Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

 

В одном из кухонных шкафов обнаружилась ваза для амариллиса, и Валентина водрузила её на подоконник, потеснив рождественскую звезду. В «мусорном» ящике у мойки нашлось всё на свете: зубочистки, шариковые ручки, стопка рекламных листков служб доставки, резинка для денег и даже одноразовые палочки для суши — но только не скотч. Тогда она вспомнила о прозрачных пластырях от мозолей в косметичке. Ими и прилепила еловые ветки и кисти рябины прямо к оконному стеклу.

Вышло некрасиво, зато необычно.

Адвентский венок лёг на журнальный столик.

Спичками из щитка с предохранителями она зажгла три свечи из четырёх — и в тот же миг её захлестнула волна тёплой, щемящей ностальгии. Скрежет серной головки о тёрку, короткое шипение пламени — этот звук швырнул её в прошлое, в то время, когда жизнь ещё была лёгкой и беззаботной. Едкий, металлический привкус дыма, сменившийся древесно-серным ароматом, воскресил в памяти маму и папу, адвентские выходные, когда они вместе пели песни, мастерили поделки из каштанов и пекли печенье.

Это было до того, как мама заболела. До того, как темнота стала её лучшей подругой.

Магдалена Рогалль. Её милая, тихая мама, улыбавшаяся даже сквозь боль и мучительно чувствительная к свету. Сначала Магду раздражал лишь утренний свет, потом — мерцание телевизора, экран телефона. Никто так и не смог понять природу её светобоязни, и ни одно лечение не приносило облегчения — болезнь нельзя было ни остановить, ни хотя бы замедлить.

В конце концов мама лежала в абсолютно тёмной спальне, окна которой были задрапированы плотными шторами-плиссе, не пропускавшими ни единого луча.

В те дни Валентине отчаянно хотелось рыдать — стоило ей войти в спальню, пропитавшуюся запахом пота и болезни, и услышать, как мама, когда-то признанный фотограф-натуралист, стонет в полумраке, пытаясь разглядеть любимую дочь хотя бы краешком глаза. Но Валентина держалась. Она не смела показывать свою тоску. Садилась на край кровати и начинала рассказывать. О подсолнухах в саду. О бабочках, которых воздух носил, словно лёгкие пёрышки, поцелованные солнцем. О летнем дожде, чьи капли раскладывали свет на радужные спектры. Через тринадцать лет после её рождения они поменялись ролями: дочь стала для матери глазами и голосом. Только её рассказы были не о феях, великанах и говорящих кротах, а о том, что когда-то делало жизнь фотографа особенной: о солнце, отражавшемся в лесном озере, о свете, просеянном сквозь листву деревьев, о золотистом мерцании свечи, трепещущей на зимнем сквозняке.

Валентина могла бы жить так вечно, подчиняясь надёжной, предсказуемой схеме: после школы отпирать дверь, разогревать приготовленный отцом обед и нести его маме.

Но однажды она вернулась из школьной поездки и нашла мамину кровать пустой.

— Она вчера тихо уснула, — сказал отец.

Валентина услышала. Поняла. Но принять не смогла.

С маминой смертью что-то умерло и в ней самой. Валентина возвела вокруг себя панцирь, как улитка — домик, в котором прячутся от мира. Она перестала говорить, никому не рассказывая об океане горя, бушевавшем внутри, и начала причинять себе боль. Порезы на коже стали клапанами, через которые стравливалось невыносимое напряжение. Но вместе с ним приходило новое, куда более страшное страдание. Отец оказался к этому не готов. А его новая подруга, появившаяся непозволительно рано, лишь убеждала его, что Валентине будет лучше в интернате — тем более что ему теперь придётся больше ездить по работе. К тому времени отец уже возглавлял отдел продаж в фирме автокомплектующих и мотался между заводами в Германии, Китае и Юго-Восточной Азии, так что мог позволить себе дорогой интернат «Замок Лоббесхорн». Именно папина подруга и посоветовала это заведение, считавшееся «первым адресом» для умных, но трудных детей.

«Можно я не уеду? Пожалуйста, пожалуйста, оставь меня с собой?» — мысленно умоляла она отца тысячу раз. Умоляла во сне. А в реальности молча брала лезвие и смотрела, как кровь стекает по предплечьям.

В день расставания, у самых ворот интерната, отец так и не решился взглянуть ей в глаза. Он оставил её со словами:

— Иначе нельзя. Поверь мне. Это для твоего же блага.

Для моего блага?

Валентина несколько раз моргнула, сжимая пальцами затылок — шея каменела всякий раз, когда её затягивало в воронку мрачных мыслей.

