы! — вырвалось у него.

— Что? — встрепенулась Конни, решившая, что чего-то не расслышала.

— Ничего, дорогая, — быстро сказал Билли. — Просто голова набита всякой всячиной.

Покинув дом Конни на Семьдесят восьмой улице, он сел в такси и велел водителю ехать по Пятой авеню на юг Манхэттена. На Шестьдесят шестой возникла пробка, но Билли не было до этого дела. Такси было новое, с запахом пластмассы, таксист без устали тараторил по мобильному телефону. Вот бы навсегда остаться в этом такси, подумал Билли, вот бы только и делать, что ездить взад-вперед по Пятой авеню, мимо знакомых и памятных мест: замок в Центральном парке, «Шерри-Неверленд», где он пятнадцать лет подряд почти каждый день обедал в «Киприани», «Плаза», Bergdorf Goodman, Saks, Нью-Йоркская публичная библиотека… Его охватило ностальгическое чувство, сменившееся горечью. Как он сможет расстаться со своим ненаглядным Манхэттеном?

Зазвонил его собственный сотовый.

— Ты ведь будешь там сегодня вечером, правда, Билли-бой? — спросила Шиффер Даймонд.

— Конечно, буду, — ответил Билли, хотя, учитывая обстоятельства, ему следовало бы как минимум на неделю все отменить и залечь на дно.

— Отлично! А то я всего этого не выношу, — фыркнула Шиффер. — Болтать с незнакомыми людьми, со всеми ворковать — с ума сойти! Терпеть не могу, когда меня водят по кругу, как лошадь по арене.

— Тогда лучше не ходи! — посоветовал ей Билли.

— Что с тобой, Билли-бой? Я не могу не ходить. Если я откажусь, меня выставят стервой. Может, послушаться и заделаться стервой? Одинокой звезде это к лицу, ты согласен, Билли? — В ее тоне слышалась несвойственная ей обреченность. — Куда в этом городе подевались все мужчины? — И она бросила трубку.

Прошло два часа. Шиффер Даймонд сидела на табурете у себя в ванной и в четвертый, а то и в пятый раз подряд переделывала прическу и заново наносила макияж. Ее рекламный агент Карен читала в гостиной журналы и беседовала с ней по сотовому телефону. Люди, ответственные за ее прическу и макияж, вились вокруг Шиффер, пытаясь вызвать ее на разговор, но она была не в настроении. Какое могло быть у нее настроение сразу после случайной встречи с Лолой Фэбрикан, кравшейся в дом номер один как преступница?

Хотя «красться» — не совсем верное слово. На самом деле Лола шагала, катя за собой чемоданчик Louis Vuitton, c самым что ни на есть хозяйским видом. Шиффер была шокирована. Разве Филипп не порвал с этой особой? Ясно, у него не хватило силы воли. Чертов Окленд! Почему он такой слабак?

Лола вошла в дом, когда Шиффер ждала лифта, поэтому им пришлось ехать наверх вместе. Лола болтала с Шиффер, как с закадычной подругой: спрашивала про телешоу, признавалась в любви к новой прическе Шиффер, хотя прическа была прежняя, и аккуратно избегала упоминаний о Филиппе. Шиффер пришлось заговорить о нем самой:

— Филипп говорил мне, что у ваших родителей трудности…

Лола издала сценический вздох.

— Это просто ужас! — воскликнула она. — Если бы не Филипп, я даже не знаю, как бы все было.

— Филипп — прелесть! — улыбнулась Шиффер.

Лола согласилась и насыпала соли на рану актрисы, добавив:

— Я так счастлива, что мы вместе!

Теперь, вспоминая в подробностях эту поездку в лифте, Шиффер критически изучала себя в зеркале.

— Готово! — объявила гримерша, напоследок наложив еще один слой пудры на лицо Шиффер.

— Спасибо.

В спальне Шиффер надела взятые напрокат вечернее платье и драгоценности, потом позвала своего рекламного агента, чтобы та помогла ей с молнией. Подбоченившись, она заявила ей:

— Я подумываю о переезде. Мне нужна более просторная квартира.

— Можно найти ее прямо здесь. Такой замечательный дом!

— Мне он надоел. Слишком много новых лиц. Не то, что раньше.

— Кое у кого неважное настроение, — определила Карен.

— Неужели? У кого?

Шиффер, ее рекламный агент, стилисты и визажисты поехали вниз и разместились в ожидавшем их у подъезда лимузине. Карен открыла сумку, достала ежедневник и стала просматривать записи.

— В Letterman's подтвердили вторник, Michael Kors прислал вам на примерку три платья. Помощники Мерил Стрип спрашивают, будете ли вы на поэтическом вечере двадцать второго апреля. По-моему, это заманчиво: во-первых, Мерил, во-вторых, высокий класс. В среду у вас эфир в час дня, поэтому я назначила фотосессию журнала Marie Clairе на шесть утра, чтобы с этим покончить: их репортер придет вас интервьюировать в четверг. В пятницу вечером приезжает президент Boucheron, он уже пригласил вас на небольшой прием в двадцать ноль-ноль. Думаю, вам надо принять это приглашение — вреда не будет, к тому же они могут использовать вас в рекламной кампании. Днем в субботу телеканал хочет снимать рекламные ролики. Я пытаюсь перенести это на вторую половину дня, чтобы вы успели выспаться.

— Спасибо, — сказала Шиффер.

— Как насчет Мерил?

— Это еще когда будет! Я пока не знаю, доживу ли до двадцать второго апреля.

— Значит, приглашение принято, — решила Карен.

Визажист приготовила тюбик блеска для губ, и Шиффер подалась вперед, подставляя ей губы. Поворот головы — и стилист распушил ей волосы и брызнул на них лаком.

— Как называется эта организация? — спросила у Карен Шиффер.

— Международный совет модельеров обуви, ICSD. Деньги пойдут в пенсионный фонд работников обувной промышленности. Вы вручаете премию Christian Louboutin и сидите за его столиком. Ваши реплики выводятся на телесуфлер. Хотите заранее их проверить?

— Не хочу, — отрезала Шиффер.

Лимузин свернул на Сорок вторую улицу.

— Подъезжает Шиффер Даймонд, — сообщила Карен кому-то по телефону. — Осталась одна минута.

Она убрала телефон и посмотрела на вереницу лимузинов, на фотографов, на толпу зевак, облепивших полицейское заграждение.

— Всеобщая любовь к обуви! — проговорила она, качая головой.

— Билли Личфилд здесь? — спросила Шиффер.

— Сейчас выясню, — ответила Карен и, опять вооружившись сотовым телефоном, воспользовалась им как рацией. — Билли Личфилд приехал? Может, узнаете? Хорошо. — Она кивнула и закрыла телефон. — Он уже внутри.

Двое охранников помогли водителю припарковаться, один из них распахнул дверцу. Карен вышла первой и, коротко переговорив с двумя женщинами в черном, в наушниках, жестом показала Шиффер: «Пора!» По толпе пробежала волна возбуждения, фотовспышки слепили глаза.

Сразу за дверями Шиффер нашла Билли Личфилда.

— Еще один вечер на Манхэттене, да, Билли? — Она взяла его под руку.

К ней тут же подскочила молодая корреспондентка Women's Wear Daily c вопросом, не даст ли она интервью, потом — молодой человек из журнала New York. Прошло полчаса, прежде чем они с Билли смогли оказаться за своим столиком. Проталкиваясь сквозь толпу, Шиффер сказала:

— Филипп продолжает встречаться с этой Лолой Фэбрикан.

— Тебя это задевает?

— Не должно было бы.

— Вот и не надо. У нас за столом Браммингер.

— Он прямо какой-то неразменный пятак: то и дело лезет под руку!

— Скорее, не пятак, а купюра в миллион долларов, — поправил ее Билли. — Сама знаешь, любой мужчина, какого ты захочешь, будет твоим.

— Ничего подобного. Такое, — она обвела рукой зал, — годится только для мужчин определенного склада. А такие мужчины не всегда желанны.

За столом она поздоровалась с Браммингером, сидевшим напротив нее, тоже в центре.

— Нам очень не хватало вас на острове Сент-Бартс, — сказал он, сжимая ей руки.

— Жаль, что меня там не было, — ответила Шиффер.

— На яхте подобралась отличная компания. Вам обязательно надо к нам присоединиться. Я так легко не сдаюсь.

— Конечно, не сдавайтесь! — С этими словами она уселась. Ее уже ждала тарелка с салатом и кусочками омара. Она развернула салфетку, взяла вилку. Только сейчас она осознала, что сегодня еще не ела. Но не тут-то было: подошедший глава ICSD изъявил желание представить ее человеку, чье имя она не уловила, потом незнакомка стала утверждать, что дружила с ней двадцать лет тому назад, а еще две женщины порадовали ее известием, что они ее поклонницы, и попросили оставить автограф на их программках. Потом пришла Карен и сказала, что пора за кулисы, готовиться к выступлению. Она пошла за ней и стала ждать своей очереди в ряду других знаменитостей, построенных помощниками и друг с другом не знакомых.

— Принести что-нибудь? — деловито осведомилась Карен. — Может, воды? Или ваше вино со стола?

— Ничего не надо, спасибо.

Программа началась. Шиффер стояла, дожидаясь своей очереди. Она видела в щель толпу, заинтересованные лица одних, вежливо-скучающие — других. Ее посетило чувство гнетущего одиночества.

Много лет назад они с Филиппом получали искреннее удовольствие от таких вечеров. Наверное, так получалось потому, что они были молоды и так поглощены друг другом, что каждое мгновение воспринимали как сцену из сентиментального кинофильма. Она разглядела Филиппа в смокинге, в белом шелковом шарфе и вспомнила его руку у себя на талии — мускулистую, твердую, вспомнила, как он выводил ее из толпы и вел через тротуар к машине. Иногда они собирались целой компанией в полдюжину человек и со смехом, с воплями набивались в машину, чтобы мчаться на следующий прием, потом еще на один и так до бесконечности. Домой они возвращались уже на рассвете, когда птицы пробовали голоса. Она клала голову Филиппу на плечо, сонно закрывала глаза.

«Будь моя воля, я бы перестрелял этих птиц!» — злился он.

«Заткнись, Филипп! Какие очаровательные певуньи!»

Разглядела она в щелку и Билли Личфилда. Он выглядел усталым, слишком уж часто ему приходилось в последнее время бывать на таких мероприятиях. Он жаловался ей, что то, что раньше было развлечением, теперь превратилось в рутину. А ведь он прав, решила она. Услышав свое имя, она вышла на слепящий свет, помня, что в конце вечера ничья теплая рука не поведет ее к машине.

Когда она вернулась за стол, главное блюдо уже успели и подать, и унести. Впрочем, Карен позаботилась, чтобы официанты оставили для Шиффер еду. Филе-миньон уже остыл. Шиффер поклевала немного, попыталась поговорить с Билли, но их опять прервала женщина из ICSD, намеревавшаяся и дальше знакомить Шиффер с модельерами обуви. На это ушло еще полчаса, затем к ней подошел Браммингер.

— Как я погляжу, с вас уже довольно, — молвил он. — Хотите, я вас уведу?

— Сделайте одолжение! — радостно воскликнула она. — Может, найдем местечко повеселее?

— Завтра у вас эфир в семь утра, — напомнила ей Карен.

У Браммингера был лимузин с водителем, с двумя телевизорами и мини-баром.

— Как насчет шампанского? — спросил он, вынимая початую бутылку.

Они отправились в «Бокс» и засели в занавешенном кабинете наверху. Шиффер позволила Браммингеру обнять ее за плечи и переплести свои пальцы с ее. На следующий день в колонке светских сплетен появилось сообщение, что их видели обнимающимися и что они, по слухам, встречаются.

Вернувшись во вторник в квартиру Филиппа, Лола раскопала старый номер журнала Vogue с фотографией Филиппа и Шиффер на развороте (этот журнал он по крайней мере не попытался спрятать — хороший знак!). Рассматривая фотографию молодого красивого Филиппа и роскошной юной Шиффер, Лола боролась с желанием отправиться вниз, к Шиффер, и закатить ей сцену. Но на это у нее не хватило духу — вдруг Шиффер даст ей отпор? Потом ей пришло в голову просто выбросить журнал — так же Филипп поступил с ее журналами. Но как быть тогда с удовольствием смотреть на фотографию Шиффер и ненавидеть ее? Она решила посмотреть «Летнее утро».

Этот DVD оказался сущей пыткой. В фильме молоденькая девушка спасала юношу от него самого, до него доходило, что он в нее влюблен, а потом он погибал в автокатастрофе. Сюжет считался автобиографическим, и хотя Филипп не снимался в фильме, все реплики актера, игравшего Филиппа, повторяли его мысли. Следя за любовной историей Шиффер Даймонд и персонажа, подразумевавшего Филиппа, Лола чувствовала себя третьей лишней. При этом ее любовь к Филиппу только усилилась, как и решение его удержать.

На следующий день она отправилась на работу и упросила Тайера Кора и этого его ужасного соседа, Джоша, помочь ей окончательно переехать к Филиппу. Тайеру и Джошу предстояло упаковать ее вещи в коробки и пластиковые мешки и, уподобившись шерпам, перетащить их в дом номер один по Пятой авеню.

