Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

 

Накинув петлю на шею, Валентина, не поднимая глаз, прошла обратно в ванную. Под ногами лежал холод старых гранитных плит — он сочился сквозь плотные спортивные носки, натянутые поверх колготок, и впивался в икры ледяными иглами.

Она снова взобралась на шаткий пластиковый стул. Руки, ставшие чужими, дрожали, когда она перекидывала свободный конец верёвки через отопительную трубу. Пальцы, не доверяя себе, обмотали его ещё раз, и ещё. Подойдёт.

Она как раз проверяла, легко ли петля скользит по коже — затягивается и ослабевает, — когда в дверь ударили. Резко, настойчиво. Валентина застыла. На миг сознание обожгла мысль: не открывать. Но стук не унимался, наоборот — он нарастал, становился требовательным, будто там, снаружи, кто-то знал, что она торопится.

— Минуточку! — крикнула она. Сорвала петлю, спрыгнула со стула и рванула занавеску для душа, пряча верёвку из виду.

Пальцы сами собой пригладили волосы. Сердце спотыкалось. Она дошла до двери, приоткрыла её.

— Добрый день?..

На пороге стоял старик, чьи лучшие годы не просто миновали — время стёрло их до основания. Возможно, когда-то его волосы были густы и черны; теперь же из-под зелёной фетровой шляпы пробивались лишь редкие седые космы. Он молча приподнял шляпу — жест получился сухим, почти механическим. Может, и глаза его в юности сияли голубизной, но сейчас они казались мутными, подёрнутыми усталой пеленой. Валентина невольно подумала: видит ли он хоть что-то сквозь эти поцарапанные очки? И может, он и впрямь когда-то был статным мужчиной, вот только теперь горб не позволял ему смотреть ей в лицо. Он пытался заглянуть в дом ей за спину, и делал это с такой мрачной, безжизненной враждебностью, словно искал подтверждение своим худшим подозрениям.

— Я могу вам помочь? — спросила Валентина, против воли проследив за его взглядом.

В прихожей — никого. Только её зимние ботинки под электрощитком.

Старик кашлянул в локоть. Голос его прозвучал неожиданно низко, почти гулко:

— Мне уже не помочь.

— Что, простите?

— А вот вам — да.

Ледяной порыв ветра прокрался под штанины его вельветовых брюк и скользнул мимо неё в дом. Она поёжилась и совершила ошибку: ответила на странность вместо того, чтобы захлопнуть дверь.

— Это вы о чём?

Старик оскалился, как пёс перед броском, и рявкнул:

— Я знаю, что здесь происходит! Я знаю, через что в этом доме проходят женщины!

— Я… я ничего не понимаю.

— Вам лучше немедленно уехать. Или хотя бы запереть дверь. И ни в коем случае не оставлять гореть свечу.

— Свечу?..

— На вашем месте я бы убрал её с окна. Пока не поздно.

Он вставил ногу в проём. Валентина заметила — слишком отчётливо, неуместно: ботинки на нём разные. На одной ноге — чёрный «будапештер» с треснувшим носком, на другой — рабочий ботинок со стальной вставкой. Именно им, тяжёлым, он и блокировал дверь.

Она всё равно надавила на створку, давая понять, что разговор окончен.

— Извините, — произнесла она ровно, — не хочу показаться невежливой, но я бы хотела закончить.

— Я вас пугаю? — Старик прищурился. — Хорошо. Это и было моей целью.

Он медленно провёл языком по губам. Пульс Валентины зачастил.

— Вы хоть понимаете, что наделали?

Она покачала головой — не столько в знак ответа, сколько от растерянности, не зная, как отделаться от этого человека.

— Окно, — проговорил он с нажимом, по слогам. — Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый прохожий. Это приглашение!

— Приглашение… куда? — вырвалось у неё.

— Так вы не знаете? — Он резко замотал головой. — Господи… вы не знаете. Вы…

— Хартмут?

Женский голос разорвал тишину, будто выкрикнутый из пустоты. Вздрогнул старик. Вздрогнула и Валентина — она не слышала ни шагов, ни хруста снега. Лишь мгновение спустя из-за ели, росшей между сараем и гаражом, показалась женщина — крепкая, круглолицая, с густыми волосами, отливающими холодной синевой. Вместо пальто на ней был фартук, а руки — в муке и липком тесте. От неё пахло кухней и выпечкой, словно она на секунду оторвалась от рождественского печенья.

— Вот ты где, Хартмут. — Она повернулась к Валентине. — Простите, пожалуйста. Мой отец иногда от меня сбегает.

Соседке на вид было лет пятьдесят. Она указала вверх по склону на маленький домик, и Валентина заметила узкую тропку в снегу, соединявшую их участки.

— Мы Лакнеры, живём вон там. Меня зовут Бригитта, но все зовут просто Гитте. — Она протянула руку, и Валентина, не успев опомниться, пожала её. — Он вас не напугал? Не слушайте его. Он уже не совсем в себе.

Гитте наклонилась к отцу и прошипела что-то на ухо — так быстро и чуждо, словно на другом языке. Что бы это ни было, Хартмут безмолвно развернулся и упрямо зашагал обратно по тропинке.

— Он сегодня слишком мало пил, — пояснила Гитте и по-дружески взяла Валентину за руку. От внезапного тепла её пальцев по коже пробежала приятная, почти детская дрожь. — Но у вас, кстати, очень красиво. Правда. Вы умница. Такого давно не было… если подумать, кажется, вообще никогда.

— Простите… о чём вы? — спросила Валентина, окончательно сбитая с толку.

— О живом адвент-календаре.

Гитте улыбнулась. Широко. Валентина увидела блеск её зубов, но не увидела улыбки в глазах.

— Мы очень гордимся, что остаёмся единственной общиной в округе, где ещё чтят этот обычай. Участвует всё меньше людей. А ведь раньше считалось правилом хорошего тона — выставить зелёную свечу на подоконник и присоединиться. Кто не ставил — тот словно отказывал своим, становился чужим. Говорили, раньше каждый день открывали дом: кофе, пироги, адвентские песни… Не только по выходным, как теперь.

Свеча. Знак приветствия. Приглашение.

Валентине стало дурно. Медленно, нехотя в сознание пробивалась мысль: в бредовой речи Хартмута было зерно правды.

«Окно. Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый. Это приглашение!»

Она вздрогнула, словно от невидимого сквозняка.

— Боже… я не знала. Я здесь только учусь и совершенно не готова принимать гостей. Я купила лишь самое необходимое для себя.

— Вы здесь одна? — переспросила Гитте.

— Да.

— Ага… — протянула та.

И так же, как у цветочницы Урзель, лицо Гитте неуловимо изменилось. В её взгляде промелькнуло недоверие. Она чуть наклонилась, пытаясь заглянуть мимо Валентины на каменный пол в прихожей.

— Одна, значит?

— Почему вы спрашиваете? — Валентина обернулась.

И в тот же миг её накрыло сюрреалистическое ощущение, будто она — ассистентка в номере фокусника, и реальность только что подменили ловким движением рук. Как это возможно?

Ещё минуту назад в прихожей висела только её собственная зимняя куртка. Деревянная планка с крючками у лестницы была пуста.

Теперь же рядом с её чёрным пуховиком висело чужое пальто: тёмно-коричневое, кожаное, подбитое светлой овчиной. Оно было как минимум на три размера больше её собственного — и потому бросалось в глаза сразу, безошибочно. Под ним на каменном полу уже расползлась лужица талой воды.

Так, словно его хозяин только что вернулся с долгой прогулки по снегу и повесил его здесь.

 

Отправить