Акт третий

Глава 13

— Вот послушай! — сказала Минди, входя в спальню. — «Действительно ли секс — необходимость?»

— А? — Жена застала Джеймса за копанием в ящике с носками.

— Действительно ли секс — необходимость? — повторила Минди, держа перед собой распечатку своего Живого Журнала. — Мы принимаем важность секса за данность. Расхожая истина гласит, что это так же важно, как воздух и еда. Но если хорошенько поразмыслить, то в определенном возрасте секс становится совершенно не обязательным…

Джеймс нашел второй носок и поднял оба носка над головой. Что действительно совершенно не обязательно — так это Живой Журнал его жены.

— «Зачем утруждаться, когда вы уже вышли из детородного возраста? — продолжала она читать. — Ежедневно по пути на работу я прохожу по меньшей мере мимо пяти плакатов, рекламирующих секс в виде кружевного белья…»

Джеймс, натягивая носки, представил Лолу Фэбрикан в кружевном белье.

— «Можно подумать, — не унималась Минди, — что кружевное белье — это ответ на все наши жизненные огорчения». — Может, и не ответ, подумалось Джеймсу, но вреда не приносит. — «И я говорю, — вещала Минди, — срывайте эти плакаты! Жгите магазины Victoria's Secret! Подумать только, сколько всего мы, женщины, могли бы достичь, если бы нам не приходилось беспокоиться о сексе!» — Она сделала торжественную паузу и посмотрела на Джеймса: — Ну, хочу услышать твое мнение.

— Пожалуйста, не пиши больше про меня! — взмолился Джеймс.

— Я пишу не про тебя, — возразила Минди. — Ты что, услышал свое имя?

— Еще нет, но уверен, что оно еще прозвучит.

— Вообще-то здесь речь не о тебе.

— Есть надежда, что так будет и впредь?

— Ни малейшей! — вынесла приговор Минди. — Я замужем за тобой, ты мой муж. В блоге говорится о моей жизни. Мне что, делать вид, что тебя не существует?

— Да, — ответил Джеймс, хотя ответ был риторический. По каким-то невообразимым для него причинам блог Минди приобретал все больше популярности. Дошло до того, что у нее состоялась встреча с продюсером программы «Вид», подумывавшим, не сделать ли с Минди цикл передач.

С тех пор ее уже невозможно было остановить. Пусть у него, Джеймса, готовилась к печати новая книга, пусть ему недавно выплатили миллионный аванс, пусть его успех был уже не за горами — все по-прежнему вертелось исключительно вокруг Минди.

— Может, ты по крайней мере изменишь мое имя? — попросил он.

— Как ты это себе представляешь? — разозлилась она. — Нет, уже поздно. Всем известно, что ты мой муж. Кроме того, мы оба писатели. Мы понимаем, как это действует. В нашей жизни нет запрещенных тем.

За исключением сексуальной жизни в их семье, подумал Джеймс. И по одной-единственной причине: у них таковая отсутствовала.

— Тебе не пора собираться? — спросил он.

— Я и так готова, — зло ответила она, указывая на свои серые шерстяные брюки и водолазку. — Подумаешь, ужин по соседству, в «Никербокере». На улице сильный мороз. Не собираюсь наряжаться ради какой-то двадцатилетней потаскушки!

— С чего ты взяла, что Лола Фэбрикан — потаскуха?

— Типичное мужское высказывание! — заявила Минди. — Ни ты, ни Филипп Окленд не видите правды. Чего удивляться, ведь мужчины думают не головой, а головкой.

— Я — нет, — невинно возразил Джеймс.

— Неужели? — прищурилась Минди. — Зачем ты в таком случае нацепил галстук?

— Я всегда ношу галстуки.

— Никогда ты их не носишь!

— Может, это новый, — сказал Джеймс, стараясь превратить все в шутку.

На его счастье, Минди эта тема не слишком интересовала.

— Такой галстук с таким пуловером носят одни тупые мужланы, — заявила она.

Джеймс послушно стянул пуловер, потом махнул рукой и избавился от галстука.

— Никак не пойму, чего ради мы идем на этот дурацкий ужин, — повторила она в четвертый, если не в пятый раз за день.

— Нас пригласил Окленд, помнишь? Мы уже десять лет соседи по дому, но ни разу вместе не собирались. Я подумал, неплохо было бы поужинать вместе.

— Ну вот, тебе уже нравится Окленд, — скептически высказалась Минди.

— Человек как человек.

— А я думала, ты терпеть его не можешь. Он же тебя никогда не узнает.

Вот что такое брак, подумалось Джеймсу. Брак — это цепь, которой ты навечно прикован к гире прошлого.

— Я никогда подобной ерунды не говорил.

— Говорил-говорил! Только это и твердишь.

Джеймс попытался укрыться от Минди с ее вопросами в ванной. Минди была права: насчет ужина он ей наврал. Филипп и не думал их приглашать, хуже того, первую половину января он старался избегать Джеймса, прошмыгивая мимо него в вестибюле дома. Но Джеймс проявил настойчивость, и Филиппу пришлось сдаться. Джеймс его не переносил, зато к Лоле относился очень даже хорошо. Повстречав ее однажды с Филиппом в магазине Paul Smith, он почему-то возомнил, что он ей понравился.

Напомнив себе, что через несколько минут он будет лицезреть сногсшибательную Лолу Фэбрикан, Джеймс снял очки и присмотрелся к своей физиономии в зеркале. Пустой взгляд, как у пещерных жителей Платона, которым еще только предстояло увидеть свет! Между глазами залегли две глубокие борозды, куда так часто попадали семена его недовольства жизнью, что от них уже нельзя было избавиться. Он оттянул кожу, борясь с этими свидетельствами своего несчастья. Потом шагнул к двери ванной.

— Как это называется? — спросил он у Минди.

— Ты о чем? — Минди сняла брюки и теперь натягивала черное трико.

— Ну, чем пользуются все эти светские люди для разглаживания морщин.

— Ботокс, а что?

— Я подумал, что он и мне пригодился бы. — Видя удивление Минди, он объяснил: — Я же буду ездить с рекламой книги. Как говорится, выглядеть моложе не вредно.

Лола терпеть не могла ресторан «Никербокер», там вечно было полно стариков и жителей Гринвич-Виллидж. Разношерстная толпа, гламура ни на грош, вокруг одни свитера да очки для чтения. Если ее жизнь с Филиппом будет такой же, она выпрыгнет из окна! Одно облегчение — что им предстоял ужин с Джеймсом Гучем, о его будущей книге все только и говорили, хотя Филипп утверждал, что не понимает, с какой это стати. По его словам, Джеймс Гуч был второсортным писателем. Пусть даже так, все равно Лоле было невдомек, почему Филипп воротит от Джеймса нос. Ей он как раз приглянулся: таким олухом, как он, ничего не стоило вертеть. Он все время на нее поглядывал и, ловя ее взгляд, опускал глаза.

Его жена, Минди Гуч, наоборот, бесила Лолу. Каждое ее слово заставляло Лолу морщиться. Минди даже не старалась скрыть, что для нее Лолы не существует. Она не изволила повернуть голову в ее сторону и сосредоточивала все свое внимание на Филиппе. Хотя разговаривать с этой Минди Лоле совершенно не хотелось. Ужас, а не женщина: с большим бюстом, остроносая, бледная, как смерть. Удивительнее всего было то, что она вела себя так, словно считала себя очень даже миловидной. Лоле пришла в голову остроумная мысль: миллион лет назад, когда Минди было восемнадцать лет, она, возможно, и была смазливой. Но потом красота поблекла. По мнению Лолы, в восемнадцать лет любая могла быть хорошенькой, но настоящее испытание красоты приходит с возрастом. Сохранила ли ты красоту в двадцать два года? В тридцать? Даже в сорок? Это напомнило ей о Шиффер Даймонд: Филипп заявил, что та, несмотря на свои сорок пять, по-прежнему красавица. Это утверждение вызвало у Лолы принципиальные возражения, Филипп в ответ назвал ее ревнивицей. Она не соглашалась, доказывая обратное: это она вызывает ревность у других женщин. Филипп стоял на своем, и ей в конце концов пришлось признать, что Шиффер Даймонд красива — ясное дело, «для своих лет».

Но Минди Гуч вызвать ревность не могла. У Лолы возникало одно желание — ткнуть ее вилкой.

— Мне нужно, чтобы мясо было хорошо прожарено, — втолковывала Минди официанту. — Гарнир — овощи, приготовленные на пару. Именно на пару! Если увижу масло, вам придется их унести.

— Конечно, мэм, — твердил официант.

«Если я превращусь в такую Минди Гуч, то наложу на себя руки», — решила Лола.

Минди, кажется, всегда была такой, недаром Филипп и Джеймс не обращали внимания на ее выпендреж, поглощенные своим высокоумным разговором.

— Каково предназначение художника в современном обществе? — спрашивал Джеймс. — Иногда я задаюсь вопросом, ко двору ли он теперь.

— «Он»? — вмешалась Минди. — Как насчет «нее»?

— Раньше он отражал человека, — продолжал Джеймс. — Художник подносил обществу зеркало. Он мог показать нам правду, мог вдохновить.

— Если художник отражает общество, значит, нам художники больше ни к чему, — возразил Филипп. — Для этого у нас есть реалити-шоу. У телевидения это лучше получается.

— Смотрел кто-нибудь «Мою сладенькую шестнадцатилетку»? — осведомилась Лола. — Очень даже ничего!

— Я смотрел, — поддержал ее Джеймс.

— А «Холмы»? — спросила Лола. — Как насчет «Холмов»?

— Что еще за «Холмы»? — проворчала Минди. Джеймс встретился взглядом с Лолой и улыбнулся.

После ужина, уже на улице, вышло так, что Джеймс остался с Лолой наедине: Минди задержалась в туалете, Филипп встретил знакомых. Лола застегивала пальто. Джеймс рассматривал улицу, стараясь на нее не таращиться.

— Замерзли, наверное? — выдавил он.

— Я не мерзну, — сообщила она.

— Правда? А моя жена все время мерзнет.

— Плохо! — отрезала Лола, ей совершенно не хотелось обсуждать Минди. — Когда выходит ваша книга?

— Ровно через шесть недель, — доложил Джеймс.

— Представляю ваше нетерпение! Я и то жду не дождусь, чтобы ее прочесть.

— Неужели? — искренне удивился Джеймс. Лола оказалась очень интересной, Минди ошибалась, называя ее потаскухой. — Я бы мог презентовать вам сигнальный экземпляр.

— Давайте! — обрадовалась Лола.

— Я принесу его вам домой завтра же. Вы будете дома?

— Заходите часиков в десять, — сказала Лола. — Филипп в это время занимается в спортклубе. Мне по утрам всегда ужасно скучно.

— Десять утра, — повторил Джеймс. — Заметано.

Она шагнула к нему, и Джеймс увидел, что она дрожит.

— Вам точно не холодно? — спросил он.

Она пожала плечами:

— Немного продрогла.

— Возьмите мой шарф. — Он размотал полосатый шерстяной шарф, купленный на уличном прилавке. Оглянувшись на ресторан и не увидев ни Минди, ни Филиппа, он ласково укутал шею Лолы шарфом. — Можете вернуть его завтра.

— А вдруг я его вообще не верну? — игриво спросила она, глядя на него в упор. — Не каждый день девушка берет шарф у своего любимого писателя!

— Вот вы где! — раздался голос Минди. За ней вышел Филипп.

— Кто-нибудь хочет еще выпить? — спросил Джеймс.

— Только не я, — сухо заметила Минди. — Сегодня вторник, впереди несколько загруженных дней.

— А что, было бы неплохо… — обратился Джеймс к Филиппу.

— Я тоже пас, — ответил Филипп, беря под руку Лолу. — Лучше как-нибудь в другой раз.

— Конечно, — пробормотал Джеймс. Он чувствовал себя раздавленным.

Лола и Филипп зашагали домой. От Джеймса с Минди их отделяли считанные футы. Лола двигалась с энергией, присущей юности, и тянула Филиппа за собой, то и дело заглядывая ему в лицо и смеясь. Джеймс дорого дал бы, чтобы узнать, что ее так развеселило. Ему тоже хотелось прогуливаться с девушкой и наслаждаться жизнью, но вместо девушки рядом с ним тащилась постылая Минди. Он знал, что ей холодно, она отвергала шляпу из-за того, что шляпа будто бы портила ей прическу. Минди брела молча, вобрав голову в плечи, со скрещенными на груди руками — так теплее. Достигнув дома номер один по Пятой авеню, Филипп и Лола без промедления вошли в лифт, пообещав в будущем снова устроить совместный ужин. Минди переоделась в спальне во фланелевую пижаму. У Джеймса не выходила из головы Лола, с которой его назавтра ждала новая встреча.