Джош все утро ныл, жалуясь на ломоту в пальцах, в спине (он утверждал, что унаследовал у матери больную спину) и в ногах — на нем были белые, похожие на гипс, кроссовки. Зато Тайер был на удивление бойким. Ему очень хотелось побывать в прославленном доме, в особенности в квартире Филиппа Окленда. Поэтому он не возражал, когда Лола заставила его сделать три ходки туда-обратно, волоча по Гринвич-авеню мешок для мусора с обувью Лолы. За два предыдущих дня Лола все распродала из своей квартиры, воспользовавшись интернет-сайтами Craiglist и Facebook, причем относилась к каждому продаваемому предмету как к старинному музейному экспонату. Она драла максимальную цену за всю мебель, купленную ее родителями менее года назад, и выручила в итоге восемь тысяч долларов наличными. При этом она не желала тратиться на такси для перевозки своих пожитков. Если последний месяц, когда она столкнулась с кое-какой нуждой, чему-то ее научил, то разве что тому, что одно дело — с шиком транжирить чужие деньги и совсем другое — отсчитывать свои собственные.

На четвертой ходке троица столкнулась в вестибюле дома номер один с Джеймсом Гучем. Тот толкал ногой к лифту два ящика с экземплярами своей книги в переплете. При виде Лолы он залился краской. Ее визиты и текстовые сообщения резко оборвались после его встречи с Филиппом, оставившей Джеймса смущенным и обиженным. Теперь, увидев Лолу в компании двоих молодых людей, один с виду остолоп, другой — неудачник, Джеймс заколебался, стоит ли ему вообще с ней заговаривать.

Но она приняла решение за него: не только окликнула, но и уговорила помочь с вещами. Так он оказался в лифте нос к носу с ней, с молодым остолопом, нагло на него таращившимся, и с неудачником, нудившим что-то про свои больные ноги. Возможно, всему виной было воображение Джеймса, но, прижимая к груди коробку с начатыми пузырьками шампуня, он был готов поклясться, что от Лолы исходят электрические волны. Сталкиваясь с его собственными электрическими зарядами, ее электроны — вот оно, неуемное воображение! — затевали нескромный сексуальный вальс прямо в лифте, у всех на виду.

Когда Джеймс поставил коробку на пол в коридоре около двери Филиппа, Лола сообразила наконец представить его как «писателя, соседа по дому» молодому остолопу, который тут же стал задирать его на тему оправданности успеха любого современного прозаика. При такой аудитории, как Лола, Джеймс воодушевился и поставил балбеса на место, назвав фамилии Делилло и Макьюэна, которых тот, конечно, не читал. Ум Джеймса разозлил Тайера, но он сказал себе, что этот писака — мелкая сошка, презренное порождение шумихи, такое же, как остальные жильцы элитного дома. Из разглагольствований Лолы о новой книге Джеймса и о хвалебном отзыве на нее в The New York Times Тайер окончательно уяснил, кто такой Джеймс, и излил на него весь свой гнев.

Уже вечером, осушив две бутылки лучшего красного вина из коллекции Филиппа Окленда, Тайер приплелся в сырую нору, где обитал, нашел Джеймса Гуча при помощи поисковой системы Google, обнаружил, что тот женат на Минди Гуч, посетил сайт Amazon, вычитал там, что его не изданный еще роман уже находится на восемьдесят втором месте, и принялся сочинять в своем сетевом дневнике витиеватый злобный текст, в котором Джеймс представал опасным педофилом, страдающим словесным поносом.

Тем временем Лола, еще бодрствуя и отчаянно скучая, послала Джеймсу сообщение с предостережением не говорить Филиппу, что он побывал у него в квартире, так как Филипп ревнивец. Эсэмэска Лолы поступила на телефон Джеймса в час ночи. Сигнал оповещения разбудил Минди. У нее родилось подозрение, что Джеймс закрутил роман, но она тут же отвергла эту мысль.

По рабочим дням Пол Райс пробуждался с утра раньше всех остальных жильцов дома номер один по Пятой авеню. Уже в четыре часа утра он проверял курсы европейских рынков, занимался на велотренажере и кормил рыбок. Аквариум длиной в весь бальный зал миссис Хотон уже установили. Пол реализовал свою заветную мечту. Это была затопленная морем Атлантида с выходившими из песчаных пещер брусчатыми древнеримскими дорогами. Приобретение самых желанных рыбок тоже было непростым делом: он смотрел видеозаписи с только что вылупившимися мальками, потом воевал с продавцами — ведь за самых модных рыбок запрашивали не меньше ста тысяч. Ничего не поделаешь, любому успешному человеку требуется хобби, особенно если он целый день только и делает, что кует (или теряет) денежки.

Но в один необычайно теплый вторник в конце февраля Джеймс Гуч тоже проснулся ни свет ни заря. Уже в половине пятого он встал, чувствуя, как натянут каждый его нерв. Ночью он долго ворочался и уснул всего на час. Проснулся он разбитый, ненавидя себя за такое непригодное состояние в самый важный день его жизни.

День издания его книги наконец-то наступил. Утром он должен был появиться в телешоу «Сегодня», затем дать несколько интервью радиостанциям. На вечер намечалась раздача автографов всем жаждущим на своей книге в книжном магазине «Барнс энд Ноубл» на Юнион-сквер. В книжные магазины по всей стране одновременно поступало двести тысяч экземпляров его детища, еще столько же размещалось в iStores, а в воскресенье книга появлялась на первой странице The New York Times Book Review. Все происходило по строгому плану, а поскольку в жизни самого Джеймса по плану не происходило ничего и никогда, он пребывал в раздражении и ждал провала.

Он принял душ, сварил себе кофе, затем, нарушив данное себе обещание, проверил рейтинг на сайте Amazon. Позиция книги — двадцать второе место — стала приятной неожиданностью, ведь до ее фактического выхода в свет оставалось еще целых пять часов. Гадая, как мир узнаёт о его книге, он склонялся к мнению о загадке, чуде, доказывающем, что случающееся в жизни человека не поддается никакому контролю.

Потом он набрал свою фамилию в Google. В конце первой страницы ссылок он наткнулся на заголовок: «Бестолковый виновник шумихи надеется доказать, что литература еще жива». Отсюда уже нетрудно было дойти до статейки Тайера Кора. От чтения этого текста у Джеймса разболелась голова. Тайер насочинял невесть чего о книге Джеймса и о его браке с Минди, «старомодной училкой с бархатным взором», а его самого безжалостно сравнил с неким вымершим видом пернатых.

Джеймс пришел в ярость. Неужели это и есть истинное мнение о нем людей с улицы? «Джеймс Гуч смахивает на педофила, больного словесным поносом», — прочел он в десятый раз. Это же противозаконно! Мерзавца следует засудить!

— Минди! — крикнул он. Ответа не было, поэтому он отправился в спальню и нашел Минди притворившейся спящей и для большего эффекта положившей себе на голову подушку.

— Который час? — слабо простонала она.

— Пять.

— Дай мне еще часок…

— Ты мне нужна! — рявкнул Джеймс. — Прямо сейчас!

Минди вылезла из постели, подошла следом за Джеймсом к монитору и сонно уставилась на гадкие строчки.

— Типичная брехня, — определила она.

— С этим надо что-то делать, — бросил Джеймс.

— Что тут сделаешь? Такова жизнь. Остается только смириться. — Она еще раз просмотрела текст на мониторе. — Как они про тебя узнали? И откуда им известно, что мы живем в доме номер один на Пятой авеню?

— Понятия не имею, — раздраженно ответил Джеймс, начиная понимать, что виноват сам: если бы он не столкнулся с Лолой в день ее переезда, то не познакомился бы с Тайером Кором.

— Забудь об этом, — посоветовала Минди. — Эту дрянь читают всего десять тысяч человек.

— Всего десять тысяч?! — взвыл Джеймс. В тон ему подал голос мобильный телефон.

— Это что еще такое? — возмутилась Минди. Ее глаза сверлили его, лицо было бледным, почти без морщин — вот что значит упорно прятаться от солнца. — С каких пор ты получаешь эсэмэски среди ночи?

— Ты о чем? — фыркнул Джеймс. — Это, наверное, от фирмы, предоставляющей машину для поездки на телешоу.

Выпроводив Минди, Джеймс жадно проверил послание. Как он и надеялся, оно было от Лолы. «Желаю удачи! — написала она. — Я буду смотреть». В конце стоял «смайлик».

Джеймс ушел из дому в 6.15. Минди не справилась с собой и перечитала глупости про Джеймса и про себя, окончательно испортив себе настроение. Что за времена! Любой, кто повинен в попытке что-то совершить в жизни, превращается в жертву нападок в Интернете, за которые невозможно расквитаться, остается терпеть. В таком настроении она села за компьютер и стала перечислять в своем блоге все неподвластные ей проявления жизни, несущие наибольшее огорчение: неспособность забеременеть, переехать в лучшую квартиру, покончить с жизнью — гонкой к постоянно отдаляющейся, невидимой финишной прямой. Даже наметившийся успех Джеймса не сулил облегчения, а только сильнее высвечивал все эти несовершенства.

Когда в семь утра подал признаки жизни лифт, выпуская в вестибюль Пола Райса, она специально распахнула дверь и выпустила туда же Скиппи. Скиппи, как водится, зарычал на Пола. Минди, все еще пребывая в дурном расположении духа, позвала собаку не так быстро, как следовало, и Скиппи вцепился Полу в штанину с бешеной злобой, которую хотела выплеснуть, да не могла, сама Минди. Скиппи успел прогрызть в штанине дырочку, прежде чем Пол сумел его стряхнуть. Нагнувшись, Пол осмотрел повреждение, потом выпрямился и противно поцокал языком.

— Вы ответите за это по суду, — холодно пригрозил он.

— Валяйте, — сказала Минди, — сделайте одолжение. Хуже все равно уже не будет.

— Еще как будет! — пообещал Пол. — Вот увидите.

С этой угрозой Пол покинул здание. Тем временем Лола Фэбрикан встала и включила телевизор. Вскоре на экране появился Джеймс. Вероятно, благодаря гриму он выглядел неплохо. Конечно, ему не хватало раскованности, но он всегда был зажатым. Неплохо было бы немного его растормошить, подумала Лола. Он попал на телеэкран! В YouTube может залезть любой, но настоящее телевидение, тем более общенациональный канал, — это уже серьезно!

«Я вас видела, — написала Лола Джеймсу. — Вы были классным! Лола». Послание кончалось ее постоянным виртуальным девизом: «Тело смертно, дух вечен».

В телестудии рекламный агент, тощая особа с длинными светлыми волосами, смазливая и вкрадчивая, сказала Джеймсу с улыбкой:

— Все прошло отлично.

— Неужели? А я сомневался. Я еще никогда не выступал по телевидению.

— Все было хорошо, поверьте, — сказала она неубедительно. — А теперь поторопимся, иначе вы не успеете ко времени своего интервью на радиостанции Си-би-эс.

В машине Джеймс размышлял о том, станет ли он знаменитостью, будут ли его узнавать на улице после сегодняшнего телевыступления. Он не ощущал в себе перемены, водитель тоже обращал на него не больше внимания, чем раньше. Потом он проверил свою электронную почту и увидел сообщение Лолы. Хоть кто-то его ценит! Он опустил стекло — в салон ворвался сырой уличный воздух.

День, когда отец Сэма подписывал свою книгу, выдался необычно теплым, что спровоцировало в классе дискуссию о глобальном потеплении. Согласились с тем, что крайне гнусно вступать в мир, уже изуродованный родителями, где детям приходится жить под угрозой Армагеддона, грозящего гибелью всему живому. Сэм знал, что его мать чувствует себя лично повинной в этом — она учила его раскладывать мусор по категориям и выключать свет, но далеко не все взрослые походили в этом на нее. Когда он заговорил об этом с Инид, она его высмеяла и сказала, что так было всегда: в тридцатые годы существовали рационирование питания и угроза голода (а в Великую депрессию некоторые действительно голодали); в сороковых и пятидесятых годах боялись воздушных налетов, в шестидесятых и семидесятых — атомной бомбы. И при этом люди не только выживали, но и процветали, иначе население Земли не выросло бы за это время на несколько миллиардов. Сэму все это не показалось убедительным: он доказывал, что лишние миллиарды — это и есть проблема.

Шагая по Уэст-Виллиджу с друзьями, Сэм вел с ними беседу о том, что Земля и так охладилась на два процента из-за самолетов, усиливающих облачность, которая поглощает на пять процентов больше солнечного света. Он утверждал, что это научный факт и что два дня после 11 сентября 2001 года, когда прекратились авиарейсы и благодаря этому уменьшилась облачность, отмечалось повышение температуры на два градуса. Выбросы самолетов приводят к увеличению отражения света от земной поверхности, доказывал он.

На Шестой авеню они задержались у баскетбольной площадки, где шла игра. Сэм сразу забыл об изменении климата и сбросил куртку, чтобы присоединиться к играющим. Он с двухлетнего возраста играл в баскетбол на этом замусоренном, потрескавшемся асфальтовом пятачке: отец водил его сюда по утрам весной и летом и учил дриблингу и броскам. «Только матери не говори, Сэмми, — просил отец. — Она обзовет нас лодырями».

