21 год спустя. Сегодня.

Оливия Раух.

 

Последние метры до подъезда превратились для Оливии в пытку, в бег сквозь строй враждебных огней. Середина декабря. У каждого второго магазина на площади Оливаер-Плац мигала гирлянда или красовалась у входа рождественская елка.

«Уклонение — не выход, — звучал в голове голос психотерапевта. — Вы должны встретиться со своими страхами лицом к лицу!»

«Легко вам говорить, коллега. Это ведь не вам каждые двадцать секунд кажется, будто по языку ползет волосатый паук».

Именно так она себя и чувствовала при виде празднично украшенной витрины, гирлянды на стене или елки в шарах и мишуре — как сейчас, у входа в дом, где она сняла меблированную квартиру для себя и Альмы. Страх был настолько физическим, что к горлу подкатывала тошнота. И хотя паника отступала быстрее пищевого отравления, первые секунды были пугающе похожи: судорога во всем теле, холодный пот, всепоглощающее омерзение.

После расставания с Юлианом почти не осталось тех, кто ее понимал. Психические расстройства и так не воспринимали всерьез, а у нее был диагноз с до нелепости милым названием: сантаклаусофобия.

— Погоди… ты боишься Санта-Клауса? — даже ее лучшая подруга Эви, живущая теперь на Майорке, не смогла сдержать ухмылку, когда Оливия наконец призналась.

— Если бы только его, — ответила она. От бородатых мужчин в красно-белых костюмах еще можно было увернуться. Но ее фобия распространялась на все, что связано с Рождеством: имбирное печенье, адвент-календари, елки. И особенно невыносимо становилось, если она слышала одну-единственную песню — «Jingle Bells». В прошлом году она совершила ошибку: оставила включенным радио. И вот она звучит. Оливия едва не спровоцировала аварию. Резкий рывок вправо, без поворотника. Задыхаясь, глотая слезы, она вжалась в обочину. И только через несколько минут поняла, где находится: в аварийном кармане посреди туннеля Бритцер на берлинской автостраде.

Почти как двадцать четыре года назад — когда она потеряла Генри.

За два дня до Рождества ее младшего брата убил водитель. Пьяный в невменяемом состоянии, 2,3 промилле в крови, как установили позже. Он подрезал их на городской трассе.

Может, по радио как раз играла «Jingle Bells», когда отец потерял управление «Фольксвагеном». А может, она заиграла позже, когда пожарные вырезали их из искореженного металла. Может, эта мелодия, как предполагал терапевт, просочилась в ее подсознание и с тех пор безжалостно ее терзала. Она не знала. Помнила только, как очнулась в больнице с тяжелыми внутренними травмами — теми самыми, из-за которых никогда не сможет иметь своих детей. А потом — неделя страха и надежды. Удар был такой силы, что Генри выбросило через лобовое стекло на встречную полосу. Стало ясно: переливание крови от сестры на этот раз его не спасет.

Пока мир праздновал, отец сидел у постели сына и молился. Напрасно.

Генри умер. А через несколько месяцев, не выдержав горя, угасла и мать. С тех пор Оливия не верила. Не в Бога — не в само понятие высшей силы, управляющей судьбами. Потому что такая сила должна была бы быть злой. Садистской. Наслаждающейся страданиями своих марионеток.

Нет, Оливия верила в человека. В то, что, вопреки всему, он по своей природе добр. Этому ее парадоксальным образом научила работа с особо опасными преступниками. Никто не рождается с желанием продать собственного ребенка, облить лицо жены кислотой или одной пьяной поездкой разрушить чужую семью.

Большинство людей — хорошие.

Добро — правило.

И это при том, что жертв так много. Только в Германии ежегодно двадцать тысяч детей подвергаются сексуальному насилию. Сто восемьдесят раз в день службы опеки фиксируют угрозу благополучию ребенка. Шестьдесят пять тысяч раненых тел и душ. По официальным данным. Реальные цифры, конечно, выше. И все же большинству удается разорвать спираль насилия, не превратившись в преступников.

«Можно прожить хорошую жизнь вопреки насилию, а можно — плохую из-за него. Свобода воли не уничтожается даже самой страшной травмой».

Таков был один из выводов ее докторской.

Зло — исключение.

Однако, когда около семи вечера Оливия отперла дверь своей временной квартиры, этой вере пришлось выдержать серьезное испытание. Первым ударил в лицо ледяной воздух. Густой, могильный холод.

«Что за черт?»

Уходя, она думала прикрутить отопление: лоб Альмы горел. Но передумала, чтобы дочь вдобавок ко всему не простудилась. А теперь, три часа спустя, квартира напоминала морозильную камеру. Оливию пробила дрожь. Она была уверена, что изо рта пойдет пар, если бы только… свет зажегся. Электричество?

«Только не снова!»

— Я дома, солнышко! — крикнула она в темноту.

Включив на телефоне фонарик, она прошла в детскую. Когда она распахнула дверь, сердце ухнуло в пропасть.

— Альма?

Вид пустой кровати запустил лавину ужасающих образов: приступ… скорая… реанимация… отказ органов…

Одиннадцатилетняя девочка в таком слабом, лихорадочном состоянии не могла просто уйти гулять. Это было невозможно.

Кровать была пуста. Как и вся остальная квартира.

Альма исчезла.

 

Отправить