— Вот черт! — расстроилась Минди. — Я совсем забыла про Скиппи.

— Ничего, — сказал Джеймс, — я сам его выведу.

И он вышел с собакой в мощенный булыжником переулок Вашингтон-Мьюс рядом с домом. Пока Скиппи делал свое дело, Джеймс стоял, задрав голову, словно мог разглядеть Лолу на высоте в несколько сот футов. Но перед взором представал один внушительный, давящий серый фасад. Когда он вернулся в квартиру, Минди уже лежала в постели и читала The New Yorker. При его появлении она опустила журнал.

— Что это значит? — недовольно спросила она его.

— Ты о чем? — Он разулся, снял сноски.

— Об этой «Моей сладенькой шестнадцатилетке»! — Минди выключила свет. — Иногда я тебя не понимаю. Совершенно не понимаю.

Джеймс не чувствовал себя уставшим, поэтому отправился в кабинет, уселся босой за письменный стол и стал смотреть в окошко, выходившее во внутренний дворик. Сколько часов провел он за этим столом вот так, глядя в окно и вымучивая свою книгу! Чего ради? Целую жизнь, сплетенную из загубленных вот так секунд, гробить у компьютера в попытках заново создать жизнь, когда настоящая жизнь течет вокруг?

Пора что-то менять, подумал он, вспоминая Лолу.

Он вернулся в спальню, улегся и растянулся рядом с женой.

— Минди! — позвал он.

— М-м-м?.. — сонно простонала она.

— Мне все-таки нужен секс, — сказал он. — Между прочим.

— Отлично, Джеймс, — проговорила она в подушку. — Но только не со мной. Не сегодня.

И она уснула. Джеймсу не спалось. Минуло несколько невыносимо бессонных секунд, счет пошел на минуты, дальше — на часы. Джеймс встал и закрылся в ванной Минди. Он редко туда заходил: если она заставала мужа в своей ванной, то обязательно требовала отчета, «что ему там понадобилось». Предостережение было строгим: пусть только посмеет справить там нужду!

В этот раз он смело нарушил правило: помочился, сознательно не подняв сиденье унитаза. В поисках аспирина он открыл аптечный шкафчик Минди. Как и во всем остальном в их жизни, здесь уже много лет не проводилось уборки. Он обнаружил три почти полностью выдавленных тюбика зубной пасты, жирную бутылочку детского масла, косметику в грязных коробочках и дюжину пузырьков всевозможных медикаментов, в том числе три упаковки антибиотика «сипро», изготовленных еще в октябре 2001 года — Джеймс вспомнил, как Минди готовила семью к эвакуации после 11 сентября 2001 года, — средство от малярии, антигистамины (от укусов и сыпи, как было сказано на этикетке) и снотворное с предупреждением об опасности передозировки на упаковке. В этом вся Минди, подумал он: приготовилась ко всему, включая возможность добровольного ухода из жизни. В ее планы не входило только одно — секс. Он покачал головой и принял таблетку снотворного.

Стоило ему прикоснуться головой к подушке, как он погрузился в сон, полный ярких цветных сновидений. Он парил над землей, посещал причудливые края, где все жили в лодках, переплывал теплое соленое море, занимался любовью с кинозвездой. Но кончить не успел — проснулся.

— Джеймс? — Минди уже встала и собирала перед уходом на работу белье для стирки. — Ты здоров?

— Здоровее не бывает, — заверил ее Джеймс.

— Ты разговаривал во сне. Разговаривал и стонал.

— Неужели? — Он бы не возражал досмотреть сон, снова полетать, поплавать, заняться любовью. Но тут он вспомнил, что у него назначена встреча с Лолой, и встал с кровати.

— Что ты сегодня делаешь? — спросила Минди.

— Не знаю. Много всего.

— Нам нужны бумажные полотенца, средство для мытья стекол, мешки для мусора. Алюминиевая фольга. Собачий корм для Скиппи — «Экануба», маленькие кусочки, самые мелкие. Это важно, большие он не ест.

— Может, напишешь список?

— Никакого списка! Хватит с меня, надоело все делать и быть для всех мамочкой. Тебе нужен список — сам и составляй.

— Разве не я делаю покупки? — возмутился Джеймс.

— Ты, большое спасибо. Вот и выполняй свою обязанность целиком, а не наполовину.

— Ах так? — Это было обыкновенное начало обыкновенного дня в жизни Джеймса Гуча.

— У меня пухнет от мыслей голова, — сообщила Минди. — Сам знаешь, когда ведешь блог, обязательно думаешь про вещи, о которых раньше избегала думать…

«Предположим, — мысленно ответил ей Джеймс, — но нежнее это тебя не сделало. Как наезжала на людей на манер катка, так и наезжаешь!»

— Я пришла к выводу, — продолжила она, — что ключевое значение имеет выбор в качестве супруга взрослого человека. — И, не дав ему ответить, она вышла из спальни. Судя по ее возгласам, неуемную сочинительницу сетевого дневника в очередной раз посетило вдохновение.

«Еще одно радостное открытие, — фиксировала свои мысли Минди, — состоит в том, чтобы не только не желать, но и не делать! Сегодня утром меня осенило: с меня хватит! Беспрерывная возня: стирка, покупки, складывание белья и одежды, списки. Бесконечные списки! Мы все знаем, что это такое. Вы пишете список для мужа, а потом вам требуется столько же времени для того, чтобы проследить, что он купил все по списку, сколько потребовалось бы на то, чтобы все купить самой. Ну нет, теперь это в прошлом. В моем доме больше такого не будет».

Довольная, она вернулась в спальню, чтобы еще потеребить Джеймса.

— И еще. Я знаю, твоя книга выходит через шесть недель, но тебе уже пора садиться за новую. Не тяни резину. Если книга окажется успешной, то написать еще одну сам доктор прописал. А если провалится, то тебе все равно придется взяться за другой проект.

Джеймс, возившийся в ящике со своим нижним бельем, поднял голову:

— Я думал, тебе расхотелось изображать из себя мамочку.

Минди улыбнулась:

— В самую точку! Раз так, предоставляю твое будущее тебе. Но все-таки не забудь о мини-кусочках для собаки!

После ее ухода Джеймс тщательно оделся, несколько раз поменяв джинсы и рубашку и в конце концов остановившись на черной шерстяной водолазке. Посмотрев в зеркало, он остался доволен результатом. Возможно, Минди он больше не привлекает, но это не значит, что он утратил интерес для других женщин.

Утром, по пути в гимнастический зал, Филипп зашел перекусить и столкнулся с Шиффер Даймонд. Все эти дни он думал о Шиффер. Он убеждал себя, что поступил правильно, но его все равно не покидала потребность извиниться и объясниться.

— Я как раз собирался позвонить, — промямлил он ей.

— Ты вечно собираешься позвонить, — парировала она. Теперь, с переездом Лолы в его квартиру, с чувствами к Филиппу у Шиффер должно было быть решительно покончено. Но увы, они никуда не делись, а только дополнились иррациональным раздражением. — Жаль, что дальше сборов никогда не идет.

— Могла бы позвонить сама.

— Филипп!.. — вздохнула она. — Обрати внимание, мы уже взрослые люди.

— А-а, ну да… — Он старался не обращать внимания на витрину с соблазнительными вкусностями. Сколько раз они были здесь вместе, покупали после воскресного секса мороженое, кофе, The New York Times! Таких мгновений умиротворения и комфорта он с тех пор не испытывал. Тогда он был готов поверить, что они до восьмидесяти лет так и будут наслаждаться этим воскресным ритуалом. Хотя бывало и иначе после очередной ссоры или после ее отъезда в Лос-Анджелес или на съемки, когда им не удавалось построить планы на будущее: по таким случаям он покупал здесь сигареты, страдал и давал себе слово, что больше не будет с ней встречаться.

— Послушай… — начал было он.

Она взяла с полки журнал, где была помещена ее фотография на обложке, и стала его разглядывать.

Он улыбнулся:

— Ты по-прежнему все это коллекционируешь?

— Не так, как раньше. — Она заплатила за журнал и направилась к выходу. Он поспешил за ней.

— Я насчет Лолы…

— Филипп, я же тебе говорила: меня это не касается. — Она называла его по имени, только когда бывала на него сердита.

— Я хочу объяснить.

— Не стоит.

— Я не виноват. Просто ее родители остались без денег, и ей негде жить. Что мне было делать — оставить ее на улице?

— Родители остались без денег? Перестань, Филипп, неужели ты такой легковерный?

— Это правда! — Произнося это, он сознавал, что смешон. Он развернул купленный шоколадный батончик и заявил: — Ты-то была с Браммингером! Как же ты можешь злиться на меня из-за Лолы?

— Кто тебе сказал, что я злюсь?

— Когда ты была нужна, тебя никогда не было, — добавил Филипп. Ну почему с женщинами так трудно договориться?

— Я здесь, Филипп, — ответила она, останавливаясь на углу Восьмой улицы и Пятой авеню. — Вот уже несколько месяцев.

«Она не утратила интереса ко мне», — сообразил Филипп.

— Тогда я приглашаю тебя поужинать.

— С Лолой? — едко спросила Шиффер.

— Нет, без Лолы. Как насчет четверга? Лола пойдет с Инид на балет.

— Какой достойный план! — произнесла Шиффер с усмешкой.

— Давние друзья могут вместе поужинать. Почему бы нам не остаться друзьями? Почему ты вечно устраиваешь бурю в стакане воды?

— Идет, — согласилась она. — Ужин так ужин. Я даже могу сама его приготовить.

Тем временем неподалеку, в доме номер один по Пятой авеню, Джеймс Гуч готовился к любовному свиданию с Лолой Фэбрикан. Секса он не предполагал, зная, что это за пределом возможного, но акт словесной любви считал вероятным. Он жаждал ее интереса и признания. В десять минут одиннадцатого, не желая показывать излишнее рвение, он вознесся в лифте на тринадцатый этаж. Его мысли занимала только Лола, но стоило ей открыть дверь, как он отвлекся на квартиру Филиппа и поневоле сравнил ее со своей. Это были настоящие апартаменты, а не комнатушки, как у него: и тебе просторная гостиная, и камин, и холл. Идя следом за Лолой в гостиную, Джеймс успел оценить размер кухни, мраморную столешницу и стол на четыре персоны. Все здесь источало аромат старых денег, развитого вкуса, путешествий, к интерьерам явно приложил руку дизайнер с воображением, отсюда сочетание старины и современности. Джеймса восхитили восточный ковер, африканские статуэтки, кожаные кресла перед камином. Интересно, часто ли Окленд нежится в них с Лолой, попивает виски, занимается с ней любовью на шкуре зебры?

— Я принес вам книгу, — напомнил Джеймс смущенно. — Как обещал.

Лола была одета не по-зимнему — маечка (впрочем, современным девушкам свойственно обнажать свою плоть, невзирая на погоду) и клетчатые облегающие брючки, на синих замшевых туфельках красовались черепа со скрещенными костями. Протягивая руку за книгой, она, видимо, заметила его интерес к этой кладбищенской теме и, приняв изящную позу, объяснила:

— Это прошлогодний мотив. Мне хотелось с ангелочками или с бабочками, но где там! Они стоят шестьсот долларов, мне это не по карману. — Она вздохнула и присела на диван. — Я девушка бедная.

Джеймс не знал, как реагировать на ее необязательные сведения. Зазвонил ее мобильный телефон. Она отвечала монотонными «боже!» и «вот хрень!», словно была одна. Джеймса слегка задело ее поведение. По пути сюда он тешил себя надеждой, что она заинтересовалась им и что книга — только предлог, но теперь засомневался. Вытерпев десять минут, он сдался и направился к двери.

— Подождите! — Она указала на телефон и объяснила жестом, что не в силах остановить поток слов на другом конце. Убрав телефон от уха, она спросила Джеймса: — Вы уходите?

— Пожалуй.

— Почему?

— Не знаю…

— Останьтесь. Еще минутка, и я закончу.