В этот раз играли жестко — возможно, из-за потепления, придавшего всем энергии. Сэм играл неудачно, получил локтем под подбородок и был больно прижат к сетке ограды, после чего махнул рукой и ушел. По пути домой он купил пончик с плавленым сыром. Дома он с увлечением занялся апгрейдингом своего интернет-сайта. От этого занятия его оторвал звонок: швейцар сообщил, что к нему пришли.

В вестибюле дома стоял изрядно помятый человек. Осмотрев Сэма с ног до головы, он спросил, дома ли родители, и когда Сэм отрицательно покачал головой, сказал:

— Ты тоже сгодишься. Расписаться сможешь?

— Конечно.

Сэм понимал, что незнакомца следовало бы выпроводить с помощью швейцара, но все произошло слишком быстро. Человек отдал ему конверт и показал, где поставить подпись. Сэм расписался, не умея противоречить взрослым. Человека сразу след простыл: он проскользнул во вращающуюся дверь. Сэм остался стоять с конвертом в руках.

Обратный адрес принадлежал адвокатской конторе на Парк-авеню. Сэм знал, что конверт открывать нельзя, но все-таки сделал это, решив сказать, что нарушил запрет случайно. В нем оказалось письмо на двух страницах. Адвокат писал от имени своего клиента, мистера Пола Райса, постоянно подвергающегося беспричинному преследованию со стороны матери Сэма. Если это немедленно не прекратится и если последствия такого поведения не будут устранены, Пол Райс и его юристы наложат на Минди судебный запрет и подадут на нее иск в соответствии с законом.

В спальне Сэм перечитал письмо, чувствуя непримиримый юношеский гнев. Мать часто выводила его из себя, однако он, как большинство мальчиков, был готов броситься на ее защиту. Она умная, безупречная, с его точки зрения — красивая; он водружал ее на пьедестал и сравнивал с ней всех девушек. И вот теперь его мать подверглась новому нападению со стороны Пола Райса. От этой мысли он рассвирепел и даже собрался что-нибудь расколотить, но, оглядевшись, не нашел ничего подходящего, поэтому просто переобулся и вышел подышать воздухом. Он совершил пробежку по Девятой улице, мимо порношопов, магазинов для любителей животных и чайных салонов. Он собирался пробежаться по Гудзон-авеню, но на причалы нельзя было попасть: вход был перегорожен красно-белыми ленточками.

— Утечка газа! — крикнул здоровяк в каске приближающемуся Сэму. — Давай в обход!

Вид аварийной машины навел Сэма на любопытную мысль, и он повернул домой. Он понял, как поквитаться с Полом Райсом за его угрожающее письмо. Все в доме испытают, конечно, неудобство, но ненадолго, зато Пол Райс со всем его компьютерным оборудованием пострадает изрядно. Возможно, даже потеряет все данные. Сэм заулыбался, представляя себе злость Пола. Можно было рассчитывать даже на выезд недруга из их дома.

В половине седьмого вечера Сэм отправился с родителями в книжный магазин «Барнс энд Ноубл» на Юнион-сквер. Туда было идти десять кварталов, и рекламный агент предложила прислать за ними машину — как сказала Минди, чтобы Джеймс никуда не подевался по пути, но Минди отвергла это предложение, заявив, что им нетрудно пройтись пешком. Напомнив забывчивым о своей недавней клятве «позеленеть», она подчеркнула, что нет никакой необходимости жечь горючее и портить воздух выхлопом, когда Создатель оснастил их превосходными приспособлениями для самостоятельного передвижения под названием «ноги». Сэм, не желая слушать родительскую болтовню, обогнал их на несколько футов и заново переживал на ходу события дня. Он не показал матери письмо от адвоката Пола Райса: он не позволит Райсу портить его родителям праздник! Сэм не удивился бы, если бы выяснилось, что цель Райса состояла именно в этом.

Семья Гуч задержалась у витрины, любуясь объявлением о творческой встрече с Джеймсом и его фотографией, сделанной в тот день, когда его подвозила Шиффер Даймонд. Джеймс остался доволен снимком: он выглядел на нем достаточно серьезным интеллектуалом, единственным обладателем некоей тайны всемирного значения. В магазине его ждали усталая женщина — рекламный агент — и еще двое сотрудников, которые повели его на пятый этаж. Там ему надлежало ждать в тесном кабинете, пока принесут коробки с книгами, которые он станет подписывать. Джеймс вооружился ручкой Sharpie и замер над титульной страницей со своим именем: Джеймс Гуч. Он отдавал себе отчет, что в его жизни наступил исторический момент, и хотел запомнить свои чувства.

Но эти чувства его не очень устраивали: он не ждал, что испытает легкое разочарование. Он уже прошел через восторг, страх, но чаще не чувствовал вообще ничего…

— Что с тобой? — прикрикнула на него Минди. Он вздрогнул и быстро надписал первую книгу.

В пять минут седьмого пришел Редмон Ричардли. Он поздравил Джеймса и повел его выступать. Виновника торжества поразил размер аудитории. Все раскладные стулья были заняты, проходы тоже оказались заполнены любопытствующими. Такого не ожидал даже Редмон.

— Человек пятьсот! — прошептал он, хлопнув Джеймса по плечу. — Молодец!

Джеймс неуклюже забрался на кафедру. Собравшиеся казались ему единым организмом — огромным, требовательным, полным нетерпения. Он опять перестал понимать, как все это произошло. Как все эти люди о нем узнали? И чего они от него хотят?

Он открыл свою книгу на заранее выбранной странице. У него дрожали руки. Глядя на слова, которые он выдавливал из себя столько лет, он заставил себя сосредоточиться. Открыл рот, молясь, чтобы ему удалось пережить это испытание, и начал читать вслух.

В тот же вечер Аннализа Райс встретила своего мужа у дверей, соблазнительно облаченная в короткий греческий хитон, с тщательно продуманной прической и гримом, выглядевшими так, словно она не приложила к ним никаких усилий. Вид получился немного взъерошенный и чрезвычайно сексуальный, но Пол не обратил на это никакого внимания.

— Извини, — пробормотал он и сразу поспешил наверх, к себе в кабинет, возиться с компьютером и любоваться рыбками.

Аннализа со вздохом направилась в кухню, где домработница Мария священнодействовала с приправами, и щедро плеснула себе виски. Со стаканом в руке она заглянула в кабинет мужа.

— Ты собираешься, Пол? — спросила она. — Конни сказала, что ужин начинается в восемь часов. Уже восемь.

— Это мой ужин, — откликнулся Пол. — Когда начнем, тогда и начнем.

Он спустился вниз, чтобы сменить костюм. Аннализа ушла к себе в кабинет и стала разглядывать в окно монумент в парке на Вашингтон-сквер. Парк на целый год огородили цепью. Жители Гринвич-Виллиджа годами требовали переноса фонтана, чтобы он гармонировал с монументом, и наконец добились победы. Делая глоток за глотком, Аннализа думала о том, как приятно уделять внимание мелочам. Потом вспомнила о времени и пошла в спальню, торопить Пола.

— Чего тебе неймется? — одернул ее Пол. Она покачала головой и, в очередной раз убедившись, как непросто добиться взаимопонимания с мужем, решила подождать его в машине.

На Юнион-сквер Джеймс продолжал подписывать книги. К восьми вечера триста человек вытянулись в очередь, каждый с его книгой в руках, и он считал необходимым поговорить с каждым. Процедура грозила занять часа три. Минди отправила Сэма домой, делать уроки. На Пятой авеню Сэм увидел Аннализу, садившуюся на заднее сиденье зеленого «бентли». Шагая мимо машины, Сэм испытал сильное разочарование и обиду. Он так часто помогал ей с интернет-сайтом, что был к ней неравнодушен. Он воображал ее принцессой, девицей, оказавшейся в беде. Но когда он увидел ее в шикарном автомобиле, за рулем которого восседал водитель в фуражке, его иллюзия рассеялась. Вовсе она не бедствует, подумал он с горечью, она просто еще одна богатая леди с кучей привилегий, жена богатого кретина. С этими мыслями он вошел в дом.

Дома он полез в холодильник. Его мучил лютый голод — в последнее время ему постоянно хотелось есть. Родителям было невдомек, насколько растущий организм нуждается в пище, поэтому в холодильнике он нашел только две коробки с нарезанными фруктами, остатки острого индийского блюда и немного соевого молока. Сэмми стал пить молоко прямо из пакета и оставил совсем немного, чтобы матери было с чем выпить утром кофе. Он понял, что хочет настоящего мяса, и решил отправиться в ресторан на Девятой улице, утолить голод бифштексом у стойки.

Выходя из дома, он чуть не налетел сзади на Пола Райса, направлявшегося к «бентли». У Сэма учащенно забилось сердце, он вспомнил свой коварный замысел. Он еще не решил, когда его осуществить. Видя, как Пол залезает в машину, он сказал себе, что напакостит этим же вечером, пока Райсов не будет дома. Проходя мимо «бентли», он помахал Аннализе, та в ответ тоже помахала рукой и улыбнулась.

— Сэм Гуч — очень милый мальчик, — сказала Аннализа Полу.

— Зато мамаша у него дрянь, — сказал Пол.

— Ты бы заканчивал свою войну с Минди Гуч!

— Уже закончил.

— Вот и хорошо, — сказала Аннализа.

— Минди Гуч и ее дурацкая собака мне осточертели.

— Собака? — удивилась Аннализа.

— Сегодня я велел адвокату отправить ей письмо. Хочу выгнать эту женщину, эту шавку, всю эту семейку из моего дома.

Даже для Пола это было чересчур. Аннализа прыснула:

— Твой дом, Пол?

— Совершенно верно, — ответствовал Пол, глядя поверх фуражки водителя. — Сегодня состоялась сделка с китайцами. Пройдет пара недель, и я смогу купить все квартиры в этом доме.

Аннализа ахнула:

— Почему ты мне не сказал?

— Говорю сейчас.

— Когда это произошло?

Пол посмотрел на часы:

— Минут сорок назад.

Аннализа запрокинула голову:

— Я поражена, Пол. Что же из этого следует?

— Идея моя, но провернули мы все вместе с Сэнди. Мы продали один из моих программных алгоритмов китайскому правительству в обмен на долю их фондового рынка.

— Разве такое возможно?

— Еще как! Я же сделал это. — И он без малейшей паузы обратился к водителю: — Планы меняются. Мы едем на вертолетную площадку в Уэст-Энде. — Он повернулся к жене и похлопал ее по бедру. — Я подумал, что нам лучше устроить праздничный ужин в Лодже. Знаю, тебе всегда хотелось там побывать.

— О, Пол!

Пол говорил о шикарном курорте в Адирондакских горах, по слухам, там было необычайно красиво. Аннализа читала про него несколько лет назад и говорила Полу, что мечтает отметить там их годовщину. Раньше это место стоимостью три тысячи долларов за ночь было слишком дорогим даже для них. Но Пол не забыл про ее мечту. Она заулыбалась и покачала головой. В последние месяцы Пол заставлял ее порой огорчаться, но все это пустяки. Пол остался Полом, он был чудесен в своей неподражаемой, невообразимой манере. Конни Брюэр не ошиблась: Аннализа любила мужа.

Сейчас он достал из кармана брюк черную бархатную коробочку. В ней лежал большой желтый бриллиант в окружении розовых камней — красивый, радующий глаз, такой непременно понравился бы Конни Брюэр. Аннализа надела кольцо на средний палец правой руки.

— Нравится? — спросил Пол. — Сэнди сказал, что у Конни есть похожий. Я подумал, тебе тоже может захотеться.

— Ах, Пол… — Она погладила его по голове. — Это такая прелесть! Я уже его обожаю.

Тем временем Сэм порылся в ящике с нижним бельем матери, нашел старые кожаные перчатки и засунул их за пояс своих джинсов. В ящике с инструментами, выуженном из битком набитого одежного шкафа, он отобрал маленькую отвертку, плоскогубцы, острый резак, кусачки для проволоки и моток изоляционной ленты. Все это он распихал по карманам и удостоверился, что пола длинной рубашки не позволяет разглядеть, что он при оружии. Поднявшись в лифте на этаж Филиппа и Инид, он прокрался по холлу и забрался по лесенке на первый этаж пентхауса.

Он оказался в маленьком коридоре перед служебным входом, где находился, как он знал, стальной щиток. Сэм натянул мамины перчатки, вооружился отверткой, отвинтил винты и снял щиток, закрывавший нишу с кабелями. У каждой квартиры был свой блок. Обычно на одну квартиру приходилось по два кабеля, и только для этажа Райсов, напичканного аппаратурой Пола, Сэм насчитал целых шесть. Он вытянул их из отверстия и разрезал белую оплетку, после чего соединил вперемешку разные провода, прижав соединения плоскогубцами. Все это он замотал изоляцией, потом задвинул провода обратно в стену. Он не мог заранее сказать, что теперь произойдет, но точно знал — переполох выйдет что надо.

Глава 16

Пол Райс, самая ранняя птаха, должен был первым вкусить всю прелесть «катастрофы Интернета», как это потом нарекли жильцы дома номер один. Но вышло так, что первой жертвой пал Джеймс Гуч. После триумфальных чтений накануне вечером («Продано четыреста двадцать экземпляров книги, а это практически рекорд!» — радовался Редмон) Джеймс должен был вылететь в Бостон из аэропорта Ла-Гуардиа первым рейсом, в шесть часов утра; дальнейшее его турне включало Филадельфию, Вашингтон, Сент-Луис, Чикаго, Кливленд, Хьюстон, Даллас, Сиэтл, Сан-Франциско и Лос-Анджелес. Его отсутствие должно было продлиться две недели. Поэтому ему пришлось встать в три часа ночи, чтобы успеть собраться. Собирался Джеймс шумно, с нервами. Неудивительно, что Минди тоже проснулась. В обычной ситуации она бы не пощадила того, кто помешал ее сну — ценнейшему достоянию современного человека, но в этот раз проявила понимание. Вчера вечером она была горда Джеймсом. Оказалось, что она не зря столько лет поддерживала мужа, хотя уже готова была смириться с тщетностью всех своих усилий. Она уже представляла огромные деньги, хлынувшие к ним рекой. Если книга принесет миллион, они смогут отдать Сэма в любой университет — хоть в Гарвард, хоть в английский Кембридж, что еще престижнее. Два миллиона — это, кроме университета для Сэма, собственный автомобиль с гаражом и выплата закладной за квартиру. Три миллиона — все это плюс маленький домик в Монтауке, Амагансетте или в округе Личфилд в Коннектикуте. Дальше этого воображение Минди уже не заходило. Она так привыкла к жизни в относительной нужде, что уже мало чего хотела.

— Зубную пасту взял? — спросила она, заглядывая в ванную к Джеймсу. — А расческу? Не забудь зубную нить.

— Уверен, в Бостоне есть аптеки, — огрызнулся Джеймс.

Минди опустила крышку на унитазе и села, наблюдая, как он роется в аптечке.

— Не хочу, чтобы ты беспокоился из-за мелочей, — объяснила она. — Тебе нужно будет полностью сосредоточиться на чтениях и на интервью.

— Минди, ты меня нервируешь, — не выдержал Джеймс, клавший в сумку Ziploc упаковку аспирина. — Тебе нечем заняться?

— В три часа ночи?

— Тогда свари мне кофе.

— Конечно!

И Минди поспешила в кухню. Сейчас Джеймс вызывал у нее сентиментальное чувство. За четырнадцать лет брака они ни разу не провели врозь больше трех ночей подряд, а теперь он уезжал на целых две недели! Будет ли она по нему скучать? Вдруг без него у нее все будет валиться из рук? Она одернула себя: что за глупости! Она взрослая женщина, почти все делающая сама. Ну, не совсем все: Джеймс уделял много времени Сэму. Как ей ни нравилось на него жаловаться, Джеймс был не так уж плох. Особенно теперь, когда он начал наконец зарабатывать деньги.

— Сейчас принесу тебе носки, — сказала Минди, подавая Джеймсу чашку с кофе. — Ты будешь по мне скучать? — Она задала этот вопрос, засовывая ему в чемодан несколько пар шерстяных носок, вся в мыслях о том, сколько пар ему понадобится на две недели.

— Я и сам могу, — пробормотал Джеймс, смущенный вниманием к себе. Минди нашла на одном носке дырочку и просунула в нее палец.

— У тебя дырявые носки, — сообщила она.

— Подумаешь! Мои носки никто не увидит.

— Так ты будешь по мне скучать?

— Не знаю, — честно признался Джеймс. — Может, буду, а может, и нет. Вдруг мне будет некогда?

В приступе предотъездной паники он выскочил из дому в четверть пятого. Минди собиралась снова уснуть, но от натянутых нервов ей оказалось не до сна. Почему бы не проверить рейтинг Джеймса на сайте Amazon? Компьютер заработал, но соединения с Интернетом не было. Странно! Она проверила провода, несколько раз включала и выключала компьютер. Браузер был ни при чем.

Пол Райс тоже был уже на ногах. Ровно в пять часов утра он намеревался запустить свой алгоритм на китайский фондовый рынок. Поэтому уже в половине пятого он сидел за рабочим столом, приготовив чашку кофе с молоком и находясь в полной готовности. По привычке он взял из серебряного стаканчика карандаш и проверил острие грифеля. После этого он включил компьютер.

Монитор зажегся привычным успокоительным светом — зеленым, цветом денег. Пол занес пальцы над клавиатурой, но… Ничего! Пол удивленно вскинул голову. При включении компьютера автоматически включались спутниковая система и Интернет. Он кликнул по иконке Интернета. Экран опустел. Он нашел ключ, отпер дверь у себя за спиной и осмотрел пирамиду жестких дисков. Питание было в порядке, но лампочки обмена сигналами не загорались. После секундного колебания он бросился вниз, в кабинет Аннализы, чтобы попробовать зайти в Сеть через ее компьютер, который он называл в шутку приспособлением из каменного века, но и здесь потерпел неудачу.

— Что за черт! — крикнул он.

За дверью, в главной спальне, Аннализа повернулась на другой бок и проснулась. На праздничном ужине накануне вечером Райсы и Брюэры выпили редких вин на пять тысяч долларов и прилетели на вертолете обратно в город только в два часа ночи. Голова у нее была как свинцовая. Она надеялась, что слышала возглас Пола во сне. Но нет!

— Ну и чертовщина! — крикнул он опять. Он был уже рядом, натягивал вчерашние брюки. Аннализа села в кровати.

— Пол?..

— Нет Интернета, будь я проклят!

— А я подумала… — пролепетала Аннализа, смешно жестикулируя спросонья.

— Где машина? Мне нужна эта долбаная машина!

— Машина в гараже. Но он, наверное, заперт.

Пол застегивал пуговицы на рубашке, пытаясь одновременно надеть туфли.

— Именно поэтому я хотел иметь парковочное место во внутреннем дворе! — крикнул он. — Именно для такого экстренного случая.

— Что случилось? — спросила Аннализа, спрыгивая с кровати.

— Не работает Интернет. Это значит, что мне крышка. Крышка всей долбаной китайской сделке. — И он выбежал из спальни.

— Пол? — Она бросилась за ним, свесилась с перил. — Что я могу сделать, Пол?

Но он уже вызывал в холле лифт. Кабина поехала к нему с первого этажа. Он посмотрел на часы, решил, что времени на ожидание нет, и побежал вниз по лестнице. Он вывалился в вестибюль и разбудил ночного портье, дремавшего в своем кресле.

— Мне нужно такси! — крикнул Пол задыхаясь. — Такси, мать твою!

И он выбежал на пустую улицу, размахивая руками.

Такси не было, пришлось трусить вверх по Пятой авеню. На Двенадцатой улице он наконец увидел такси и шлепнулся на сиденье.

— Угол Парк-авеню и Пятьдесят третьей улицы! — рявкнул он. — Давай, давай!

— На красный я не могу, сэр, — возразил таксист, разворачиваясь.

— Заткнись и поезжай! — взвизгнул Пол.

По дороге в Мидтаун он несколько раз умирал. Кто мог подумать, что по Нью-Йорку нелегко проехать даже до пяти утра? Он опустил стекло, просунул в окно голову и бранился на других водителей, разгоняя их мощными взмахами руки. В 4.53 такси подвезло его к зданию офиса.

Здание было заперто, пришлось целую минуту надрываться и лупить ногой в дверь, чтобы поднять дежурного. Еще две минуты ушло на путь наверх и на открывание стеклянной двери «Брюэр секьюритис» при помощи магнитной карточки. Несколько секунд на пробежку по коридору до своего кабинета. У своего компьютера он был в пять часов одну минуту сорок три секунды. Пальцы забарабанили по клавишам. Когда он закончил, часы показывали пять часов одну минуту пятьдесят шесть секунд. Он рухнул в кресло, откинулся, закрыл лицо ладонями. Опоздание в две минуты стоило ему двадцать шесть миллионов долларов.

У себя в доме номер один Минди Гуч выглянула из двери.

— Роберто, — обратилась она к швейцару, — куда-то подевался Интернет.

— Ничего не знаю, спросите своего сына, Сэма, — ответил швейцар.

В половине седьмого она разбудила Сэма.

— Куда-то подевался Интернет.

Сэм улыбнулся и зевнул.

— Скорее всего это из-за Пола Райса. У него там, наверху, столько аппаратуры! Она могла выбить Сеть во всем здании.

— Ненавижу этого типа! — прошипела Минди.

— Я тоже, — поддакнул ей Сэм.

Несколькими этажами выше пыталась зайти в Сеть Инид Мерль. Ей нужно было прочитать колонку, составленную с утра пораньше ее штатным колумнистом, чтобы украсить текст своим фирменным пафосом. Но компьютер барахлил, поэтому Инид, торопясь закончить работу до восьми часов, чтобы она появилась в Сети, а потом вошла в дневной выпуск газеты, позвонила Сэму. Сэм и Минди явились на зов уже через несколько минут. Минди осталась во фланелевой пижаме, только натянула сверху джинсы.

— Компьютеры не работают ни у кого, — сообщила она. — Сэм говорит, что это из-за Пола Райса.

— При чем тут он? — спросила Инид.

— Похоже, — ответила Минди, косясь на сына, — он нагромоздил там у себя слишком много мощной и, вероятно, незаконной компьютерной техники. Весь бальный зал миссис Хотон занял! — Видя, что Инид все еще сомневается, Минди добавила: — Сэм видел это собственными глазами, когда приходил помочь Аннализе Райс с ее компьютером.

Сама Аннализа взволнованно расхаживала по гостиной с сотовым телефоном в кулаке, когда вошла Мария.

— К вам пришли, — доложила Мария.

— Полиция?

— Нет, люди снизу.

Аннализа приоткрыла дверь на несколько дюймов.

— Да? — сказала она нетерпеливо.

Минди Гуч, не позаботившаяся убрать из-под глаз остатки вчерашней туши, попыталась протиснуться внутрь.

— Не работает Интернет. Мы считаем, что источник проблемы находится в вашей квартире.

— У нас тоже вырубилось! — выпалила Аннализа.

— Нам можно войти? — спросила Инид.

— Нет, нельзя, — ответила Аннализа. — Сюда уже едет полиция. Ничего нельзя трогать.

— Полиция? — ахнула Минди.

— Она самая. Это акт вредительства. Отправляйтесь по своим квартирам и ждите. — Она захлопнула дверь.

Инид повернулась к Сэму:

— Сэм?

Сэм посмотрел на свою мать. Та покровительственно погладила сына по голове.

— Сэм не в курсе дела, — проговорила Минди твердо. — Райсы — параноики, это всем известно.

— Что происходит в этом доме? — спросила Инид.

И все разошлись по своим квартирам.

У себя в гостиной Аннализа сложила руки на груди, покачала головой и опять зашагала взад-вперед. Раз Интернета лишился сразу весь дом, значит, Пол ошибается. Он позвонил ей в половине шестого утра и стал кричать о том, что потерял чертову уйму денег, утверждать, что кто-то пронюхал про сделку с китайцами и специально вывел из строя его домашние компьютеры. Это он настоял, чтобы она вызвала полицию, она так и поступила, но ее подняли на смех и посоветовали позвонить провайдеру, «Тайм Уорнер». Пришлось минут десять умолять, прежде чем ей пообещали прислать ремонтника во второй половине дня. Пол запретил ей кого-либо впускать в квартиру, прежде чем полиция снимет отпечатки пальцев и выполнит все прочие следственные действия.

У себя дома Минди достала из морозильника вафли.

— Сэм! — позвала она. — Ты будешь завтракать?

Сэм появился в дверном проеме с рюкзаком на спине.

— Я не хочу есть, — сказал он.

Минди положила одну вафлю в тостер.

— Как интересно! — сказала она.

— Что? — тревожно спросил Сэм.

— Эти Райсы. Полицию они вызвали — из-за какого-то сбоя Интернета! — Тостер выплюнул вафлю, она положила ее на блюдце, намазала маслом и дала Сэму. — С этими приезжими вечно так! Они не понимают, что в Нью-Йорке может произойти все, что угодно.

Сэмми молча кивнул. У него было сухо во рту.

— Когда ты вернешься из школы? — спросила Минди.

— Наверное, как обычно, — промямлил Сэм, глядя на вафлю.

Минди отрезала кусок от вафли, предназначавшейся Сэму, и отправила себе в рот, потом вытерла тыльной стороной ладони масло со рта.

— Когда бы ты ни вернулся домой, я буду здесь, — сказала она. — Хочу взять отгул. Я глава домового комитета, кому, кроме меня, разбираться с этой ситуацией?

В трех кварталах оттуда, в доме Билли Личфилда, с Интернетом все было в порядке. Проведя бессонную, тревожную ночь, Билли усердно проверял блоги, посвященные искусству, сайт The New York Times и всех мыслимых газет на предмет упоминания креста Марии Кровавой. Упоминаний не было, зато нельзя было пройти мимо сообщений во всех финансовых разделах о сделке Сэнди Брюэра с китайским правительством, ценой которой была доля на китайском фондовом рынке, и бурной реакции на нее. В редакционных статьях двух крупных газет подвергалась сомнению нравственность таких совместных действий богатых персонажей финансового мира и высказывалось подозрение, что из этого может вырасти некое сверхправительство, влияющее на политику других стран. Это явно противоправно, но законов, позволяющих противостоять этому, пока не придумали…

В сетевых дневниках упоминался не только Сэнди Брюэр. Нашлось там место и Джеймсу Гучу. Кто-то снял его сотовым телефоном на творческой встрече в магазине «Барнс энд Ноубл» и разместил видеозапись в Snarker и YouTube, и теперь все, кому не лень, критиковали прическу Джеймса, его очки, манеру говорить. Его обзывали «говорящим овощем», «очкастым огурцом». Бедный Джеймс, подумал Билли. Такой смирный, скромный человек! Непонятно, почему он превратился в центр отрицательного внимания. Наверное, дело в его успехе. Успех — это подобие преступления, решил Билли.