Джеймс ей не поверил, но послушно сел, обнадеженный, как восемнадцатилетний юноша, воображающий, что ему может обломиться секс. Он наблюдал, как она расхаживает по комнате, восхищенный и напуганный ее энергией, молодостью, напором, а главное — тем, что она подумает о нем.

Наконец она небрежным жестом швырнула телефон на диван.

— Это же надо! Две гламурные девицы поцапались в клубе, а какие-то типы сняли их на видео и поместили в Интернете.

— Неужели с девушками до сих пор такое случается? — проговорил Джеймс.

Она посмотрела на него как на умалишенного:

— Шутите? Девушки бывают еще какие злющие.

— Понятно, — промямлил Джеймс, после чего последовала неловкая пауза. — Я принес вам свою книгу, — повторил он, чтобы не молчать.

— Знаю, — ответила она и прикрыла ладошкой глаза. — Я так смущена!

— Не хотите — не читайте, — свеликодушничал Джеймс.

Книга лежала перед ними на кофейном столике. На ее обложке была изображена нью-йоркская гавань в 1775 году. Над мачтами кораблей алела надпись: «Дневник американского террориста».

Она убрала руку от лица и уставилась на него. Потом, вспомнив про книгу, взяла ее со столика.

— Очень хочу прочесть, очень! Но я расстроена из-за Филиппа.

— О!.. — выдавил Джеймс. О Филиппе он и думать забыл.

— Он такой злюка!

— Вот как?

Она кивнула:

— Сразу стал таким, как только предложил мне к нему переехать. Что бы я ни сделала, ему все не по нраву. — Она поерзала на месте. — Например, недавно. Я делала в ванной косметическую маску, ну, и капнула солью на пол. Потом меня что-то отвлекло — в магазин выскочила, что ли, — а Филипп как раз вернулся домой, ну, и поскользнулся на этой соли. Прихожу, а он как разорется, что я грязнуля!

Джеймс придвинулся к ней.

— По-моему, это мелочь, — твердо сказал он. — Мужчины — они такие. На притирку нужно время.

— Правда? — В ее взгляде сквозило любопытство.

— Обязательно, — подтвердил он, уверенно кивая. — Мужчинам всегда требуется время, чтобы привыкнуть.

— А Филиппу тем более! — подхватила она. — Мама меня предупреждала. С возрастом мужчины становятся негибкими, им трудно от чего-то отвыкать, приходится их долго обрабатывать.

— Вот именно! — поддакнул Джеймс. Сколько лет, по ее мнению, ему самому?

— Но мне это дается с трудом, — продолжила она. — Рискую-то я! Мне ведь пришлось расстаться со своей квартирой. Если у нас не получится, мне будет некуда идти.

— Я уверен, что Филипп вас любит, — заметил Джеймс, надеясь, что это не так и что это место светит ему самому. Хотя такой возможности все равно не представится, если только Минди не надумает от него избавиться.

— Вы так думаете? — спросила она с жаром. — Он сам вам это сказал?

— Нет… — признался Джеймс. — Но разве может быть иначе? Ведь вы такая… — Он помялся. — Такая красавица!

— Это правда? — спросила она, словно сомневалась в своей внешности.

Она прелесть, подумал Джеймс. Сама не знает, до чего эффектна!

— Жаль, что я не слышу подобных слов от Филиппа.

— Он вам этого не говорит?

Она грустно покачала головой:

— Он никогда мне не говорит, что я красивая. И никогда не говорит: «Я тебя люблю». Только когда его заставишь.

— Все мужчины одинаковые, — сказал Джеймс с видом мудреца. — Я тоже никогда не признаюсь жене в любви.

— Вы женаты, — возразила Лола. — Она и сама это знает.

— Все не так просто, — произнес Джеймс, закидывая ногу на ногу. — Между мужчинами и женщинами все очень сложно.

— Не знаю, вчера вечером вы с женой выглядели вполне счастливой парой.

— И у нас случаются неплохие моменты, — задумчиво произнес он, хотя в данный момент не мог вспомнить ни одного. Снова кладя ногу на ногу, он надеялся, что она не заметит его эрекцию.

— Ну что ж, — прочирикала Лола, — у меня скоро встреча с Филиппом.

Джеймс нехотя поднялся. Неужели это все? Так быстро? И как раз тогда, когда он решил, что дело на мази!

— Спасибо за книгу, — улыбнулась она. — Сегодня же начну читать. Я вам сообщу свое мнение о ней.

— Отлично! — Его воодушевило ее желание увидеться еще раз.

В дверях он попытался чмокнуть ее в щеку. Получилось неуклюже: она отвернулась, и поцелуй достался ее волосам. Ошеломленный ощущением ее волос на своем лице, он отпрянул и споткнулся о ковер.

— Вам нездоровится? — спросила она, ловя его за руку.

— Все в порядке. — Он поправил очки и улыбнулся.

— До встречи!

Помахав ему рукой, она закрыла дверь и побрела по квартире. Джеймс Гуч к ней неравнодушен — чудесно! Разумеется, она не могла ответить ему тем же, но такой мужчина, как Джеймс, сделал бы все, чего бы она ни захотела. К тому же он автор бестселлеров. Такой в будущем может пригодиться.

Джеймс тем временем ждал лифта, с сожалением фиксируя этапы ослабления эрекции. Ну и болван этот Филипп Окленд, подумал он с досадой, вспоминая грудь Лолы. Бедная девочка, она, наверное, не понимает, что ее ждет.

Этажом выше Аннализа Райс налепила большую красную марку в углу конверта и передала его соседке. Шесть женщин, включая саму Конни Брюэр, восседали вокруг ее обеденного стола, готовя конверты для благотворительного приема фонда «Царь Давид». Фонд «Царь Давид» был детищем Брюэров, зародившимся однажды вечером в ресторане на Уолл-стрит и выросшим до престижного сборища в «Армори», освещаемого всей прессой. Весь Уолл-стрит стремился познакомиться с Сэнди Брюэром и с его бизнесом, все были готовы ради этого немало отвалить на поддержку его дела. Конни пригласила Аннализу разделить с ней бремя председательства. Требования были нехитрые: она должна была купить два антикварных столика по пятьдесят тысяч долларов каждый (Пол выписал чек не моргнув глазом), после чего допускалась к составлению плана.

Аннализа погрузилась в работу с той же самоотверженностью, с какой трудилась раньше на юридической ниве. Она изучила финансовую отчетность — в прошлом году прием собрал тридцать миллионов пожертвований, очень много, в этом году они рассчитывали на тридцать пять. Она занималась цветочным оформлением, проверяла списки приглашенных, часами просиживала на заседаниях подготовительного комитета. Работа была не слишком увлекательной, зато давала ощущение цели, позволяла не замыкаться на быте и не думать о Поле. После поездки в Китай, где Пол и Сэнди занимались днем делами, а Конни и Аннализа разъезжали в это время в «мерседесе» с водителем и посещали в сопровождении гида храмы и музеи, Пол сделался небывало неразговорчивым и замкнутым. Дома он почти не выходил из кабинета, где висел на телефоне и составлял на компьютере графики. Обсуждать свои дела он отказывался, объясняя, что они с Сэнди готовят потрясающую сделку с китайцами, которая перевернет мировой фондовый рынок и принесет им миллиарды долларов.

— Ты что-нибудь знаешь об этой китайской сделке? — спросила Аннализа у Конни, как только они вернулись в Нью-Йорк.

— Я давным-давно перестала задавать вопросы, — честно ответила Конни, открывая маленький ноутбук. — Сэнди несколько раз пытался что-то мне объяснить, но я так ничего и не поняла и перестала спрашивать.

— Тебя устраивает, что ты знаешь о делах мужа? — не отставала от нее Аннализа.

— Вполне, — заявила Конни, просматривая список благотворителей.

— А вдруг это что-то незаконное? — не унималась Аннализа. Почему ее посетила эта мысль?

— Сэнди никогда бы не занялся противозаконными делами. Как и Пол. Он твой муж, Аннализа. Ты его любишь, он чудо.

Аннализа проводила с Конни много времени и давно разобралась в ее характере. Конни была наивной и романтичной, оптимисткой, восхищавшейся своим супругом и верившей, что ей доступно все, чего она пожелает. Деньги мужа она считала чем-то совершенно естественным и никогда не задумывалась, изменилась бы ее жизнь, если бы их поубавилось. Аннализа поняла, что это не спесь, а простота. С шестилетнего возраста жизнь Конни была посвящена одним лишь танцам, в восемнадцать она стала профессиональной танцовщицей и даже не доучилась в школе. Конни не была дурочкой, просто зазубрила все ответы, и теперь необходимость что-либо проанализировать ставила ее в тупик, как ребенка, выучившего названия штатов, но не представляющего, где и как они друг с другом граничат.

Аннализа, с ее сильным характером, быстро стала управлять Конни, и та вроде бы приняла ее главенство как данность. Она следила за тем, чтобы Аннализу не забывали приглашать на ленчи и на коктейли в бутиках, снабжала ее координатами людей, которые могли постричь, подкрасить, сделать прическу, макияж, маникюр и педикюр на дому («Так тебя не увидят на публике с фиксаторами между пальцами ног»). Конни была поглощена поддержанием собственного имиджа и полагала, что для Аннализы это так же важно. Она распечатывала фотографии Аннализы со светских веб-сайтов, которые обшаривала каждое утро. «Сегодня на таком-то сайте твоя отличная фотография!» — вдохновенно, с детским энтузиазмом докладывала она. Или: «Я нашла лучшую фотографию нас обеих на вчерашнем ленче парфюмерной фирмы!» Затем она осведомлялась, не отправить ли распечатки Аннализе домой с посыльным. «Не надо, Конни, я сама могу на них взглянуть», — заученно возражала Аннализа. И все же спустя часа два швейцар сообщал ей о доставке конверта, а потом заносили сам конверт. Равнодушно рассмотрев снимки, Аннализа убирала их в ящик письменного стола.

— Неужели тебя и вправду занимают такие вещи? — спросила она как-то раз у Конни.

— А как же! — удивилась та. — Разве тебя они не занимают?

— Вообще-то не очень, — призналась Аннализа. У Конни был обиженный вид, и Аннализа тут же пожалела, что по неосторожности лишила ее одного из главных удовольствий. Конни гордилась своей дружбой с Аннализой, хвастала перед другими женщинами, что Аннализа написала в колледже книгу, давала интервью Чарли Роузу, встречалась с президентом и вообще «работала в Вашингтоне». Аннализа, в свою очередь, берегла чувства Конни. Слишком та была миниатюрной, прямо фея: худенькие плечи, изящные ручки. Эта фея любила все сверкающее, маленькое, розовое, предпочитала драгоценности от Harry Winston и Lalaounis. Демонстрируя свое последнее бесценное приобретение, она настаивала, чтобы Аннализа примерила колечко с желтым бриллиантом или сапфировое ожерелье, даже требовала, чтобы подруга это поносила.

— Нет, — отвечала Аннализа с неизменной твердостью, отдавая драгоценности владелице. — Я не собираюсь разгуливать с кольцом стоимостью полмиллиона долларов на пальце. Мало ли что может случиться.

— Оно же застраховано! — возражала Конни, словно страховка освобождала от всякой ответственности.

Сейчас, сидя в столовой своего пентхауса и готовя конверты в компании Конни и других дам из комитета, Аннализа невольно сравнила их и себя с детьми на уроке рукоделия. Она усердно клеила на конверты марки, пропуская мимо ушей обычное женское шушуканье о детях, мужьях, домах, одежде, прическах, слухах, подхваченных накануне. Различались они только доступными той или другой средствами. Одна подумывала, не отправить ли дочь в швейцарский пансион, другая — какой построить дом на собственном острове в Карибском море, подбивая остальных последовать ее примеру, «чтобы не разлучаться». Кто-нибудь обязательно вспоминал материал из последнего номера журнала Women's Wear Daily на тему, вот уже три недели не дававшую покоя этому обществу. Речь шла о том, кто из светских львиц займет место легендарной миссис Хотон. Аннализу называли третьей в очереди. В журнале ее восторженно описывали как «вашингтонскую красавицу с огненными волосами, устроившую фурор в Нью-Йорке». Ее саму это сильно смущало. Стоило ей где-то появиться, кто-нибудь непременно об этом заговаривал. Ее стали всюду узнавать, фотографы выкрикивали ее имя, требовали остановиться, оглянуться, попозировать. Большого вреда от этого не было, но Пол все равно бесновался.