Манхэттен, Мидтаун, несколько минут спустя. Сэнди Брюэр, опухший, в дурном настроении после злоупотребления спиртным накануне вечером, заходит в офис «Брюэр секьюритис», берет с кресла мягкий баскетбольный мяч, идет с ним в кабинет Пола Райса и бросает мяч Полу в голову. Пол подскакивает на месте.

— Ты сдурел, Райс? Совсем не в себе? — заорал Сэнди. — Двадцать шесть миллионов баксов! — С багровым от злости лицом он навис над столом Пола. — Лучше верни эти деньги, иначе ты уволен!

* * *

Поскольку Филипп находился в Лос-Анджелесе, Тайер Кор неплохо проводил время в его апартаментах, попивая его кофе и красное вино и время от времени занимаясь сексом с его подружкой. Тайер был слишком большим эгоистом, чтобы добиваться как любовник высоких показателей, но порой, когда Лола была не против, он соизволял предаваться с ней этому занятию. Она заставляла его пользоваться презервативом, иногда даже двумя, поскольку не доверяла ему, отчего секс доставлял меньше удовольствия. Зато это компенсировалось восторгом от того, что все происходило в постели Филиппа.

— Знаешь, ты не любишь Филиппа, — произносил потом Тайер.

— Нет, люблю, — возражала Лола.

— Врешь! — настаивал Тайер. — Разве влюбленная женщина станет заниматься сексом с другим в постели любимого?

— У нас с тобой не секс, — отвечала на это Лола, — просто мне скучно.

— Большое спасибо.

— Ты же не ждешь, что я в тебя влюблюсь? — спрашивала его она, кривясь так, будто съела какую-то гадость.

— Я постоянно вижу, как в квартиру заходит какой-то молодой человек. Кто это? — спросила однажды Лолу Инид. Она заглянула попросить взаймы картридж для принтера. Вечно она «занимала» у Филиппа что-нибудь в этом роде, и Лола не переставала удивляться, почему бы ей не отправиться за всем этим в «Стэплс», как делают остальные люди.

— Знаете, такие вещи можно заказывать на дом прямо по Интернету, — сообщила ей Лола на этот раз, сложив руки на груди.

— Знаю, милочка, но так гораздо интереснее, — призналась Инид, роясь в ящиках Филиппа. — Вы не ответили на мой вопрос насчет молодого человека.

— Мало ли… — небрежно сказала Лола. — Какой он из себя?

— Высокий, очень привлекательный, волосы светлые, рыжеватые, выражение лица пренебрежительное.

— А, этот! — Лола кивнула. — Это Тайер Кор, мой приятель.

— Я так и подумала, — кивнула Инид. — Иначе трудно представить, зачем ему проводить столько времени в квартире Филиппа. Кто он, чем занимается?

— Он ведет колонку сплетен, совсем как вы.

— Где?

— На сайте Snarker, — сказала Лола нехотя. — Он собирается стать прозаиком. Может, когда-нибудь возглавит телеканал. У него ума палата. Все говорят: чем бы он ни занялся, его ждет успех.

— Тогда понятно. — Инид нашла картридж и выпрямилась. — Теперь я точно знаю, кто это. Знаете, Лола… — Она замялась. — Меня немного тревожит правильность ваших суждений о людях. Напрасно вы пускаете человека такого сорта в квартиру Филиппа. Не уверена даже, что такого можно пускать к нам в дом.

— Он мой друг! — возмутилась Лола. — Разве мне нельзя иметь друзей?

— Не хочу вмешиваться не в свое дело, — вежливо сказала Инид. — Просто решила дать вам хороший совет.

— Благодарю вас, — ответила Лола многозначительным тоном и проводила пожилую даму к двери. После ее ухода вышла на цыпочках в коридор и исследовала глазок в двери соседки. Вдруг та и сейчас к нему прильнула? Много ли разглядит старуха в такую дырочку? Выходило, что много, даже слишком. Возвращаясь в квартиру Филиппа — ее и Филиппа, мысленно поправилась Лола, — она сочиняла версию, объяснявшую визиты Тайера. Помощь Филиппу в предсценарных исследованиях? Или это она помогает Тайеру, задумавшему роман? То и другое звучало вполне невинно. Видеть происходящее в квартире Инид не могла, так откуда ей знать, чем Лола с Тайером занимаются?

Лола не собиралась далеко заходить в своей связи с Тайером Кором. Она знала, как это опасно, но именно опасность ее и волновала. К тому же неопределенность отношений с Филиппом служила оправданием ее поведения: она говорила себе, что нуждается в запасном варианте на случай, если с Филиппом ничего не выгорит. Да, на роль утешительного приза Тайер Кор не очень годился, зато он многих знал и часто хвастался ценными связями.

Впрочем, через несколько дней Филипп должен был вернуться, и Лола предупредила Тайера, что они вот-вот расстанутся. Тайеру это не понравилось — не потому, что он боялся заскучать без Лолы, просто ему нравилось болтаться в доме номер один. Здесь его устраивало буквально все, даже просто входя в это здание на Пятой авеню, он чувствовал себя сверхчеловеком. Прежде чем войти, он часто оглядывался — вдруг кто-нибудь его видит? — и наслаждался каждой секундой. Швейцаров он миновал, небрежно взмахивая рукой со словами: «Наверх, к Филиппу Окленду». Швейцары смотрели на него с подозрением — и он догадывался, что вызывает у них неодобрение, даже неприязнь, — но останавливать его они не смели.

В это утро Тайер, явившись в квартиру Филиппа, предложил Лоле открыть какой-нибудь порносайт. Лола ела картофельные чипсы, громко хрустя, — ради самого хруста, подумалось Тайеру.

— Не получится! — отрезала она.

— Почему? Ты что, ханжа?

— Нет. Интернет накрылся. Все этот Пол Райс! По крайней мере все так говорят. Инид утверждает, что они попытаются его выселить. Не знаю, получится ли, но теперь весь дом его ненавидит.

— Пол Райс? — небрежно переспросил Тайер. — Тот самый? Муж Аннализы, гламурной шлюшки?

Лола пожала плечами:

— У них денег куры не клюют. Она разъезжает на «бентли», а шмотки ей присылают прямо из модных салонов. Ненавижу ее!

— А я ненавижу их обоих, — высказался Тайер с улыбочкой.

Решив не медлить, Минди и Инид объявили внеочередное собрание домового комитета. Направляясь вниз, к Минди, Инид задержалась у двери Филиппа. До нее донеслись голоса — Лолы и, наверное, этого типа по имени Тайер Кор. То ли девица решила не прислушиваться к ее словам, то ли она просто дурочка. Инид постучала в дверь.

Голоса сразу стихли. Инид постучалась снова.

— Лола! — позвала она. — Это я, мне надо с вами поговорить.

Она услышала шушуканье, потом дверь открылась.

— Здравствуйте, Инид! — пропела Лола, изображая радость.

Инид протиснулась мимо нее и увидела Тайера Кора — тот чинно сидел на диване со сценарием в руках.

— Хэлло! — поприветствовала она его. — Вы кто?

Тайер мигом преобразился в пай-мальчика — образ, с которым он старался расстаться последние пять лет. Он встал и приветливо протянул руку:

— Тайер Кор, мэм.

— Инид Мерль, тетка Филиппа, — сухо представилась пожилая дама.

— Надо же, Лола не говорила мне, что вы приходитесь Филиппу тетей.

— Вы друг Филиппа?

— Да, его и Лолы. Мы с Лолой обсуждали мой сценарий. Я надеюсь получить от Филиппа ценные советы. Но, вижу, у вас с Лолой свой разговор. — Тайер кротко переводил взор с Инид на Лолу и обратно. — Пожалуй, я пойду. — И он схватил свою куртку.

— Сценарий не забудьте! — напомнила ему Инид.

— Конечно, — сказал Тайер и переглянулся с Лолой. Та натянуто улыбнулась. Тайер прихватил сценарий и вышел в коридор, сопровождаемый Инид.

Вниз они ехали молча. Тайера это устраивало. В голове у него буквально теснились мысли, и ему не хотелось потерять их нить. За истекшие полчаса он набрал материала сразу для нескольких записей в блоге. Дом номер один оказался очагом интриг, и Тайер надеялся накропать целый сериал про события в этом гадюшнике. Называться это будет «Кооператив». Или, скажем, «Из жизни богатых и привилегированных».

— До свидания! — твердо сказала ему Инид под звук открывающихся дверей лифта. Тайер кивнул ей и исчез. Для энергичного нападения на жильцов дома номер один ему требовалось одно — постоянное поступление сведений. Он посмотрел на унесенные из квартиры бумаги и ухмыльнулся. Это был первый вариант сценария Филиппа Окленда, рабочее название — «Мария Кровавая». Филипп будет рвать и метать, если обнаружит, что Лола выпустила из дома его незаконченный сценарий. Ничего, утечки не произойдет, пока она остается хорошей и послушной девочкой. Теперь, решил Тайер, не он будет навещать ее, а она его: пусть держит его в курсе развития событий в доме. Когда устанет рассказывать, может сделать ему минет.

Инид позвонила в дверь Минди. Дверь открыл Сэм. Он решил не идти в школу, сказавшись больным. Мальчик привел Инид в крохотную гостиную, где троица — весь домовой комитет — повела яростный спор о Поле Райсе.

— Разве мы не можем заставить его пустить в квартиру людей из «Тайм Уорнер»?

— Конечно, можем! Монтеры есть монтеры. К тому же он наносит ущерб другим жильцам. Если откажется, надо будет обратиться к юристу, обслуживающему здание.

— Пытался кто-нибудь с ним поговорить?

— Все пытались! — заявила Инид. — С ним невозможно иметь дело!

— А его жена? Может, кто-нибудь обратится к ней?

— Попытаюсь еще раз, — вызвалась Инид.

За стенкой Сэм Гуч, лежавший в постели, делал вид, что читает мамин New Yorker. Он оставил дверь приоткрытой, чтобы ничего не упустить из разговора. Он смотрел в потолок и был исключительно доволен собой. Да, его поступок всполошил весь дом, он до смерти боялся, что его разоблачат, но ради того, чтобы поквитаться с Полом Райсом, он был на все готов. Сэм полагал, что теперь этот человек перестанет донимать всех, особенно его маму. Сам он ничего Полу не скажет, но, столкнувшись с ним в вестибюле дома, так на него взглянет, что тот сразу сообразит, чьих это рук дело. А доказать, надо надеяться, ни за что не сумеет!

Через несколько минут Инид постучала в дверь Райсов. Домработница Мария чуть приоткрыла дверь и сказала в щель:

— Никаких посетителей.

Инид сунула в щель палец.

— Не глупите. Мне нужна миссис Райс.

— Инид? — раздался голос Аннализы. Она вышла в холл и прикрыла за собой дверь. — Мы не виноваты.

— Конечно, нет.

— Причина в том, что Пола все ненавидят.

— Кооператив — все равно что частный клуб, — стала объяснять Инид. — Особенно в таком доме, как наш. Вам не обязательно восторгаться жильцами, но ладить приходится со всеми, иначе не избежать полного крушения. Сначала до посторонних доходит информация, что жить тут не так уж хорошо, потом валится цена на квартиры. А это, дорогая моя, никому не нравится.

Аннализа стояла, не поднимая глаз. Инид продолжала:

— Таков неписаный кодекс поведения. Мы не можем допустить, чтобы одни соседи оскорбляли других. Да, дом номер один — шикарное здание. Но одновременно это — жилище многих людей, их святилище. Если святилище становится небезопасным, люди начинают испытывать гнев. Мне страшно за вас с Полом, я боюсь того, что может случиться, если вы не впустите к себе монтера из «Тайм Уорнер».

— Он уже здесь, — сообщила Аннализа тихо.

— Вот как! — поразилась Инид.

— Его впустили через служебный вход. Полагаю, вы захотите с ним поговорить.

— Не откажусь, — кивнула Инид.

Она последовала за Аннализой к двери, ведшей к лестнице. Монтер держал в кулаке пучок кабелей.

— Их перерезали, — бросил он хмуро.

— Привет, Роберто! — Филипп Окленд вошел в дом номер один по Пятой авеню с чемоданом. — Как дела?

— Тут такое творилось! — Роберто рассмеялся. — Вы многое пропустили.

— Неужели? Что именно?

— Крупный скандал. С миллиардером, Полом Райсом Но ваша тетушка все уладила.

— Конечно, — сказал Филипп уже от двери лифта. — Как всегда.