— Зачем они тебя фотографируют? — спрашивал он сердито, хватая ее за руку на краю короткого красного ковра, окруженного рекламой модных журналов и производителей электроники.

— Сама не знаю, Пол, — отвечала она.

Неужели он пребывает в наивном неведении о том, что собой представляет тот мир, в который он сам ее так настойчиво затаскивал? Билли Личфилд часто говорил, что все эти приемы предназначены для женщин, чтобы они могли показать наряды и драгоценности. Наверное, Пол как мужчина просто этого не понимал. Все светское всегда его злило, он был не в состоянии разглядывать людей, вести светские беседы. В непонятной для него ситуации он напрягался и мрачнел, старался помалкивать, как будто боялся ляпнуть лишнее. В тот вечер, заметив его плохое настроение, Аннализа предприняла попытку объяснить ему правила, действующие в данном кругу.

— Это похоже на день рождения, Пол. На дне рождения тоже фотографируются, чтобы запечатлеть памятный момент.

— Не нравится мне все это, — буркнул Пол. — Не желаю, чтобы по Интернету порхали мои фотографии. Не хочу, чтобы люди знали, как я выгляжу, где нахожусь.

Аннализа засмеялась:

— Это уже паранойя, Пол. Все позволяют себя снимать. Например, фотографии Сэнди можно увидеть где угодно.

— Я не Сэнди.

— Тогда тебе лучше сидеть дома.

— Как и тебе.

Это его замечание вывело ее из себя.

— Тогда нам лучше вернуться в Вашингтон! — повысила она голос.

— Ты это о чем?

Она удрученно покачала головой. Спорить с ним было бесполезно, она уяснила это еще в самом начале их супружеской жизни. Когда их мнения расходились, Пол выхватывал из контекста отдельные слова и отвлекал внимание от обсуждаемой темы, поэтому достигнуть компромисса было заведомо невозможно. Пол не сдавался из принципа.

— Ни о чем! — отрезала она.

Три вечера подряд она провела дома, Пол же никак не менял свое расписание, поэтому она сидела в огромной квартире одна, слонялась из комнаты в комнату, дожидаясь, пока Пол не возвратится в десять вечера. Он съедал бутерброд с арахисовым маслом, приготовленный их домработницей Марией, и отправлялся наверх, работать дальше. Билли Личфилд все еще находился у матери, и Аннализа чувствовала опустошение, полное одиночество в большом городе, где у всех, кроме нее, были важные и неотложные дела. На четвертый вечер она не выдержала и отправилась с Конни на прием, где ее снова фотографировали. Она убрала новые фотографии в ящик и ничего не сказала Полу.

Одна из женщин, проявлявших крайнее любопытство к истории из журнала, спросила Аннализу как ни в чем не бывало:

— Как вы попали в этот список? Всего-то после шести месяцев в Нью-Йорке!

— Сама не знаю, — честно призналась Аннализа.

— Она непременно будет следующей миссис Хотон, — гордо заявила Конни. — Так говорит Билли Личфилд. Из Аннализы получится такая миссис Хотон, какой я в подметки не гожусь.

— Ничего подобного! — возразила Аннализа.

— Вас готовит к этому Билли? — уточнила одна из дам.

— Билли — очаровашка, но иногда он проявляет бесцеремонность, — высказалась другая.

— Не понимаю, почему эта тема вызывает такой интерес, — проговорила Аннализа, наклеивая очередную марку на очередной конверт. — Миссис Хотон умерла. Пусть себе покоится с миром.

Дамы дружно защебетали, потрясенные такой неслыханной репликой.

— Вы побеждаете потому, что вам этого не хочется, — заявила одна. — Все всегда достается тем, кому все равно.

— Совершенно верно, — согласилась Конни. — Когда я познакомилась с Сэнди, то даже смотреть на него отказывалась, но в конце концов мы поженились.

— Мария, — обратилась Аннализа к домработнице, заглянув в кухню. — Будьте добры, подайте уолдорфский салат с курицей и сырное печенье.

Вернувшись за стол, она опять взялась за конверты.

— Ты уже добилась парковочного места? — задала вопрос Конни.

— Еще нет.

— Надо быть потверже с людьми из домового комитета, — посоветовала одна из дам. — Не позволяйте им вас игнорировать. Вы дали им понять, что готовы заплатить сверху?

— У этого дома есть свои особенности. — У Аннализы уже началась головная боль.

С парковочным местом, как и с кондиционерами, все было очень запутанно. Пол обратился к жильцу, выигравшему парковочное место, тихому кардиологу из «Коламбии», с предложением перекупить у него место. Врач пожаловался Минди, и та послала Полу записку с требованием не подкупать жильцов дома. Увидев эту записку, Пол побелел.

— Откуда у нее это? — Он указывал не на текст, а на бумагу — листок из блокнота бангкокского отеля «Времена года». — Она была у нас в квартире! Вот откуда у нее это — с моего стола!

— Не сходи с ума, Пол.

— Если не с моего стола, то откуда?

— Понятия не имею.

Сказав это, Аннализа тут же вспомнила, как доверила Сэму на Рождество ключи от квартиры. Сэм, разумеется, уже вернул ей ключи, но в их отсутствие он, значит, отдавал их своей мамочке. Признаться Полу она не могла, поэтому ей оставалось только настаивать на том, что это совпадение. Снова она не могла открыть Полу правду и от необходимости лгать испытывала невыносимое чувство вины, словно у нее на совести было тяжкое преступление. Пол сменил замки, а Минди Гуч возненавидел еще сильнее. Он даже поклялся, что найдет способ изгнать «эту женщину» из дома.

Мария принесла ленч и сервировала стол серебряными приборами Asprey и фарфором от Tiffany — тому и другому, как утверждал Билли, по-прежнему не было соперников.

— Сырное печенье! — воскликнула одна из дам, опасливо поглядывая на горку золотистых кусочков на хрустальном подносе. — Напрасно вы так нас балуете, Аннализа. Клянусь, ваша цель — раскормить нас, как гусынь!

Глава 14

Время перед выходом книги и без того выдалось нервным, но, казалось, этого Джеймсу было мало. Он ненавидел себя за нервозность, ведь он всегда презирал писателей, которые каждые полчаса проверяли свой рейтинг на сайтах Amazon и Barnes & Noble, шарили в Интернете в поиске рецензий и просто упоминаний. Это было мучительное состояние, он уже походил на безумца, которого преследуют выдуманные призраки. А тут еще Лола! В моменты просветления Джеймс приходил к трезвому умозаключению, что она — воплощение соблазна, прекрасная роза, утыканная опасными шипами. С виду их отношения оставались совершенно невинными: ничего ведь не происходило, кроме обмена текстовыми сообщениями и несколькими ее неожиданными визитами в его квартиру. Раза два в неделю она внезапно появлялась и нежилась в кресле у него в кабинете, как довольная пантера. Она запросто поймала бы его при любых обстоятельствах, но ловушку делало вдвойне надежной то, что она без промедления прочла его книгу и теперь желала ее обсудить, а заодно просила совета, как ей быть с Филиппом.

Выходить ли ей за него замуж? Конечно, она его любит, но не хочет вступать в брак, когда он считает, что обязан на ней жениться. Тут Джеймс разрывался, как царь Соломон. Он хотел, чтобы Лола принадлежала ему, но еще больше ему хотелось, чтобы она при любых обстоятельствах осталась в доме. Выгнать жену и поселить Лолу у себя он не мог, поэтому считал, что ее проживание наверху — это лучше, чем ничего. Поэтому он врал, неожиданно принужденный давать советы о личных отношениях двадцатидвухлетней особе.

— По-моему, принято считать, что в таких вещах надо действовать методом проб и ошибок, — говорил Джеймс, извиваясь как червяк. — Вы всегда сможете развестись.

— Нет, ни за что. Религия не позволит.

«Какая еще религия?» — раздраженно думал Джеймс.

— Раз вы говорите, что любите Филиппа…

— Я говорю, что думаю, что люблю, — поправила она его. — Но мне только двадцать два года. Откуда мне знать? Откуда взять уверенность?

— Уверенность взять неоткуда, — соглашался Джеймс, вспоминая о Минди. — Брак — это такая штука, которая длится и длится, пока кто-то один не положит этому конец.

— Вам повезло! — сказала Лола со вздохом. — Вы приняли решение. И потом, вы гений. Когда выйдет ваша книга, вы заработаете миллионы.

Эти тайные визиты продолжались несколько недель, а потом наступила заветная среда — день, когда издатель Джеймса должен был получить предварительный отзыв от The New York Times Book Review. В этот день Лола пришла к нему с подарком — плюшевым мишкой («На счастье», сказала она), но Джеймс слишком волновался, чтобы оценить подарок, и рассеянно засунул его в гардероб.

От этого отзыва зависело буквально все. Как писатель, чья прошлая книга разошлась в количестве семи с половиной тысяч экземпляров, он сейчас нуждался в очень громкой похвале, чтобы пробить стеклянный потолок продаж своей прошлой книги. Это действие он представлял себе буквально: в его воображении стремительно летящий вверх стеклянный лифт в куски разносил крышу шоколадной фабрики Вилли Вонки. Он уже побаивался, как бы у него не зашел ум за разум.

— Представляю, как вы взволнованы, — щебетала Лола, идя следом за ним в кабинет. — Отзыв будет великолепный, я уверена!

Джеймс этого не знал, но бедная Лола была слишком молода, чтобы понимать, что не все в жизни происходит так, как нам хочется. От волнения у него пересохло во рту. Все утро он впадал то в ликование, то в отчаяние.

— Каждый воображает себя победителем, — выдавил он. — Все думают, что если вести себя как киногерои, как гости Опры, как те, кто оставил вдохновенные воспоминания, если никогда не сдаваться, то их ждет победа. Но это совсем не так.

— Почему? — спросила Лола с раздражающей доверчивостью.

— Единственная гарантия успеха — тяжелый труд, — усмехнулся Джеймс. — Статистически это так. Но ручаться нельзя. Ручаться вообще ни за что нельзя.

— Поэтому и существует настоящая любовь, — заявила Лола.

Настроение Джеймса менялось беспрерывно. Сейчас ему стало лучше, настроение поползло в гору, как вагончик на «американских горках». «Какая прелесть! — думал он, глядя на Лолу. — Понятия не имеет о жизни, но ее вера в саму себя так чиста, что не может не вдохновлять».

— Это только цифры, — кивнул он. — Цифры, ничего, кроме цифр. Наверное, так было всегда, — задумчиво добавил он.

— Вы о чем? — спросила заскучавшая Лола. Разговор принял неожиданный оборот и затронул неимоверно скучную область. О налогах, например, она отказывалась думать из принципа.

— О рейтингах. О графиках спроса. — Джеймса графики тоже вгоняли в тоску, вместо этих геометрических фигур он бы предпочел любоваться красотой обнаженной Лолы. Но признаться в этом было немыслимо.

Или мыслимо?

— Мне пора, — заявила она. — Обнимайте мишку покрепче, целуйте его — это приносит удачу. Не забудьте мне написать. Жду не дождусь этого отзыва.

Стоило ей уйти, как Джеймс снова полез в Интернет, проверил свою электронную почту, рейтинги на сайтах Amazon и просто в Google, поискал свое имя на всех связанных с книжным бизнесом Интернет-сайтах, включая Huffington Post, Snarker, Defamer. Следующие пять часов прошли за этим пренеприятнейшим занятием.

Телефон зазвонил только в четверть четвертого.

— Победа! — раздался в трубке торжествующий голос Редмона. — Ты на первой странице The New York Times Book Review. Тебя уже называют современным Мелвиллом.

Джеймс был так потрясен новостью, что лишился дара речи. Придя в себя, он сказал так, будто его книги никогда не покидали первую страницу The New York Times Book Review:

— Это меня устраивает.

— Это нас более чем устраивает! — подхватил Редмон. — Если бы отзыв писали мы сами, он все равно не получился бы лучше. Сейчас я велю ассистентке переслать его тебе по электронной почте.

Джеймс повесил трубку. Впервые в жизни он добился настоящего успеха.

— Я триумфатор, — произнес он вслух. У него закружилась голова — он приписал это радости, даже затошнило — вот странно! У него много лет, с самого детства, не случалось приступов рвоты, но сейчас ему стало так худо, что пришлось совершить в ванной самый немужественный поступок: опорожнить желудок в унитаз.