— Как потом оказалось, кто-то перерезал кабели, идущие в апартаменты миллиардера. Кто это натворил, никто не знает. Потом Райс вызвал полицию. Сцена между Минди Гуч и Полом Райсом. Ох, и ненавидят они друг друга! Теперь Райс заставляет кооператив установить видеокамеры на лестницах, а миссис Гуч ничего не может с этим поделать. Ну и бесновалась она! Миссис Райс теперь ни с кем не разговаривает. Когда она спускается, домработница нам звонит, мы подзываем водителя с машиной к самому подъезду. Правда, на них никто не держит зла, ведь кабели-то кто-то перерезал, да и Пол Райс дал швейцарам по тысяче баксов, чтобы охраняли его жену. Теперь любой, кто входит в здание, даже посыльный из химчистки, должен регистрироваться и показывать удостоверение личности. Тюрьма, да и только! Некоторые думают, что во всем виноват приятель вашей подружки.

— Что?! — Филипп, жавший на кнопку лифта, резко опустил руку.

— Этот лифт торопиться не умеет! — засмеялся Роберто.

В кабине лифта Филипп от волнения трижды давил на кнопку тринадцатого этажа. Что за ерунда здесь творится?

В Лос-Анджелесе он без продыху трудился над исправленной версией сценария сериала «Подружки невесты встречаются вновь». Первые дни он о Лоле даже не вспоминал. Она звонила ему раз десять, но он не отвечал на звонки. На третий вечер в Лос-Анджелесе он попытался с ней связаться, полагая, что застанет ее еще у матери. Но там ее не оказалось. Она уже была в Нью-Йорке, в его квартире.

— Лола, мы должны это обсудить, — сказал он.

— Я уже переехала. Думала, это предусмотрено планом. Я распаковала все свои вещи. Они заняли только угол в стенном шкафу в спальне. Кое-что из твоей одежды я спрятала в хранилище в подвале. Надеюсь, ты не возражаешь? — спросила она, словно вдруг сообразила, что он может запротестовать.

— Это не самая блестящая идея, Лола.

— Почему? Ты предложил мне к тебе переехать. Помнишь, на Мастике? Если теперь ты говоришь, что больше меня не любишь… — И она заплакала.

Ее слезы разжалобили Филиппа.

— Этого я не говорил. Ты мне небезразлична, Лола. Просто…

— То ты утверждаешь, что я тебе небезразлична, то не хочешь, чтобы я была рядом. Хорошо, я уйду. Стану жить на улице.

— Тебе не обязательно жить на улице, Лола.

— Мне двадцать два года. — Она всхлипнула. — Ты меня соблазнил, заставил в тебя влюбиться. А теперь губишь мою жизнь.

— Прекрати, Лола. Все образуется.

— Так ты меня любишь?

— Обсудим это, когда я вернусь, — уступил он.

— Знаю, ты еще не готов это сказать, — защебетала она, — но ты это скажешь. Пока идет период притирки. Да, чуть не забыла: твоя подружка Шиффер Даймонд встречается с неким Дереком Браммингером. Об этом писала Post. Потом, я сама видела, как они утром выходят из дома. Он не очень хорош: старый, плохая кожа. Казалась бы, кинозвезда могла бы найти себе кого-нибудь получше. Но видно, не может. Вообще-то она сама уже не молода.

Филипп некоторое время молчал.

— Алло, алло! — окликнула его Лола. — Ты меня слышишь?

Значит, она вернулась к Браммингеру, думал Филипп. Сначала сказала ему избавиться от Лолы, а потом… Почему он решил, что она изменилась?

Сейчас, едва войдя в квартиру, он крикнул:

— Лола! Что это за история про твоего дружка?

Но Лолы дома не оказалось. Филипп оставил чемодан на кровати и постучался к своей тете. Лола была у Инид.

— Филипп! Вот ты и дома! — Лола бросилась ему на шею. Он, хлопая ее по спине, вопросительно смотрел на тетушку, та улыбалась и возводила глаза к потолку. — Инид показывала мне свои книги по садоводству, — тараторила Лола. — Весной я займусь твоей террасой. Инид говорит, там можно выращивать в ящиках тюльпаны. Пусть у нас будут цветы!

— С приездом, Филипп. — Инид медленно встала с кушетки. После двухнедельного отсутствия Филипп особенно ясно увидел, как она стара. Скоро он ее лишится и тогда станет по-настоящему одинок. От этой мысли у него изменилось настроение. Какое счастье, что у него есть тетка, что Лола осталась в его квартире и ладит с Инид! Может, все в конце концов уладится.

— Хочу показать тебе, что я сделала в кухне, — нетерпеливо сказала Лола.

— Ты заходила туда? — спросил он с шутливым удивлением и последовал за ней к себе в квартиру, где она продемонстрировала ему плоды своих усилий. Да, после этой перестановки в кухонных шкафах он никогда ничего не найдет. — Зачем ты это сделала? — Филипп открывал шкафчик, где раньше держал кофе и приправы и где теперь громоздились тарелки.

Лола выглядела раздавленной.

— Я думала, тебе понравится.

— Мне нравится. Так лучше, — соврал он, осмотрев, к чему еще она приложила руку. Он опасливо открыл шкаф в спальне. Половины его одежды — пиджаков и рубашек, висевших в строгой последовательности долгие годы, — там не оказалось. Теперь там в беспорядке висели, как елочные украшения, Лолины вещи.

— Ты забыл про меня? — Она подошла к нему сзади и запустила руки ему в джинсы. Потом опрокинулась на кровать.

Филипп мгновенно возбудился — вот что значит две недели без секса! — и забросил ее ноги себе на плечи. Однако всего секунду он созерцал роскошь, которую она выставила ему на обозрение, и понял, что хотел совсем не этого. Но ему предлагалось только это, и он не стал мешкать.

Потом, рыская по кухне в поисках убранных неведомо куда винных бокалов, Филипп снова спросил:

— Так что это за история про то, как какой-то твой приятель перерезал интернет-провода, идущие в апартаменты Райсов?

Лола тяжело вздохнула:

— Все это ужасная Минди Гуч! Она меня подставляет, ведь Джеймс, ее муженек, все время пытается за мной приударить у нее за спиной. Вот она и обвинила во всем Тайера Кора. Помнишь, мы праздновали с ним Хэллоуин? Тайер заглядывал сюда всего пару раз — он хочет стать сценаристом, вот я и пыталась ему помочь. Штука в том, что Тайер пишет в Snarker про Минди и ее мужа, поэтому Минди решила ему отомстить. Когда это случилось, Тайера не было в доме.

— Он часто здесь бывал? — спросил Филипп, полный подозрений.

— Я же тебе говорю: всего пару раз, точно не помню.

В соседней квартире Инид огорченно качала головой, убирая книги по садоводству. Она все перепробовала, лишь бы избавиться от Лолы: заставляла ее искать в трех дорогущих супермаркетах на Шестой авеню некую особенную консервированную фасоль, водила на ретроспективу Дэмиена Херста с дохлыми коровами и акулами, даже знакомила ее с Флосси — все без толку. Лола утверждала, что тоже обожает именно эту фасоль, что признательна Инид за знакомство с подлинным искусством. Даже Флосси ее не смутила: Лола упросила старуху рассказать о юных годах и о карьере манекенщицы и внимала рассказу, сидя в изножье кровати. Инид поняла, что недооценила цепкость Лолы. После «катастрофы с Интернетом», когда Инид снова приперла Лолу к стенке в связи с ее отношениями с Тайером Кором, та с невинным видом заявила: «Вы были правы, Инид, он подонок. Я с ним больше не разговариваю».

В отличие от Минди Гуч Инид не поверила, что кабели Пола Райса перерезал Тайер Кор. Он был наглецом и, как все наглецы, трусом. Такие опасаются конкретных действий и предпочитают подгадить другим, ничем не рискуя, например, сидя за монитором компьютера. Своими обвинениями Минди отвлекала внимание от настоящего виновника, а им был, как подозревала Инид, Сэм Гуч.

К счастью для Сэма, полиция провела расследование кое-как. Случившееся было квалифицировано как шалость, следствие вражды между жильцами. Подобные шалости совершались все чаще в жилых домах даже самого высокого класса. Соседи бойко кляузничали друг на друга: кто-то стучит шваброй в потолок, кто-то срывает чужие рождественские украшения, кто-то страдает от сигаретного дыма, проникающего в квартиры некурящих и грозящего их детям раком. «Я всем говорю: «Живите сами и дайте жить другим», — сказал один из полицейских Инид. — Но вы знаете, какие теперь люди. Денег слишком много, а места мало. И с манерами беда. Отсюда и взаимная ненависть».

Между жильцами дома номер один всегда происходили мелкие стычки, но до сих пор всех примиряла общая гордость за свой престижный дом. Вероятно, равновесие нарушили Райсы, значительно превосходившие благосостоянием всех остальных. Пол грозил иском, поэтому Инид пришлось сделать Минди суровое внушение, напомнив, что если Пол Райс выполнит свою угрозу, то жильцам придется платить штраф, а это отразится на всех в виде повышения ежемесячных эксплуатационных расходов. Взглянув на ситуацию с точки зрения финансов, то есть узрев угрозу лично для себя, Минди присмирела и даже согласилась письменно извиниться перед Полом и Аннализой Райс. Установилось хрупкое перемирие, но подробности дрязг просочились в Snarker. Инид была уверена, что информация попадает туда от Лолы, но как это доказать? Сама Инид была совершенно ни при чем, однако Минди теперь не давала бедняжке проходу: останавливала в холле, спрашивала, читала ли Инид очередную грязную запись, и при отрицательном ответе пересылала ее той по электронной почте.

— Так не может продолжаться! Надо что-то предпринять! — завопила Минди однажды утром. Инид вздохнула:

— Если вас это так задевает, наймите этого парня на работу.

— Что?! — воскликнула Минди в гневе.

— Наймите его, — повторила Инид. — Он большой трудяга, раз с таким старанием пишет о нашем доме. Какой-то умишко у него есть — он умеет составлять фразы, иначе вы бы так не сердились. Дайте ему достойную зарплату и заставьте вкалывать. Тогда у него не будет времени писать всякую чушь. Только не платите слишком много, чтобы не накопил денег и не ушел. Обеспечьте его страховкой и бонусами, возьмите дармоеда в оборот — и он больше не будет вас беспокоить.

Если бы все проблемы решались с такой же легкостью! С этой мыслью Инид отправилась на кухню, заварила чай и стала пить с осторожностью, чтобы не обжечься. Подумав, она понесла чай в спальню. Отключила телефоны, расстелила постель и впервые за много лет улеглась в разгар дня. Глаза сами закрылись. Стара она стала для подобных драм.

Последние события в доме номер один превратили Пола Райса в еще большего параноика и поклонника всего таинственного, чем раньше. Он то и дело срывался по поводам, которые прежде оставляли его равнодушным. Он орал на Марию, когда та неправильно складывала его джинсы, а после кончины одной из его драгоценных рыбок обвинил в умышленном убийстве Аннализу. Это переполнило чашу ее терпения, и она отправилась с Конни Брюэр на спа-курорт в Массачусетс на шесть дней. Полу предстоял уик-энд в одиночестве. Последнее время он посвящал все уик-энды своим собственным интересам, но ценил преимущество иметь рядом Аннализу. Ее отъезд, даже ненадолго, напугал его: вдруг она его бросит?

Сэнди Брюэру, судя по всему, были чужды подобные тревоги.

— Эй, пижон, — обратился он к Полу, заглянув к нему в кабинет, — девчонок в эти выходные не будет. Может, поужинаешь у меня? Хочу тебя кое с кем познакомить.

— С кем? — спросил Пол. После той вспышки бешенства у Сэнди Пол не сводил с него глаз, ища свидетельства намерения найти ему, Полу, замену. Но вместо этого обнаружил, что Сэнди оплачивает услуги эскорт-агентств, подбирающих ему проституток для бизнес-поездок. Не собирается ли Сэнди в отсутствие Аннализы подсунуть шлюху и ему?

— Подожди, увидишь, — загадочно ответил Сэнди. Пол принял приглашение с мыслью, что если он приведет проститутку, то когда-нибудь это можно будет использовать для давления на партнера.

Сэнди любил демонстрировать, чего он добился упорным трудом. Ужин на три персоны был накрыт в его столовой, где висели два огромных полотна кисти Дэвида Салле. Третьим за ужином оказался вместо проститутки мужчина по имени Крейг Акио. Пол пожал Крейгу руку, заметив только, что тот моложе его и что у него черные пронзающие насквозь глаза. Сначала они наслаждались белым вином редкого сорта и супом из морепродуктов.

— Я восхищаюсь тем, что вы делаете, Пол, — обратился к нему Крейг Акио с другого конца стола из полированного красного дерева. — Ваша последняя работа попросту гениальна!

— Благодарю, — коротко отозвался Пол. Он привык, что его называют гением, и отнесся к комплименту как к должному.

— Жду не дождусь, когда начну работать вместе с вами.

Пол замер, не донеся ложку до рта. Такого поворота он не ожидал.

— Вы переезжаете в Нью-Йорк? — спросил он.

— Уже нашел квартиру в новом здании Гуотми. Это шедевр современной архитектуры!

— На Уэст-Сайд-хайвей, — весело уточнил Сэнди.

— Ничего, я привык к автомобилям. Я вырос в Лос-Анджелесе.

— Где вы учились? — спросил Пол ровным голосом, хотя это давалось ему с трудом. Сэнди мог бы сначала предупредить его о новом партнере.

— В Массачусетском технологическом институте, а вы?

— В Джорджтауне, — ответил Пол. Он смотрел поверх головы Крейга на картины Дэвида Салле. Обычно он не обращал внимания на такие вещи, но сейчас не мог не испугаться персонажей картин — двух шутов с радостными и в то же время свирепыми гримасами на лицах. Пол поспешно глотнул вина. Он не мог этого объяснить, но шуты вдруг показались ему живыми людьми, потешающимися над ним.

До конца ужина разговор шел только о предстоящих выборах и об их влиянии на бизнес. Затем все перешли в кабинет Сэнди, к коньяку и сигарам. Предложив гостям сигары, Брюэр заговорил об искусстве, хвастаясь своим недавним ужином с неким Дэвидом Порши.

— Билли Личфилд — хороший друг моей жены, — продолжал он. — Когда вы женитесь, он вашей жене станет хорошим другом, — объяснил он Крейгу Акио. — Это он свел нас с Порши, главным человеком в Метрополитен-музее. Порши знает об искусстве все, что неудивительно. Благодаря ему я и задумался о пополнении моей коллекции, о переходе с новых мастеров на старых. Как ты считаешь, Пол? Новую вещь может приобрести любой, верно? Дело только в деньгах. Но кто бы что ни говорил, неизвестно, сколько эта вещь будет стоить через пять или даже через два года. Может, вообще ничего.

Пол помалкивал, Крейг оживленно кивал. Сэнди, желая усилить впечатление, открыл сейф.

Конни выполнила просьбу Билли: она заперла крест в сейф в кабинете Сэнди, чтобы иметь возможность любоваться им, когда захочется. Тем не менее она старалась сохранять приобретение в тайне — в отличие от мужа. Когда Билли впервые предложил Сэнди купить крест, тот остался равнодушен, сочтя его очередной антикварной безделушкой, которую загорелось заиметь его жене. Конни убеждала его, что это настоящая старина, но Сэнди не обращал внимания на эти уговоры, пока не познакомился с Дэвидом Порши. Дэвид был настоящим ценителем искусства. В тот вечер, вернувшись домой, Сэнди рассмотрел крест вместе с Конни, начиная понимать: это действительно ценность. Больше всего ему льстило, какое удачное приобретение он сделал. Такой штуковины не было больше ни у кого. И теперь он взял за правило заманивать доверенных гостей к себе в кабинет после ужина и хвастаться раритетом.

Сейчас, сняв черный шнурок с замшевой упаковки, Сэнди провозгласил:

— Сейчас вы увидите нечто редкостное. Этому позавидовал бы любой музей. — Не выпуская крест из рук, он позволил Крейгу и Полу им любоваться.

— Откуда у вас это? — воскликнул удивленный Крейг Акио.

— Такое не всякому удается, — ответил Сэнди Брюэр, убирая крест в сейф. Попыхтев сигарой, он продолжил: — Такие вещи сами находят себе владельцев. Подобно ей, и вы, Крейг, сами нас нашли. — Сэнди повернулся к Полу и выдохнул в его сторону дым. — Я жду, чтобы ты, Пол, научил Крейга всему, что знаешь сам. Вы будете работать в тесном контакте. Во всяком случае, сначала.

Последние слова — «во всяком случае, сначала» — насторожили Пола. А что потом? До него вдруг дошло, что подразумевает Сэнди, говоря об обучении Крейга: когда Пол обучит новичка, его уволят. Работу Пола может и должен выполнять один человек: работа эта тайная, в ней важна интуиция, главное в ней — импровизация. Полу показалось, что он весь горит. Он вскочил и попросил воды.

— Воды? — пренебрежительно отозвался Сэнди. — Надеюсь, ты не превращаешься в хлюпика?

— Я еду домой, — сказал Пол.

Он ушел от Сэнди разъяренный. Сколько пройдет времени, прежде чем Брюэр укажет ему на дверь? Он перешел тротуар, залез в «бентли», в сердцах хлопнул дверцей. Водитель запустил мотор. Может, он и машины лишится? Вместе со всем остальным? В сложившейся ситуации потеря этой работы означала конец всему, к чему он уже привык. Придется сменить образ жизни, переехать в более скромную квартиру. Пока денег у него было полно, но их количество изменялось день ото дня, завладеть ими было так же проблематично, как горшочком с золотом на краю радуги. Правильнее было бы поймать самый выгодный момент — вот тогда ему обломился бы целый миллиард!

Из головы у Пола не выходил Сэнди с его намерением нанести подлый удар. Следующие тридцать шесть часов Пол провел дома, в полной панике. К утру воскресенья его уже не могли успокоить даже рыбки, поэтому он решил совершить пешую прогулку. На пути к двери увидел на столике номер The New York Times. Расстелив газету на ковре в гостиной, он стал бездумно листать страницы.

Решение проблемы с Сэнди пришло само собой, оно скрывалось в разделе «Искусство». Там красовалась статья с портретами королевы Марии, посвященная загадке креста Марии Кровавой. Дэвид Порши, познакомившись с Брюэрами и заподозрив, что Сэнди скупает краденые исторические ценности, позаботился о появлении в прессе этой статьи.

Прочитав ее, сидя корточках, Пол Райс прозрел. Все просто! Он опрокинулся на ковер, обдумывая, как распорядиться полученной информацией. Варианты плодились в его мозгу с необыкновенной скоростью. Пока Сэнди, обвиненный в приобретении краденой драгоценности, будет выпутываться из этой непростой ситуации, ему будет не до увольнения Пола. А Пол пойдет дальше: свалив Сэнди, усядется на его место. Фонд окажется в его распоряжении, Сэнди же, заработавшему судимость, будет запрещено заниматься биржевой торговлей. Он, Пол, все приберет к рукам! Только так можно обеспечить себе полную безопасность.

Он захватил с собой газету и отправился в интернет-кафе на Астор-Плейс. Порывшись в Сети, он нашел все, что хотел, и зарегистрировал электронный адрес на имя Крейга Акио. Потом сочинил письмо о том, что он, Крейг Акио, видел крест в доме Сэнди Брюэра. Это письмо Пол отправил тому журналисту, который написал материал в The New York Times. По привычке он перечитал свой текст, остался доволен и нажал кнопку «Отправить».

Шагая по суетному даже в выходной день Бродвею, Пол впервые за несколько дней чувствовал себя спокойно. Входя в дом номер один, он с ухмылкой подумал, что в век информационных технологий никто ни от чего не застрахован. Никто, кроме него, — по крайней мере пока.

Глава 17

Билли Личфилду апрель принес не только весенние ливни, но и изнуряющую зубную боль. Отвратительная по года усугублялась хождениями к зубному врачу, и этому не было видно конца. К стоматологу его погнало превращение тупой боли в боль совершенно невыносимую. Рентген показал, что у него не в порядке сразу два корня. Требовалась немедленная операция. Он замучился ходить к врачу, устал от новокаина, антибиотиков, кашеобразной пищи. Для облегчения боли он глотал викодин.

— Не понимаю! — ныл Билли в кресле дантиста. — У меня за всю жизнь не было кариеса!

Конечно, Билли немного преувеличивал, однако он действительно привык гордиться своими белыми, ровными зубами, а все стоматологические проблемы сводились только к скобам, которые он носил в детстве два года.

Дантист пожал плечами:

— Привыкайте, с возрастом от этого никуда не денешься. Ухудшается обмен веществ, и первыми реагируют зубы.

Это привело Билли в еще более угнетенное состояние — он налег на прозак. Личфилд никогда не был рабом своего организма, и этот новый опыт он находил не только унизительным, но и способным перечеркнуть все его жизненные достижения. Правы философы: все рано или поздно кончается разложением и смертью, которая уравнивает всех.

Однажды, приходя в себя после очередного несправедливого обращения с его челюстью (ему удалили зуб и вкрутили на его место стальной винт, и теперь следовало дожидаться, пока в лаборатории изготовят искусственный зуб), он вздрогнул, услышав стук в дверь.

В коридоре стоял незнакомец в синем костюме от Ralph Lauren. Не дав Билли опомниться, он показал ему свой жетон.

— Инспектор Фрэнк Сабатини, — представился он. — Можно войти?

— Конечно… — Билли был так потрясен, что не мог возражать. Ведя детектива в гостиную, он вдруг спохватился, что принимает его в халате, и представил, как в наручниках бредет в камеру в этом же шелковом клетчатом облачении…

Инспектор открыл ноутбук.

— Вы Билли Личфилд? — спросил он.

Билли думал соврать, но решил, что так будет лишь хуже.

— Да, это я. В чем дело, офицер? Кто-то умер?

— Детектив, а не офицер, — поправил его Фрэнк Сабатини. — Я очень стремился к этому чину, и мне нравится, как он звучит.

— Понимаю вас, — сказал Билли и, желая оправдаться за халат, добавил: — Я, видите ли, отлеживаюсь после визита к стоматологу.

— Сочувствую! Я сам терпеть не могу лечить зубы. — Детектив Сабатини был само радушие. Билли решил, что арестом, пожалуй, пока что не пахнет.

— Не возражаете, если я переоденусь? — спросил он.

— Пожалуйста, я подожду.

Билли ушел в спальню и прикрыл дверь. У него сильно дрожали руки, и потребовалось некоторое время, чтобы сменить халат на вельветовые брюки и шерстяной джемпер. Потом он принял в ванной таблетку викодина и две таблетки ксанакса. Если его ждала тюрьма, он хотел туда отправиться как можно более спокойным.

Вернувшись в гостиную, Личфилд застал детектива за разглядыванием его фотографий.

— Вы знакомы со многими важными людьми, — сказал Сабатини уважительно.

— Да, — кивнул Билли, — я живу в Нью-Йорке давно, уже сорок лет. Успел приобрести друзей.

Детектив кивнул и перешел к делу:

— Вы продаете предметы искусства?

— Это не совсем так. Иногда свожу людей с продавцами, но сам не торгую.

— Вы знаете Сэнди и Конни Брюэр?

— Да, — тихо сознался Билли.

— Кажется, это вы помогали им составлять коллекцию?

— Было дело, — согласился Билли. — Но коллекция уже тогда была почти полной.

— Вам известно о каких-нибудь их недавних приобретениях? Может быть, без участия посредников?

— М-м… — замялся Билли. — Что значит «недавних»?

— Скажем, за последний год.

— Они ездили на ярмарку искусств в Майами. Могли купить там картину. Я же говорю, они уже почти составили свою коллекцию. Я сейчас работаю, причем напряженно, с другой клиенткой.

— С кем, позвольте спросить?

Билли проглотил слюну.

— С Аннализой Райс.

Детектив записал имя и подчеркнул его.

— Спасибо, мистер Личфилд, — сказал он, протягивая Билли визитную карточку. — Если узнаете еще что-нибудь про коллекцию Брюэров, прошу вас со мной связаться.

— Разумеется! — просиял Билли. — Это все? — спросил он, помолчав.

— В каком смысле? — спросил детектив, уже шедший к двери.

— У Брюэров неприятности? Такие приятные люди!

— Еще какие неприятности! — ответил детектив. — Не теряйте мою карточку. Возможно, скоро мы снова к вам обратимся. Всего хорошего, мистер Личфилд!

— И вам всего хорошего, детектив.

Билли запер дверь и рухнул на диван. Потом вскочил, кинулся к окну, осторожно посмотрел в щелку между занавесками на Пятую авеню. В голове у него вертелись всевозможные сценарии вроде тех, по которым снимают дешевые криминальные телесериалы. Ушел ли детектив? Что именно ему известно? Не сидит ли он теперь в какой-нибудь неприметной машине, готовясь следить за Билли? Не появится ли за ним «хвост»?

Следующие два часа он был слишком напуган, чтобы кому-нибудь звонить или проверять электронную почту. Вдруг он выдал себя полицейскому идиотским вопросом «Это все?». Зачем было упоминать Аннализу Райс? Теперь полиция займется ею. Много ли этому детективу известно? Со страху Билли побежал в спальню и проглотил еще две таблетки. Потом улегся на кровать. К счастью, его вскоре сморил сон. Засыпал он с мыслью, что лучше бы больше не просыпаться.

Пробуждение, однако, состоялось — спустя три часа. Залеживаться не позволил сотовый телефон. Звонила Аннализа Райс.

— Мы можем увидеться? — спросила она.

— Господи, коп и к тебе наведался?

— Заходил, когда меня не было. Он сказал Марии, что это насчет Брюэров, спрашивал, знаю ли я их.

— Что она ответила?

— Что она не в курсе.

— Молодец!

— Билли, что происходит?

— Ты одна? — спросил Билли. — Можешь ко мне заглянуть? Я бы сам к тебе пришел, но не хочу, чтобы меня видел швейцар у вас в доме. Обрати внимание, нет ли за тобой слежки.

Через полчаса Аннализа сидела напротив Билли.

— Хватит, Билли! — взмолилась она, махнув рукой. — С меня довольно. Ты и так рассказал слишком много. — Она встала. — Не смей никого в это посвящать. Ни слова, слышишь? Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в суде.

— Все настолько плохо? — простонал Билли.

— Тебе нужно нанять адвоката. Дэвид Порши убедит полицейских затребовать ордер на обыск. Возможно, к делу уже подключился прокурор. Тогда обыщут квартиру Брюэров и найдут крест.

— Может, и не найдут, — возразил Билли. — В квартире креста уже нет. Я велел Конни спрятать его в банковском сейфе.