Все еще нетвердо держась на ногах, он вернулся в кабинет, открыл приложение к только что присланному письму и распечатал его, жадно прочитывая каждую страницу, выползавшую из принтера. Наконец-то его талант признан! Не важно, какое количество книг найдет покупателя, признание его в литературном мире — вот что имеет значение. Он выиграл! Что же теперь? Конечно, поделиться новостью — так обычно поступают все счастливчики.

Он стал набирать номер Минди, но внезапно передумал звонить жене. Поставить в известность ее он всегда успеет. Есть человек, который оценит новость гораздо лучше: Лола. Вот кто заслуживает услышать о его успехе первой, ведь это она разделила с ним последние, самые тяжелые дни. Схватив отзыв — все три страницы, — он выскочил в коридор, где, нервно ожидая лифт, сочинял свое сообщение («Я сделал это»? «Вы будете мной гордиться»? «Вы были правы»?) и предвкушал дальнейшее (она его, конечно, обнимет, объятия перейдут в поцелуй, а поцелуй, возможно, в… одному Богу известно, как все произойдет). Наконец лифт с верхнего этажа прибыл, он торопливо шагнул в кабину и поехал наверх, глядя то на меняющийся номер этажа, то на фразу в отзыве, ярко отпечатавшуюся у него в мозгу: «Современный Мелвилл».

Джеймс нетерпеливо забарабанил в дверь квартиры 13В, услышал шарканье. Он ждал Лолу и был поражен, когда дверь открыл Филипп Окленд. При виде Джеймса Филипп побледнел и на его лице отразилась скука.

— Гуч, — холодно сказал он, — что вы здесь делаете?

Сцена, достойная школьного двора, подумалось Джеймсу. Он попытался ненароком заглянуть за спину Филиппа в надежде увидеть Лолу.

— Я могу вам чем-то помочь? — осведомился Филипп.

Джеймс тут же нашелся.

— В The New York Times Book Review готовится хвалебный отзыв на мою книгу. — Листы у него в руке выглядели ненужно и жалко.

— Примите мои поздравления, — сухо заметил Филипп, явно собираясь закрыть дверь.

— Лола дома? — спросил Джеймс в отчаянии. Филипп посмотрел на него и наполовину саркастически, наполовину жалостливо усмехнулся, как будто для него дошла цель прихода соседа.

— Лола! — позвал он, оглянувшись.

Лола подошла к двери в шелковом халате, с мокрыми волосами, наверное, только что вышла из душа.

— Что? — Она по привычке засунула ладонь за пояс джинсов Филиппа.

Джеймс неуклюже протянул ей свои листочки.

— Вот отзыв из Times, — промямлил он. — Я подумал, что это может вас заинтересовать.

— Да, конечно! — откликнулась она небрежным тоном, словно не сидела у него в квартире несколько часов назад, вообще там не бывала и почти его не знала.

— Хороший отзыв, — пояснил Джеймс, зная, что потерпел поражение, но не желая в этом признаваться. — Даже не просто хороший, а превосходный.

— Как это мило с вашей стороны, Джеймс, — проговорила она. — Правда, мило? — обратилась она к Филиппу.

— Чрезвычайно мило! — отчеканил Филипп и все-таки захлопнул дверь.

Джеймс не мог припомнить, когда он оказывался в столь глупой ситуации. Дома ему потребовалось несколько минут, чтобы опомниться после этой унизительной сцены. От ужасной мысли его отвлек телефонный звонок. Звонила Минди.

— Я только что узнала, — начала она разговор прокурорским тоном.

— О чем? — Он почувствовал себя взрослым человеком на допросе у родителей.

— О том, что твоя книга попала на первую страницу The New York Times Book Review. Почему ты сам мне не сказал? Мне обязательно узнавать об этом из чужого блога?

— Я только что сам узнал, — вздохнул он.

— Разве ты не рад? — удивилась Минди.

— Рад, конечно.

Он повесил трубку и упал в кресло. Он не надеялся, что радость от триумфа будет вечной, но не ожидал, что она пройдет так скоро.

Билли Личфилд возвратился на Манхэттен через несколько дней. Его матери стало лучше, но для них обоих не являлось тайной, что ее смерть уже не за горами. И все же месяц, проведенный в отдаленном пригороде, у самых Беркширских гор, на многое открыл ему глаза — например, он понял, как ему повезло в жизни. Он был уроженцем пригорода, и то, что ему больше тридцати лет удавалось избегать деревенской жизни, было невероятной удачей. Увы, облегчение от возвращения на Манхэттен было недолгим. На двери своей квартиры он увидел уведомление о выселении.

Пришлось отправиться в суд по жилищным делам на Стейт-стрит. Вот где был настоящий Манхэттен: каждый здесь имел преувеличенное представление о собственной значимости и о своих правах. Билли томился среди сотен людей, на пластмассовом стуле, в помещении без окон, пока до него не дошла очередь.

— Что скажете в свое оправдание? — спросил его судья.

— Заболела моя мать. Мне пришлось уехать и ухаживать за ней.

— Это халатность.

— Моя мать считает иначе.

Судья нахмурился, но проявил снисхождение.

— Заплатите просроченную квартплату и штраф. И чтобы я вас больше здесь не видел.

— Да, ваша честь, — прочувственно произнес Билли.

Он отсидел еще одну длиннющую очередь, чтобы заплатить, потом спустился в метро. Теплый, гнилостный воздух в вагоне подземки тисками сдавил ему голову. Разглядывая лица, он поймал себя на мысли о бессмысленности жизни многих людей. Хотя, возможно, все дело в его собственных завышенных ожиданиях. Вдруг Бог не подразумевал другого смысла жизни, кроме продолжения рода?

В таком настроении он встретил Аннализу перед домом номер один и сел в ее новый зеленый «бентли» с шофером. Билли помог Аннализе приобрести этот автомобиль. Сейчас, видя ее после продолжительного перерыва, он удивился, как сильно она изменилась. При их знакомстве девять месяцев назад она смахивала на мальчишку-сорванца. Впрочем, ей до сих пор удавалось выглядеть естественно. Можно было подумать, что она не пользуется косметикой, не прибегает к услугам парикмахера-стилиста, не носит брюки за пять тысяч долларов, не тратит много времени на уход за собой — хотя он знал, что тратит. Не стоит удивляться, что ее наперебой приглашают на приемы, журналы не устают помещать в прессе ее фотографии. Но ее огромный успех вызывал у него теперь смутное сомнение. Это было для него ново, и он задумался, чем вызвано такое отношение: последними событиями или открытием, что сам он за долгие годы трудов почти ничего не добился.

«Фотография — это всего лишь изображение. Сегодня оно есть, завтра его уже нет, — захотелось ему сказать. — Удовлетворения душе это не принесет». Но он промолчал. Почему бы ей не получать удовольствие от жизни, раз оно само идет в руки? Время для сожаления наступит позже, и его будет хоть отбавляй.

Они приехали в галерею «Хаммер» на Пятой авеню, где Билли уселся на скамейку и стал изучать новые картины. В чистом, кондиционированном воздухе галереи, среди белоснежных стен ему полегчало. Ему стало понятно, почему он всем этим занимается. Конечно, он не мог себе позволить приобретать произведения искусства, вот и окружал себя ими через тех, кто мог. Аннализа сидела рядом с ним, рассматривая знаменитую картину Эндрю Уайета — женщина в синей комнате на пляже.

— Не укладывается в голове, что картина может стоить сорок миллионов долларов, — простонала она.

— Дорогая, эта картина вообще бесценна. Она совершенно уникальна. Это труд, взгляд одного человека, и при этом в ней видна рука Создателя всего сущего.

— Такие деньги можно было бы потратить на настоящую помощь людям, — не согласилась Аннализа.

Билли надоели бесконечные споры. Он уже не раз выслушивал ее доводы.

— Это верно — на поверхности, — сказал он. — Но без искусства человек — животное, причем не очень привлекательное: алчное, упертое, эгоистичное, склонное к убийству. А здесь — радость, благоговение, внимание. — Он указал на картину: — Это пища для души.

— Сами-то вы как, Билли? — спросила Аннализа. — Только честно.

— Прекрасно! — заверил ее Билли.

— Если я могу как-то помочь вашей матери… — Она заколебалась, зная, что Билли терпеть не может разговоров о своем финансовом положении. Но благотворительность была ее коньком. — Если вам нужны деньги, то… Пол столько зарабатывает… Он говорит, что скоро у него будут миллиарды. — Она улыбнулась, словно неудачно пошутила. — Но я все равно не заплатила бы за картину даже десять миллионов. Другое дело, когда человеку нужна помощь.

Билли не сводил глаз с полотна Уайета.

— Не нужно обо мне беспокоиться, дорогая. Я уже давно живу в Нью-Йорке и наверняка выживу.

Билли вошел в квартиру под звук телефонного звонка. Это была мать.

— Я попросила девушку, свою помощницу, купить мне в супермаркете треску, а она оказалась тухлая. Казалось бы, человек должен отличать хорошую рыбу от плохой…

— О, мама… — Он почувствовал себя совершенно беспомощным.

— Что мне делать? — вздохнула она.

— Ты не можешь позвонить Лауре? — спросил он, хотя какой толк от его сестрицы?

— Мы снова поссорились. Мы разговаривали только потому, что здесь был ты.

— Я бы предпочел, чтобы ты продала дом и переехала в кондоминиум в Палм-Бич. Там тебе было бы гораздо лучше.

— Мне это не по средствам, Билли, — сказала она. — И потом, я не смогу жить с чужими людьми.

— У тебя была бы своя квартира.

— Я не смогу жить в квартире. Я сойду с ума.

После этого разговора Билли тяжело вздохнул. Его мать стала невыносимой — наверное, так происходит со всеми стариками, когда они не желают соглашаться, что в их жизни должны произойти серьезные перемены. Он нанял медсестру, она должна посещать его мать дважды в неделю, а также девушку, чтобы та убиралась и совершала покупки. Но это было только временное решение. Мать была права: она не могла продать дом и купить квартиру во Флориде. Он обращался в риелторское агентство, где ему сказали, что рынок упал и дом матери теперь стоит самое большое триста тысяч долларов. Вот двумя годами раньше она получила бы за него тысяч четыреста пятьдесят.

Но два года назад положение матери еще его не занимало. В данный момент она кое-как перебивалась, но рано или поздно ей все равно придется переселиться туда, где ей будут помогать. Сестра говорила, что содержание в таком заведении обойдется в пять тысяч долларов в месяц. Если продать дом, то вырученных денег хватит года на четыре. А что потом?

Он оглядел свою тесную квартирку. Неужели он тоже лишится дома? Неужели и он станет объектом благотворительности? Вопрос Аннализы Райс, не нужны ли ему деньги, — дурной признак. Выходит, его отчаянное положение всем понятно? Как только люди почувствуют его слабость, от него отвернутся. «Слыхали про Билли Личфилда? — спросит кто-нибудь. — Ему пришлось продать квартиру и уехать из Нью-Йорка». Немного поболтают — и забудут о нем. Кому нужно помнить о неудачнике?

В ванной он открыл деревянную шкатулку, наследство миссис Хотон. Крест Марии Кровавой был на месте — в потайном отделении, в замшевом мешочке. Он подумывал, не арендовать ли для хранения креста сейф, но боялся, что подобным жестом вызовет подозрение. Раньше он, совсем как миссис Хотон, держал его на своем письменном столе. Разворачивая крест, он вспомнил слова миссис Хотон: «Проблема с искусством в том, Билли, что оно не решает проблем. А деньги решают все».

Билли надел очки и в тысячный раз осмотрел крест. По нынешним стандартам, у бриллиантов была грубая огранка, они были далеки от совершенства и по цвету, и по прозрачности, имели мутные включения. Зато они старинные и, главное, огромные. Камень в середине тянул не меньше, чем на двадцать каратов. На рынке за крест дали бы миллионов десять — двадцать.

Главное не жадничать: чем больше денег он запросит, тем вероятнее, что кто-нибудь заподозрит неладное. Нет, он ограничится тремя миллионами — такая сумма, по его прикидке, покрыла бы все расходы по уходу за матерью, и он смог бы спокойно вести вполне скромную жизнь в Нью-Йорке.

Но в следующее мгновение Билли испытал страх, осознав, что задумал. Он вспотел и, оставив крест на кровати, вернулся в ванную, проглотил две таблетки ксанакса и принял душ.