— Рано или поздно и туда нагрянут с обыском, это вопрос времени.

— Я бы мог позвонить Конни и предупредить. Пусть спрячет крест подальше, скажем, в Хэмптонс или в Палм-Бич. Он шестьдесят лет хранился в доме номер один, и никто о нем знать не знал.

— Билли, ты несешь вздор, — ласково сказала Аннализа. — Не усугубляй свое положение, оно и так хуже некуда. Ты в этом замешан, если ты свяжешься с Брюэрами, то тебя обвинят в сообщничестве.

— Сколько пройдет времени, прежде чем меня загребут? — спросил Личфилд.

— В каком смысле?

— Ну, прежде чем меня посадят в тюрьму?

— Ты не обязательно кончишь в тюрьме, Билли. Мало ли что может случиться? Ты можешь заключить сделку о признании своей вины в обмен на смягчение наказания. Если ты прямо сейчас отправишься к прокурору и расскажешь все, что знаешь, то скорее всего вообще избежишь приговора.

— То есть для спасения самого себя мне надо выдать Брюэров?

— Получается, так.

— Не могу, — сказал Билли. — Они мои друзья.

— Мои тоже, — сказала Аннализа. — Но Конни не совершила преступления, приняв подарок у мужа. Не будь глупцом! — произнесла она грозно. — Сэнди Брюэр ни минуты не раздумывал бы, если бы ему было выгодно выдать тебя.

Билли обхватил голову руками.

— Нет, так поступить невозможно. В нашем кругу так не делают.

— Ты ничего не путаешь? Это не детские игры! — прикрикнула на него Аннализа. — Подумай хорошенько, Билли. При чем тут традиции? Придется тебе смотреть в лицо фактам и решать, как быть. Действовать надо так, как лучше для тебя самого.

— А что будет с Брюэрами?

— О них не беспокойся, — твердо произнесла Аннализа. — Сэнди сказочно богат. Он откупится, вот увидишь. Заявит, будто не знал, что приобретает. Будет утверждать, что регулярно покупал у тебя произведения искусства. Расхлебывать кашу придется тебе, а не ему. Я восемь лет проработала адвокатом. Поверь мне, под колесами паровоза всегда оказываются маленькие люди.

— Маленькие люди… — прошептал Билли, качая головой. — Вот до чего дошло! Я все равно маленький человек.

— Прошу тебя, Билли, позволь тебе помочь! — взмолилась Аннализа.

— Мне нужно время. Дай подумать, — сказал Билли, провожая ее к двери.

Через два дня детектив Фрэнк Сабатини в сопровождении четырех полицейских ровно в три часа дня явился в офис компании «Брюэр секьюритис». Детектив Сабатини давно определил, что это самое удобное время для ареста преступников из числа «белых воротничков»: они уже вернулись с ленча, а сытые люди проявляют больше кротости.

Фрэнк Сабатини был совершенно уверен, что виновный изобличен. Накануне Крейг Акио, гневно отрицавший на допросе какую-либо связь с присланным в полицию электронным сообщением и крестом, загадочным образом улетел в Японию. Приведя как довод возможность бегства подозреваемого по примеру мистера Акио, детектив обзавелся ордером на обыск жилища Брюэров. Была неделя школьных каникул, и Конни увезла весь выводок вместе с двумя няньками в Мексику. Дома находились только горничные, совершенно беспомощные перед грозным ликом Закона. Сабатини ждал занятный денек: сейф предстояло вскрывать при помощи взрывчатки. Взрывник был опытным специалистом, и все в сейфе осталось в целости, включая крест. Дэвид Порши, вызванный детективом, подтвердил, что это и есть давно разыскиваемая краденая реликвия.

Пол Райс, услышав шум в офисном коридоре, вышел из своего просторного белоснежного кабинета и присоединился к нескольким партнерам и сотрудникам, смотревшим, как выводят Сэнди Брюэра в наручниках.

— Джесси, — бросил на ходу Сэнди своей секретарше, — звони моему адвокату. Здесь наверняка какая-то ошибка.

Пол невозмутимо наблюдал за происходящим. Когда Сэнди благополучно погрузили в лифт, Пол вернулся к себе. Весь офис гудел, все гадали, что произошло. Общее мнение свелось к тому, что Сэнди провернул какую-то финансовую махинацию, и теперь все торопились к компьютерам — чистить личные счета. Пол решил устроить себе укороченный рабочий день.

Он застал Аннализу в ее кокетливом кабинетике, за поисками в Сети. При его появлении она вздрогнула и торопливо выключила монитор.

— Ты уже вернулся? — встревоженно спросила она. — Что-то случилось?

— Ровным счетом ничего.

— Все в порядке?

— Конечно! — заверил ее муж. — А что?

— После всех этих передряг в нашем доме за последние два месяца можно ожидать чего угодно, — вздохнула она.

— Беспокоиться больше не о чем, — сказал Пол, направляясь наверх, к своим рыбкам. — Я обо всем позаботился. Теперь все будет хорошо.

Два дня, предшествовавшие задержанию Сэнди Брюэра, Билли Личфилд провел в страхе. Он никому не звонил, так как мог в любой момент повести себя неадекватно. Он опасался, что если его спросят, то он непременно все разболтает о своей причастности к истории с крестом. Несколько раз он начинал думать о бегстве из страны, но куда он мог сбежать? У него были кое-какие деньги, но недостаточно, чтобы больше сюда не возвращаться. Он мог бы полететь в Швейцарию, за первыми долями причитавшихся ему денег. Но его парализовал страх. Он часами сидел в Интернете, ища через Google новости про Сэнди Брюэра. От одной мысли о том, чтобы бронировать билет и собирать чемодан, он приходил в ужас, залезал под одеяло и скорчивался в позе зародыша. Его мучили несвязные фантазии, на ум почему-то все время приходила фраза из истории про привидения, напугавшей его в детстве: «Я хочу печени!»

А вдруг Сэнди Брюэр выскользнет из лап правосудия? Вдруг они оба выпутаются? Кто знает, какими уликами располагает детектив? Возможно, у него ничего нет, возможно, дело ограничится слухами, а слухи рано или поздно затихнут. Миссис Хотон годами держала крест на столике в своей спальне в доме номер один, и ничего! Билли давал себе слово, что если его не схватят, то он полностью изменит жизнь. Раньше все его существование посвящалось светским обязательствам, желанию оказаться с правильными людьми в правильное время в правильном месте. Теперь он отчетливо видел, как сильно ошибался. Он воображал, будто желание добиться в жизни самого лучшего принесет ему что-то существенное и осязаемое. Где там!

Запершись в квартире, он вспоминал, как часто повторял себе: «У кого есть богатые друзья, тому не нужны деньги». Кто из богатых друзей поможет ему теперь?

Глядя из окна гостиной на вечную картину — епископальную церковь, бурые от копоти камни, — он вдруг обнаружил, что его дом одели в леса. Ну да, владельцы затеяли ремонт, готовясь к превращению дома в кооператив. Он ничего не предпринимал со своей квартирой, не зная, сможет ли остаться в Нью-Йорке. Не поздно ли? И имеет ли это теперь значение? Он вернулся в постель и включил телевизор.

Одним из главных сюжетов вечерних новостей был арест Сэнди Брюэра. Все те же кадры — Сэнди в наручниках, лапища полицейского у него на голове при посадке на заднее сиденье полицейской машины — крутили снова и снова. Бегущая строка утверждала, что у Сэнди Брюэра обнаружили бесценное сокровище, прежде принадлежавшее одной из крупнейших в городе благотворительниц, миссис Луизе Хотон. Про Билли — молчок.

В следующую секунду ожили разом его домашний и сотовый телефоны. «Друзья или репортеры?» — подумалось ему. Он не стал отвечать. Несколько раз прожужжал домофон — видимо, посетитель, не добившись ответа, отправился наверх. И точно, вскоре раздался стук в дверь. Вместо того чтобы открыть, Билли ретировался в спальню. Стук прекратился. Он не сомневался, что его тоже арестуют, ждать оставалось недолго. О нем раструбят газеты и Интернет, кадры с ним покажут в новостях и в YouTube, он тоже будет позорно опускать голову, пряча глаза. Хотя для такого поведения были кое-какие оправдания — ему понадобились деньги, — никому не придет в голову его оправдывать. Надо было сразу отдать крест в Метрополитен-музей! Но нет, он боялся бросить тень на миссис Хотон. А теперь она мертва, ее имя так или иначе замарано, ему светит тюрьма. От отчаяния он даже пожалел, что когда-то перебрался в Нью-Йорк. Остался бы в Беркшире, довольствовался бы тем, что ему поначалу сулила жизнь, — тогда не произошло бы этой беды.

Он открыл аптечку и вытащил все таблетки, которые там скопились. Выбор был обширный: два вида снотворного, ксанакс, прозак, викодин от зубной боли. Если все это проглотить и запить водкой, можно разом со всем покончить. Но, глядя на таблетки, он понял: у него не хватит духу совершить самоубийство.

Другое дело — оглушить себя до беспамятства. Он принял две таблетки викодина и две ксанакса, потом два разных снотворных. Всего через несколько минут он уже спал и смотрел трепетный многоцветный сон, которому не было конца.

Инид Мерль услышала про арест Сэнди Брюэра одной из первых. Ей без промедления позвонил репортер из ее газеты, находившийся на месте событий. Пока не были собраны все факты, вывод, что Сэнди Брюэр каким-то образом купил крест у миссис Хотон, которая похитила его из музея, она считала ложным. Да, крест находился у Луизы, но Инид догадывалась, что Метрополитен-музей здесь ни при чем: она добыла его у Флосси Дэвис. Виновность Флосси всегда была для Инид очевидной, но она никогда не понимала, почему Луиза не вернула крест в музей. Вместо этого она хранила и крест, и секрет, оберегая Флосси от наказания за преступление. Луиза была верующей католичкой; возможно, выдать Флосси правосудию ей помешали соображения морали.

Впрочем, Инид не исключала и другое объяснение. У Флосси мог быть на Луизу какой-то компромат. Зря Инид давным-давно не раскопала эту историю до самого дна, но она никогда не считала ее достойной таких усилий. В данный момент у нее тоже не было времени: необходимо срочно передать в газету колонку, а поскольку дело касалось Луизы Хотон, она собиралась написать ее сама.

Инид изучила то, что раскопала в Интернете про семейство Брюэр. Вся эта история имела второстепенное значение — не сравнить ни с президентскими выборами, ни с убийством на войне невинных гражданских лиц, ни с унижениями, которым сплошь и рядом подвергаются обыкновенные люди. Речь шла всего лишь о нью-йоркском «обществе». Хотя, напомнила она себе, желание пробиться в «общество» присуще любому человеку, без этого желания пришлось бы проститься с надеждой на торжество цивилизации. Читая статью в Vanity Fair о Конни Брюэр и ее сказочном загородном доме в Хэмптонс, Инид задумалась, можно ли перегнуть палку в естественном стремлении вращаться в «обществе». У Брюэров было все, о чем можно мечтать, — четверо детей, свой самолет, никаких забот. Но этого им показалось мало, и теперь отец семейства мог угодить за решетку. Какая ирония судьбы в том, что Сэнди Брюэр и Луиза Хотон заслуживают одного и того же приговора! Будь миссис Хотон жива, она никогда не снизошла бы до такого выскочки, как Сэнди… Инид откинулась в кресле. Текст еще далек от завершения, а сдавать колонку надо было не позже чем через четыре часа. Она размяла пальцы над клавиатурой и написала: «Мы с Луизой Хотон были добрыми подругами…»

Через восемь часов Билли Личфилд очнулся в своей короткой ванне. Он пощупал свои ноги, руки — странно, как он остался жив! Почему-то его охватило веселье. Была глубокая ночь, но ему ужасно захотелось послушать Дэвида Боуи. Он вставил в проигрыватель диск и с мыслью: «Почему бы и нет?» — решил запустить музыку на четыре часа, воспроизведя все песни с 1967 по 1993 год. Слушая любимую музыку, Билли расхаживал босиком по квартире, пританцовывая на затертом паркете в развевающемся, как мантия, клетчатом халате. Потом он принялся разглядывать фотографии. У него в квартире было сотни четыре фотографий в рамках: одни висели на стене, другие стояли в несколько рядов на каминной полке, часть он расставил перед книгами, часть хранилась в ящиках. Пока Билли разглядывал фотографии, его осенила идея: неплохо было бы проиграть все свои аудиодиски! На протяжении следующих двадцати часов он как будто улавливал звонки домашнего телефона и мобильника, но отвечать на них не собирался. Он принял еще таблеток, потом вдруг осознал, что выпил полбутылки водки. Найдя бутылку джина, он, громко распевая под музыку, осушил и ее. Билли стало подташнивать, тогда он, желая сохранить чудесное состояние, при котором ничего из того, что происходило в прошлом, не имело значения, принял еще две таблетки викодина. Самочувствие стало немного лучше. Под оглушительную музыку — теперь это была Дженет Ино — он упал на кровать без чувств.

В какой-то момент он поднялся как сомнамбула и побрел к шкафу, но снова упал. Ночью у него отказали почки, а потом и сердце. Билли ничего не почувствовал.

Назад: Акт третий

Дальше: Акт четвертый