Потом, с удовольствием растираясь мягким белым полотенцем, он приказал себе проявить твердость в осуществлении задуманного. Продать крест он предпочел бы Аннализе Райс, которой полностью доверял, но Аннализа — юрист, она сразу поймет, что сделка незаконная. Оставался единственный вариант: Конни Брюэр. Она не блещет умом, что может в конце концов его погубить, зато твердо следует полученным инструкциям. Он не уставал напоминать ей о необходимости помалкивать, так что с этой стороны опасность не грозила. Закутавшись в шелковый халат с шотландским орнаментом, он еще раз напомнил себе: «Решился — так не тяни, действуй!» Он схватил телефон у кровати и позвонил Конни.

Она как раз забирала детей из школы, но согласилась встретиться с ним в четыре часа. В четыре тридцать в дверь позвонили. В тесную квартирку впорхнула Конни.

— Ты говоришь загадками, Билли! — пожаловалась она.

Он молча показал ей крест.

— Что это?! — вскрикнула она и подалась вперед, чтобы лучше разглядеть диковину. — Он настоящий? Можно подержать? — Она торопливо подставила ладонь. — Это бриллианты?

— Надеюсь, — сказал он. — Он принадлежал королеве.

— О, Билли! — простонала она. — Хочу, хочу, хочу! Я должна его иметь. Он мой! — Она прижала крест к груди и залюбовалась собой в зеркале над камином. — Он со мной разговаривает. Учти, я всегда слышу голос драгоценностей. Эти шепчут, что они мои.

— Очень рад, что тебе нравится, — бросил Билли с некоторой небрежностью. Он приступил к сделке и успокоился. — Это особенная вещь. Не каждый дом ее достоин.

Конни заговорила по-деловому, словно боялась, что крест может от нее ускользнуть, если она проявит ротозейство.

— Сколько ты за него хочешь? — спросила она, садясь на диван и вынимая из сумочки айфон. — Я немедленно звоню Сэнди, пусть выписывает тебе чек.

— Это было бы чудесно, дорогая, но, боюсь, все не так просто.

— Я хочу его прямо сейчас! — заупрямилась она.

Билли позволил ей забрать крест и облегченно вздохнул, когда она ушла, унося из его квартиры опасный предмет. Теперь дело было только за деньгами.

Вечером ему надо было на прием, но он остался дома, ждать Сэнди.

В восемь вечера Сэнди нетерпеливо забарабанил в дверь. Он никогда не был у Билли дома, поэтому, озираясь, не смог скрыть неприятное удивление, такой маленькой оказалась эта нора.

— Когда ты получишь деньги, то, надеюсь, переедешь в апартаменты попросторнее этих, — ехидно сказал Сэнди, открывая кейс.

— И не подумаю, мне и здесь хорошо, — заметил Билли.

— Дело твое.

Сэнди приготовил желтый блокнот и приступил к делу. Минут за двадцать они с Билли обо всем договорились.

После его ухода изможденный Билли прилег в постель. Сэнди, конечно, счел странной необходимость сохранять тайну: он решил, что крест — безделушка, а Билли — эксцентрик. Но условия оказались несложными, главное было гарантировать невозможность связать деньги с продажей креста. Сэнди обязался открыть для Билли инвестиционный счет в женевском банке и перевести на него три миллиона частями, менее десяти тысяч долларов в день. На это уйдет десять месяцев, зато власти ничего не заподозрят, так как они отслеживают только переводы, превышающие десять тысяч. Обменявшись с Билли рукопожатием, Сэнди в шутку предложил Билли составить завещание.

— Зачем? — испуганно спросил Билли.

— Если с тобой что-то случится, правительство попытается наложить на деньги лапу, — объяснил Сэнди, захлопывая кейс.

Билли закрыл глаза. Дело сделано, обратного хода нет. Он тут же забылся и проспал до утра. В первый раз за долгие недели он сумел заснуть без снотворного.

Но через два дня его ждал нешуточный испуг. Дело было на премьере постановки «Драгоценности» Баланчина в театре «Нью-Йорк-Сити балет», куда Билли решил пойти один, чтобы отдохнуть от обязанности корчить из себя невесть кого перед чужими людьми. Ему ли не знать, что в Нью-Йорке от людей никуда не деться, только у себя дома от них можно спрятаться. В первом же антракте он налетел на Инид Мерль в странном обществе красотки с ослепительной улыбкой. Инид не стала знакомить его со своей спутницей и вообще повела себя не слишком дружелюбно. Сказав только «А-а, Билли», она отвернулась.

Билли не придал этому большого значения, он помнил, что Инид позволяет себе и не такое. На поиск рационального объяснения ее поведения ему не потребовалось много времени: как и все в Нью-Йорке, кого он знал много лет, Инид Мерль уже состарилась.

Но минула всего секунда — и его хлопнули по плечу. Обернувшись, Билли увидел Дэвида Порши, директора Метрополитен-музея. У Порши был лысый череп, бледная кожа и здоровенные мешки под глазами. Он был относительно молод — всего-то пятьдесят пять лет — для такой должности: совет управляющих надеялся, что он пробудет на этом посту еще лет тридцать.

— Билли Личфилд! — проговорил Дэвид, сложив руки на груди с неодобрительным видом, словно Билли учудил что-то неподобающее.

Билли пришел в ужас. Как директор Метрополитен-музея Дэвид мог быть в курсе тайны креста Марии Кровавой. Билли даже посетила нелепая мысль, что Дэвид знал, что миссис Хотон, владелица креста, отдала его Билли. Но это оказалось лишь проявлением паранойи, потому что Дэвид произнес всего лишь:

— Сто лет вас не видел! Где вы прячетесь?

— Я всегда неподалеку, — осторожно ответил на это Билли.

— Я перестал встречать вас на наших мероприятиях. После кончины миссис Хотон — да хранит Господь ее щедрую душу! — вы, сдается мне, стали нами пренебрегать.

Уж не пытается ли он что-то раскопать? Стараясь сохранить невозмутимость, Билли торопливо объяснил:

— Ничего похожего! В моем календаре трижды подчеркнуто ваше торжество в следующем месяце. Я собираюсь привести Аннализу Райс. Они с мужем приобрели апартаменты миссис Хотон.

Больше ничего говорить не пришлось. Дэвид Порши сразу понял, что появление потенциального донора может принести немалую пользу.

— Превосходно! — обрадовался он. — На вас всегда можно рассчитывать, мы с вами отлично понимаем друг друга.

Билли проводил его улыбкой, но стоило Дэвиду удалиться, он поспешил в мужской туалет. Неужели ему теперь придется все время дрожать от страха, непрерывно озираться, опасаясь, как бы его в чем-нибудь не заподозрили люди вроде Дэвида Порши? Его знает весь мир искусства. Он не сможет избегать этих людей, пока будет жить на Манхэттене.

Он нашарил в кармане упаковку с оранжевыми таблетками и проглотил, не запивая. Таблетка должна была подействовать через несколько минут, но все равно поздно, вечер был безнадежно испорчен. Оставалось одно — отправляться домой. По пути он опять столкнулся с Инид Мерль, которая удостоила его лишь высокомерным взглядом. Он помахал ей, она даже не ответила.

— Кто это был? — поинтересовалась Лола.

— Кто, милочка? — спросила Инид, заказывая два бокала шампанского.

— Мужчина, который вам помахал.

— Не знаю, о ком вы, дорогая, — ответила Инид. Она, конечно, сразу поняла, кого Лола имеет в виду, но все еще была сердита на Билли Личфилда из-за триплекса миссис Хотон. Она всегда считала Билли своим хорошим другом, так почему он не наведался сначала к ней, почему не соизволил поставить ее в известность о своих планах в отношении Райсов?

Впрочем, размышлять о Билли Личфилде, Райсах, их квартире ей сейчас не хотелось: балет все-таки. Посещение балета было одним из немногих удовольствий в жизни Инид, и она обставляла его множеством ритуалов. Она непременно сидела в первом ряду партера в кресле номер 113, которое считала лучшим местом во всем зале, в антрактах всегда позволяла себе по бокалу шампанского. Завершился изящный первый акт, «Изумруды». Заплатив за шампанское, она посмотрела на Лолу:

— Хотелось бы ваше мнение услышать, моя дорогая.

Лола уставилась на клубнику в бокале. Она знала, что балет считается вершиной искусства. Но первый акт ее не просто утомил, она была готова кричать и рвать на себе волосы. Медленная классическая музыка действовала ей на нервы, причем до такой степени, что она даже задумалась, стоит ли ей быть с Филиппом. Но она вовремя опомнилась: Филипп ни при чем, его здесь вообще нет. Он поступил мудро: остался дома.

— Мне понравилось, — сказала она осторожно.

Они отошли от буфета и присели у столика сбоку, потягивая шампанское.

— Правда? — подхватила Инид. — Все спорят, какой балет лучше: «Изумруды», «Рубины» или «Алмазы». Лично я предпочитаю «Алмазы», но многим нравится огонь в «Рубинах». Вам придется решать самой.

— Это надолго? — не вытерпела Лола.

— На много часов, — заверила ее Инид со счастливым видом. — Я долго думала и пришла к выводу, что балет — прямая противоположность Интернету. Балет — противоядие от Сети. Он побуждает к глубине, к размышлению.

— Или ко сну, — попробовала пошутить Лола. Инид пропустила ее слова мимо ушей.

— В идеале балет должен погружать в транс, переносить в другие миры. Я часто называю балет видом медитации. После у вас появится чудесное ощущение.

Лола отхлебнула шампанского. Горьковато, от пузырьков запершило в горле, но она решила оставить неудовольствие при себе. Этот вечер предоставлял возможность подружиться с Инид или по крайней мере дать ей понять, что она намерена выйти замуж за ее племянника и что Инид нет смысла этому препятствовать. Но приглашение на балет застало Лолу врасплох. Когда они с Филиппом вернулись с острова Мастик, она ждала, что Инид взбеленится из-за того, что она у него поселилась. Но вместо этого Инид демонстрировала бурную радость. Последовало приглашение на балет. Инид назвала это «девичником», хотя Лола не думала, что Инид считает ее девочкой. Потом ее посетила еще более тревожная мысль: что, если Инид совсем не против ее переезда к Филиппу и собирается проводить с ними как можно больше времени? Сидя с опущенной головой над бокалом с шампанским, Лола исподтишка взглянула на Инид. Если так, размышляла она, Инид ждет неприятный сюрприз: Филипп принадлежит теперь ей, Лоле, так что его тетке придется усвоить, что в личных отношениях трое — это уже толпа.

— Филипп рассказывал вам, что в детстве он занимался балетом? — спросила Лолу Инид.

Лола представила себе Филиппа в белом трико и поперхнулась шампанским. Неужели это правда? Или Инид попросту выжила из ума? Лола пыталась украдкой рассмотреть Инид. Тщательно уложенные светлые волосы, костюм в черно-белую клетку, изумрудные серьги и ожерелье. Лола с ума сходила по этим драгоценностям и ломала голову, как бы так сделать, чтобы они достались ей после смерти Инид. На сумасшедшую Инид не была похожа. Лоле пришлось признать, что для своих восьмидесяти двух лет эта женщина выглядит очень даже неплохо.

— Нет, не рассказывал, — напряженно проговорила Лола.

— Неудивительно, вы ведь знакомы совсем недавно, он еще не успел все вам рассказать. Представьте, в детстве он танцевал в «Щелкунчике» партию юного принца! Это было — и поныне остается — шикарным занятием. Балет всегда был неотъемлемой частью нашей жизни. Ничего, совсем скоро вы обо всем этом узнаете.

— Жду не дождусь, — сказала Лола с деланной улыбкой.

Прозвучал звонок, оповещавший об окончании антракта, и Инид встала.

— Идемте, дорогая, а то опоздаем на второй акт. — Она подала Лоле руку и тяжело оперлась о молодую спутницу. Медленно приближаясь к дверям зала, она не переставала щебетать: — Я так счастлива, что вы любите классическое искусство! В балете зимний сезон продолжается только до конца февраля, но остается еще «Метрополитен опера». И конечно, фортепьянные концерты, вечера поэзии. Угроза остаться совсем без культуры отсутствует. Теперь, когда вы живете с Филиппом, дело упрощается. Мы с вами соседи, вы можете повсюду меня сопровождать.

У себя в доме номер один Филипп брился во второй раз за день. Выскребая себе щеку, он вдруг замер с поднятой бритвой. Ему чего-то недоставало. Шум, подумал он. Шум исчез. Впервые за несколько месяцев.

Он возобновил бритье. Брызгая на лицо водой, он почувствовал угрызения совести: как-то нехорошо заводить шашни за спиной у Лолы. Чувство вины сменилось раздражением: он вправе поступать как захочет, ведь они не женаты. Он просто ей помогает, предоставил ей приют, пока она не разберется в своем положении.

Проходя через гостиную, он обратил внимание на разбросанные по дивану Лолины журналы. Он взял в руки Brides, потом Modern Bride, Elegant Bride. Сплошь журналы про невест! Придется с ней поговорить, внести в их отношения ясность. Он не позволит, чтобы его принудили выполнить обещание, которое он не сможет сдержать. Приняв это решение, он отнес журналы на кухню и отправил их в люк мусоросжигателя, хотя бросать туда бумагу не позволяли правила дома.

После этого он спустился на лифте на девятый этаж.

— Вот и ты! — приветствовала его Шиффер Даймонд. — Здравствуй!

— Здравствуй! — откликнулся Филипп.

Она оделась непритязательно: джинсы, полосатая кофточка, босоножки. Она сохранила способность элегантно выглядеть в любом облачении. Невольно сравнив ее с Лолой, он понял, что сравнение получается в пользу Шиффер.

Шиффер притянула его голову и поцеловала.

— Давно не виделись, Окленд.

— Давно, — согласился он, входя и оглядываясь. — Но квартира, как я погляжу, совершенно не изменилась.

— Я этим не занималась. Времени не было.

Филипп побрел в гостиную и там уселся. У него было чудесное ощущение, что он дома, он снова чувствовал себя молодым, словно и не было всех этих лет. Он взял фотографию: они с Шиффер в Аспене в 1991 году.

— Невероятно! Ты все еще это хранишь! — воскликнул он.

— Здесь останавливается время. Боже, мы тогда были еще совсем детьми! — Она подошла, чтобы вместе с ним разглядеть снимок. — Но прекрасно смотрелись вместе.

Филипп кивнул, пораженный тем, какими счастливыми они кажутся на фотографии. Он давно не чувствовал себя таким счастливым.

— Что же произошло?

— Мы постарели, вот и все, — бросила она через плечо, удаляясь на кухню. Она выполняла свое обещание — готовила ему ужин.

— Говори за себя, — буркнул он ей вслед. — Я еще не старый.

Она высунулась в дверь:

— Старый, старый! Тебе пора это осознать.

— А тебе? — Он присоединился к ней в кухне, где она фаршировала курицу луком и лимоном, устроился на высоком табурете, на котором столько раз сиживал прежде, и стал, попивая красное вино, любоваться, как она колдует над фирменным блюдом — жареной курицей. Среди ее других фирменных блюд числились также чили с картофельным салатом, летом она варила моллюсков и омаров, но ее жареная курица осталась для него легендарным лакомством. В первое же воскресенье, которое они провели вместе — сколько лет минуло с тех пор! — она заявила, что зажарит цыпленка в крохотной духовке, в кухоньке гостиничного номера. Когда он подтрунивал над ней из-за этого, утверждая, что эмансипированной женщине стряпать противопоказано, она парировала: «Даже дуре неплохо бы уметь приготовить себе что-нибудь вкусненькое!»

Сейчас, задвинув противень с курицей в духовку, она сказала:

— Я никогда не вру про свой возраст. Разница между нами в том, что я не боюсь стареть.

— Я тоже не боюсь, — запротестовал он.

— Конечно, боишься!

— С чего ты взяла? Потому что я с Лолой?

— Не только. — Она перешла в гостиную, положила полено в камин, зажгла длинную спичку и дала ей разгореться. — Все в тебе кричит об этом, Филипп. Все твое поведение.

— Может, я бы таким не был, если бы вел рейтинговое телешоу, — подразнил он ее.

— Почему бы тебе тоже этим не заняться? Почему бы не начать снова писать книги? У тебя за шесть лет не вышло ни одной.

— Что-то вот здесь мешает. — Он указал на голову.

— Ерунда! — отрезала она, зажигая камин. — Просто ты напуган. Раньше ты был другим. Чем ты теперь занят? Пишешь сценарии всяких дурацких фильмов. Даже названия повторять стыдно!

— Я написал сценарий про Марию Кровавую. Фильму сопутствовал успех, — попытался он оправдаться.

— Это «мыло», Филипп. Еще одна отговорка! Ни малейшей связи с реальной жизнью.

— Что плохого в эскапизме?

Она покачала головой:

— Всю жизнь ты живешь в одной и той же квартире. Не можешь измениться, сместиться в сторону даже на дюйм. И при этом каким-то образом умудряешься все время убегать!

— Кажется, сейчас я здесь? — Ему казалось, что они уже много лет ведут один и тот же разговор.

— Это потому, что тебе необходимо отдохнуть от Лолы. Притвориться, что тебе есть куда деваться, если ничего не выйдет. Не выйдет, можешь не сомневаться! Где ты тогда будешь?

— Ты действительно так думаешь? — удивился он. — Что я здесь для того, чтобы спрятаться от Лолы?

— Не знаю.

— Я здесь не для этого, — заверил он ее.

Проходя мимо Филиппа, она шаловливо потрепала его волосы.

— Тогда для чего?

Он схватил ее за руку, но она высвободилась.

— Не надоедай мне своими речами о том, что можно любить человека, но не находить возможности быть с ним вместе, — предупредила она.

— А если так оно и есть?

— Полная чушь! — бросила она. — Годится только для слабаков и для людей, не знающих вдохновения. Куда подевалась твоя страсть, Филипп?

Он закатил глаза. Вечно она вот так его будоражила, заставляла почувствовать силу и бессилие одновременно. Хотя разве не в этом суть отношений?

— Ничего не получится, — предупредил он ее.

— Ты о своем мужском приспособлении? — весело спросила Шиффер, снова направляясь в кухню, проверить готовность курицы.

— О нас, — сказал он ей из двери. — Мы попробуем, но у нас не получится. Опять.

— Ну и?.. — Она открыла духовку.

Она так же не уверена, как и он, подумал Филипп.

— Ты действительно туда хочешь — снова? — спросил он.

— Господи! — воскликнула она, обмахивая лицо прихваткой. — Мне надоело тебя уговаривать. Почему бы тебе самому не принять честное, достойное решение?

— Вот видишь, — произнес он, заходя ей за спину, — вечно ты актерствуешь! Никогда не задумывалась, как бы все сложилось, если бы ты перестала воображать себя на сцене?

— Я не воображаю.

— Воображаешь. Постоянно.

Она бросила рукавицу на стол и, захлопнув дверцу, повернулась к нему.

— Ты прав. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Я всегда играю роль. Это моя самозащита. Она есть у большинства людей. Однако я изменилась.

— Изменилась, говоришь? — изумленно переспросил Филипп.

— Ты не согласен?

— Я не знаю, — сказал Филипп. — Давай узнаем? — Он притянул Шиффер к себе и стал нежно целовать ее затылок.

— Прекрати! — потребовала она, отмахиваясь.

— Почему?

— Ладно, не прекращай, — согласилась Шиффер. — Давай займемся сексом, раз ничего больше не остается. А потом станем прежними.

— Возможно, я не захочу вернуться назад, — предостерег он ее.

— Захочешь. Так всегда бывает.

Она первой вбежала в спальню и стянула с себя кофточку. Ее маленькие округлые груди, всегда сводившие его с ума, ничуть не изменились. Он разделся до трусов.

— Помнишь наш фокус? — спросила она.

— Какой такой фокус?

— Мы дурачились: ты, лежа на спине, задирал ноги, я ложилась сверху на живот и делала вид, что лечу.

— Тебе правда этого хочется?

— Не тяни время! — И она повалила его на спину.

Какое-то мгновение она парила над ним, раскинув руки, потом его ноги задрожали и согнулись, и она с хохотом рухнула на него. Его тоже развеселила эта милая жалость, уже очень давно он не смеялся с таким удовольствием. До чего же все просто! Он вспомнил, как они проводили вместе час за часом, вот так резвясь в кровати, придумывая всякие сумасшедшие словечки и игры. Этого им вполне хватало.

Она села, убрала с лица волосы. «Начинается, — подумал Филипп. — Опять я в нее влюбляюсь». Он уложил ее, навалился сверху.

— Я все еще могу тебя любить.

— Разве эта реплика произносится не после секса? — пробормотала она.

— Я произношу ее до.

Они синхронно избавились от оставшейся одежды. Она погладила его член, оценивая качество эрекции.

— Я хочу почувствовать тебя у себя внутри, — сказала она.

Он вошел в нее. Они замерли на мгновение. Потом она со вздохом запрокинула голову:

— Давай!

Он начал двигаться, проникая все глубже. Им не пришлось приноравливаться друг к другу, единение получилось немедленным и полным. У нее начался оргазм, она дала себе волю и закричала, он тоже кончил. Через пятнадцать минут, когда все завершилось, они посмотрели друг на друга с восторженным ужасом.

— Потрясающе! — тихо сказал он.

Она выскользнула из-под него и, сев на краю кровати, обернулась. Потом упала, положила голову ему на грудь.

— Что дальше?

— Не знаю, — прошептал он.

— Может, мы напрасно это сделали?

— Почему? Ты опять сбежишь? — испуганно спросил Филипп.

Он встал и направился в ванную.

— Нет, — сказала она, садясь. Последовав за ним, она, сложив на груди руки, наблюдала, как он мочится. — Сам-то ты что собираешься делать?

— Я не знаю.

— Хочешь есть?

— Очень, — отозвался он.

— Это хорошо. Мне до смерти хотелось рассказать тебе про нашего нового режиссера. Он все время молчит, только жестикулирует. Поэтому я прозвала его «Бела Лугоши».

Филипп откупорил бутылку «шираза», уселся на высокий табурет и стал ею любоваться, потягивая вино. Его снова охватило чувство довольства, от которого замирало время. В эту минуту в кухне были только он и она, остального мира вообще не существовало. Он подумал, что всегда был здесь — и всегда будет. Он принял решение.

— Я скажу Лоле, что все кончено, — объявил он.

Балет завершился в начале двенадцатого, так что Лола и Инид вернулись на Пятую авеню только к полуночи. Лола смертельно устала, зато Инид сохранила всю свою энергию, хотя упорно висела на Лоле, как будто не обошлась бы без подпорки. В середине представления она попросила Лолу забрать у нее сумочку, якобы чересчур тяжелую. Сумочка из крокодиловой кожи действительно весила все пять фунтов, и Лоле пришлось весь вечер только и делать, что выуживать из сумки Инид то очки, то помаду, то пудру. Когда старуха в третий раз потребовала пудреницу, до Лолы дошло: она хочет ее позлить. Иначе зачем еще так часто вспоминать о своей косметике?

Но потом, проезжая по Пятой авеню в такси на пути к славному дому номер один, Лола пришла к выводу, что не напрасно потратила этот вечер. На тринадцатом этаже она нашла в сумке ключи Инид, отперла дверь и отдала сумку владелице. Инид отблагодарила ее поцелуем в щеку — никогда еще она не делала ничего подобного.

— Спокойной ночи, милая, — сказала она. — Я чудесно провела время. До завтра!

— У нас есть планы на завтра? — удивилась Лола.

— Нет, но теперь, когда вы живете с Филиппом, нам не нужны планы. Я просто к вам постучусь. Может быть, мы пойдем гулять.

«Отлично!» — со злостью подумала Лола, входя в квартиру Филиппа. На завтра обещали минусовую температуру.

— Филипп? — позвала она.

Не получив ответа, Лола заглянула в каждую комнату, но Филиппа не обнаружила. Куда он подевался? Она позвонила ему на мобильный и услышала, как мобильный откликается в кабинете. Наверное, Филипп вышел купить чего-нибудь вкусненького и вот-вот вернется. Лола села на диван, сбросила туфли и задвинула их под кофейный столик. Час от часу не легче! Куда запропастились ее свадебные журналы?

Она нахмурилась, встала и начала искать свои журналы. В одном из них рекламировалось особенно привлекательное платьице — расшитое бисером, без лямок, с длинным шлейфом (на ходу он развевается, а когда стоишь, элегантно обвивает ноги). Если журнал пропал, не видать ей этого платья, ведь не все страницы свадебных изданий дублируются в Интернете: это делается специально, чтобы невесты тратили деньги на журналы. Она поискала сначала в кухне, потом в кабинете Филиппа и пришла к выводу, что он случайно все выбросил. Придется сделать ему выговор: пусть учится аккуратно обращаться с ее вещами. Вернувшись в кухню, она вылила в бокал остатки белого вина, потом открыла люк мусоропровода, чтобы выбросить бутылку. Филипп несколько раз говорил ей не выбрасывать туда бутылки, но она отказывалась слушаться. Раскладывать мусор по категориям — ужасная возня, к тому же совершенно бесполезная. Планету уже изуродовали предыдущие поколения.

В узком жерле застрял один из ее журналов. Она брезгливо вытащила его и швырнула на стол. Значит, Филипп выбросил ее журналы намеренно. Что он хотел этим сказать?

Лола отнесла бокал с вином в ванную и открыла кран. Она считала, что Филипп намерен на ней жениться, — а почему бы и нет? Понятно, его пришлось бы к этому подталкивать. То, что она говорила про Филиппа Джеймсу Гучу, было враньем: при необходимости она была готова сама волочить Филиппа к алтарю. Всем известно, что мужчин приходится силой приводить в церковь, но им только того и надо, потом они испытывают благодарность. Если бы пришлось, она бы даже забеременела. Знаменитости всегда сначала беременеют, а потом выходят замуж, и потом, ее малыша можно было бы нарядить и нести по проходу в церкви в корзиночке — какая прелесть!

Она уже разделась до бюстгальтера и трусиков, когда услышала, как в замке ворочается ключ, и в таком виде побежала в коридор. Она заметила, что Филипп вернулся с пустыми руками, без покупок, и старался избегать ее взгляда. Что-то здесь не так…

— Где ты был? — спросила она, потом спохватилась и изобразила безразличие. — Мы с Инид так наслаждались балетом! Невероятно красиво, я даже не ожидала. «Алмазы» — просто восторг! Инид говорит, что ты в детстве танцевал в «Щелкунчике». Почему ты мне не рассказывал?

Он отвернулся, чтобы запереть дверь. Снова повернувшись, он наконец-то заметил, что она не одета. Обычно это его возбуждало, он спешил дотронуться до ее груди. Но на этот раз он только покачал головой.

— Лола… — произнес он со вздохом.

— Что такое? Что-то случилось?

— Оденься и давай поговорим.

— Не могу, — ответила она как ни в чем не бывало. — Я как раз собиралась залезть в ванную. Тебе придется со мной разговаривать, когда меня покроют пузырьки. — И, не дав ему ответить, убежала.

Филипп пошел в кухню, схватившись за голову. Поднимаясь в лифте от Шиффер Даймонд, он воображал, что разговор с Лолой пройдет гладко и легко. Он скажет Лоле правду — что жить вместе не самая удачная идея — и предложит ей денег. Арендная плата за ее прежнюю квартиру позволяла прожить там еще две недели. Он заплатит еще за полгода вперед, за это время она постарается найти себе постоянную работу. Он согласен даже оплачивать ее счета за сотовый телефон и покупки на Мэдисон-авеню, если уж до этого дойдет. Он приготовился открыть ей всю правду: он любит другую женщину. Но потом решил, что это будет слишком жестоко. Теперь он видел, что она сильно затруднит ему задачу. Он был немного пьян — они выпили вдвоем с Шиффер почти две бутылки белого вина, но требовался дополнительный кураж, и он щедро плеснул водки на кубики льда в стакане. Сделав глоток, он отправился в ванную.

Он застал Лолу за намыливанием груди. Важно было не отвлекаться на ее алые соски, задорно торчавшие от горячей воды. Он опустил на унитазе крышку и сел.

— Где же ты пропадал? — спросила она игриво, щелчком посылая в его сторону радужный пузырь. Он глотнул еще водки.

— Я был с Шиффер Даймонд. Ужинал у нее дома.

Эта фраза должна была стать началом обсуждения, но реакция Лолы неожиданно оказалась вялой.

— Как мило! — прощебетала Лола, протянув «и» в «ми-ло». — Ты хорошо провел время?

Он кивнул, удивляясь ее равнодушию.

— Вы давние друзья, — пояснила она с улыбкой. — Отчего вам не поужинать вместе? Хотя ты говорил, что собираешься поработать. Наверное, проголодался.

— Не совсем так, — сказал он зловещим тоном.

Тут Лола смекнула, что Филипп решил с ней порвать — вероятно, ради Шиффер Даймонд. Все ее нутро скорчилось от тревоги, но Филипп не должен был об этом знать. Она на пару секунд погрузилась в воду, чтобы прийти в себя. Если ей удастся не позволить Филиппу порвать с ней прямо сейчас, то у него может пройти желание избавиться от нее, и тогда все продолжится как было. Вынырнула она, уже обладая планом действий.

— Я так рада, что ты пришел! — зачастила она, обрабатывая пятки пемзой. — У меня неважные новости. Звонила моя мать, она просит чтобы я приехала в Атланту на несколько дней, а может, и дольше, на целую неделю. У нее неприятности. Ты знаешь, что банк отобрал у нее дом?

— Знаю, — буркнул Филипп. Финансовые беды семьи Лолы приводили его в ужас, постоянно принуждая продолжать их отношения, усиливая ее зависимость от него.

— Ну да ничего, — продолжала Лола, с напускным спокойствием разглядывая свои ступни. — Я знаю, что ты через три дня улетаешь в Лос-Анджелес. Не хочется тебя огорчать, но поехать с тобой я не смогу. Слишком далеко, вдруг я понадоблюсь матери. Но когда ты вернешься, я буду здесь, — пообещала она, словно это был утешительный приз.

— Насчет этого… — открыл было рот Филипп.

Лола покрутила головой:

— Знаю, все это очень неудобно. Вот и обсудим, меня сложившаяся ситуация расстраивает. Утром мне придется отправиться в Атланту. Хочу попросить тебя о большой услуге. Ты не возражаешь, если я займу у тебя тысячу долларов на авиабилет?

— Нет, — ответил Филипп со вздохом. Он смирился с тем, что прямо сейчас расставить все точки над i не удастся, и это принесло ему облегчение. Все равно она уже завтра отчалит. Вдруг она не вернется, тогда удастся вообще обойтись без разрыва. — Никаких проблем. Главное — не беспокойся. Помоги матери — это важнее всего.

Она вылезла из ванны и обняла его — мокрая, вся в пене.

— О, Филипп, — прошептала она, — я так тебя люблю!

Ее ладонь скользнула по его груди, пальцы уже расстегивали ему ширинку. Он мужественно убрал ее руки и отстранился:

— Не сейчас, котенок. Ты огорчена. Нам обоим это будет не в радость.

— Хорошо, бэби, — согласилась она и стала вытираться.

Войдя в роль, она побрела в спальню и стала нехотя собирать вещи, словно кто-то умер и она отправлялась на похороны. Потом написала в кабинете Филиппа записку.

— Можешь передать это Инид? — грустно спросила она, отдавая записку. — Это благодарность за балет. Я сказала твоей тете, что мы завтра увидимся, и не хочу, чтобы она решила, будто бы я про нее забыла.

Битель Фэбрикан удивил утренний звонок Лолы из аэропорта Ла-Гуардиа: дочь садилась в самолет на Атланту.

— У тебя все хорошо? — испуганно спросила ее Битель.

— Все в порядке, мама, — раздраженно ответила Лола. — Я сказала Филиппу, что беспокоюсь за тебя, и он дал мне денег, чтобы я навестила тебя в выходные.

Закончив разговор, Лола принялась расхаживать взад-вперед по залу ожидания. Хуже момента, чтобы оставить Филиппа одного, нельзя было придумать: сейчас у него только Шиффер Даймонд на уме, их разделяет всего несколько этажей. Но если бы Лола осталась, он обязательно попытался бы с ней расстаться. Ей пришлось бы плакать, умолять его передумать. После этого на всех надеждах можно было бы поставить крест. Мужчина оставит женщину при себе, но уже никогда не будет ее уважать. «Где справедливость?» — думала она, вышагивая по грязному аэропортовскому ковру. Она молодая и красивая, у них с Филиппом превосходный секс. Чего ему еще надо?

С обложки журнала Harper's Bazaar в маленьком газетном киоске на нее смотрела Шиффер Даймонд. На актрисе было синее платье на бретельках, она манерно выгибала спину в позе профессиональной модели, длинные темные волосы, прямые и блестящие, струились по бедру. «Ненавижу ее!» — мелькнуло в голове у Лолы при виде фотографии. Тем не менее она купила журнал и впилась взглядом в обложку, выискивая в лице Шиффер изъяны. Ее охватило отчаяние: как можно соперничать с кинозвездой?

Объявили ее рейс, и Лола встала в очередь на посадку. На телевизионном мониторе, показывавшем утреннее шоу, она опять увидела Шиффер Даймонд — в этот раз в простой белой блузке с поднятым воротником, с несколькими нитями бирюзы на шее, в узких черных брюках. От ненависти у Лолы запульсировала жилка на горле.

«Я вернулась в Нью-Йорк, чтобы все начать сначала, — говорила Шиффер ведущей шоу. — Ньюйоркцы — чудесные люди, здесь я наслаждаюсь жизнью!»

«С моим бойфрендом!» — чуть было не крикнула Лола.

Ее подтолкнули вперед.

— Вы будете входить в самолет? — спросил мужской голос.

Волоча за собой чемоданчик Louis Vuitton на колесиках, Лола прошла через салон первого класса и двинулась в хвост лайнера. Если бы она была Шиффер Даймонд, то путешествовала бы в первом, подумала она с горечью, укладывая чемоданчик в багажный отсек над креслами. Она устроилась на тесном сиденье, расстегнула ремень на джинсах, сбросила туфли. Взгляд опять невольно упал на обложку Harper's Bazaar, и она чуть не разрыдалась. Почему Шиффер Даймонд разрушает ее мечту?

Лола уперлась затылком в подголовник и закрыла глаза. Еще ничего не кончилось, напомнила она себе. Филипп еще не порвал с ней, в воскресенье он на две недели улетит в Лос-Анджелес. Там он будет занят — речь шла о новом фильме, и она надеялась, что ему будет не до мыслей о Шиффер Даймонд. В его отсутствие Лола перевезет в его квартиру все свои вещи. Он вернется — а его будет встречать она.

Дома, в Виндзор-Пайнс, Лола убедилась, что положение в самом деле ухудшилось. Мебели в доме почти не осталось, все ценные напоминания о ее детстве — пластмассовые лошадки, домик Барби, огромная коллекция куколок — ушли на распродаже в чужие руки. Осталась только ее кровать с белым кружевным покрывалом и с розовой подушкой с рюшечками.

Битель проявляла натужную жизнерадостность. Она потащила Лолу к соседям на барбекю, где всем доказывала, что они с Симом невероятно счастливы, что переезжают в кондоминиум, где не придется самим заботиться о состоянии дома. Соседи старались не подчеркивать незавидность положения семьи Фэбрикан и усиленно демонстрировали фотографии своего новорожденного внука. Битель, не желая ударить в грязь лицом, объявила, что ее Лола — без пяти минут невеста знаменитого писателя Филиппа Окленда.

— Разве он для нее не староват? — осуждающе спросила одна из женщин.

Лола окинула ее презрительным взглядом. Ясное дело, завидует: ее-то дочь вышла за местного парня, владельца озеленительного агентства.

— Ему сорок пять лет, — отчеканила она. — И он дружит с кинозвездами.

— Всем известно, что актрисы на самом деле шлюхи, — заметила соседка. — По крайней мере мама меня всегда так учила.

— Моя Лола такая утонченная! — поспешно сказала Битель. — Она всегда выделялась среди остальных девочек.

После этого разговор перешел на мелкие семейные инвестиции на фондовом рынке и на падение стоимости частных домов. Все это производило гнетущее впечатление и навевало скуку. Глядя на соседку, спрашивавшую про Филиппа, Лола поняла, что все они мелкие, недалекие людишки. Неужели она раньше здесь жила?

Потом, лежа в своей постели в пустой комнате, Лола поняла, что никогда больше не будет спать на этой кровати, в этой спальне, в этом доме. Привстав и оглядев комнату, она решила, что нисколько не будет по всему этому скучать.

Назад: Глава 12

Дальше: Глава 15