Ну да, папа. Если пытки, по-твоему, пошли мне на пользу…

Она надавила сильнее, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она и не заметила, как засмотрелась на пламя одной из адвентских свечей: воск уже начал оплывать. Валентина резко отвела взгляд, зная — ещё мгновение, и паническая атака накроет её с головой.

Всё вернётся.

Сначала интернат.

Потом Стелла.

Двадцать четыре двери.

И страх, росший с каждым декабрьским днём. С каждой новой дверью, которую им приходилось открывать. С каждой новой жестокостью, что пряталась за ней.

Вырвите клок волос. Проглотите осколок стекла. Убейте кролика.

Проклятое прошлое.

С Рождеством у неё были связаны самые прекрасные и одновременно самые чудовищные воспоминания. И не было способа воскресить светлые, не разбудив при этом дьявольские.

Она поспешила на кухню. Почти все её покупки были уже использованы. Кроме чёрной свечи, украшать окно было больше нечем. Валентина была уверена, что снаружи её дом выглядит беднее, чем большинство домов в деревне. Но какая разница? Она не собиралась выигрывать конкурс красоты.

Валентина взвесила в руке толстую свечу-столбик, купленную в цветочном, — она ощущалась как гантель. Почти такая же крупная, как та, что ей подарили на первое причастие. Только на этой, конечно, не было библейской строки, выбранной мамой.

Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы.

Если переложить это на её интернат, то «Замок Лоббесхорн» был местом без света. Без Бога. Особенно «Хорт».

Уже через несколько дней после приезда Валентина услышала слухи о том, что ждёт детей, которых не забирают на каникулы. Тех немногих, кого Стелла «опекала» в «Хорте забытых».

— Берегись гнева Стеллы, иначе останешься в Лоббесхорне, — шептали старшие младшим на школьном дворе, нагоняя страх.

Они рассказывали ужасы: будто руководство презирало детей, не уезжавших на праздники к родителям. Если ни мать, ни отец по ним не тоскуют, значит, «забытые» — испорченный материал. Назойливый выводок, который нужно усмирять и наказывать за грехи. Поэтому, как только большинство учеников разъезжалось, интернат превращался для оставшихся в место пыток. Особенно на Рождество. Тогда «Замок Лоббесхорн» становился адвент-календарём страха с двадцатью четырьмя «украшенными» комнатами, чьи двери «забытые» открывали одну за другой, словно окошки календаря. Только за ними их ждал не шоколад, а всё более изощрённые испытания.

Валентина считала эти слухи мрачной легендой. Глупой выдумкой.

Но они оказались правдой.

Сценарии ужаса, которыми старшие пугали младших, на удивление точно описывали реальный кошмар.

— «Замок Лоббесхорн» и в учебное время — место мерзкое. А на каникулах его боится даже солнце, — сказал ей Оле после той ночи, когда они вместе открыли дверь номер три.

Господи, Оле… как мы вообще выжили?

Оле с старших классов сидел с ней за одной партой. Единственный. Самый близкий друг, с которым у неё было слишком много общего. Первое робкое держание за руку. Первый поцелуй. Та роковая ночь в спортзале. И проклятая коробочка с «PiDaNa» — таблетка «после».

Если бы я только не выбросила её в общий мусор, где её нашла Хенриетта… тогда ничего бы не случилось.

— У дьявола много лиц, — прохрипел Оле после двери номер семь, и боль отражалась в его голосе и глазах.

Самым страшным лицом, без сомнения, была Стелла Гроссмут — худощавая, со впалыми щеками и вечно усталым взглядом директорша, придумавшая этот адвент-календарь безумия. Сразу за ней шла Андреа — чудовище с полными губами и тёмными ореховыми глазами. Андреа не числилась в штате школы. И после тех дней в «Хорте» Валентина больше никогда не видела правую руку Стеллы, её ассистентку, что ждала их за каждой дверью с конвертом, в котором было очередное мерзкое «задание дня».

Пожертвуйте зуб. Обожгите себе часть тела. Съешьте что-то живое.

Лица Стеллы и Андреа навсегда выжжены в её памяти. А вот лица многочисленных пособников расплылись в туманное пятно. Те, кто отворачивался: ученики, учителя, персонал — завхоз, секретарь. Молчаливое большинство. Многие наверняка догадывались, а некоторые точно знали, что творится в «Замке Лоббесхорн», но никто не счёл нужным вмешаться. Остановить Стеллу. Заявить на неё.

Возможно, они боялись сами оказаться под прицелом, если расследование заглохнет, и садистская система продолжит существовать.

По-настоящему злиться на них Валентина не могла. Чем чудовищнее преступление, тем меньше шансов, что жертвам поверят. То, что они пережили, казалось немыслимым. Кто в здравом уме поверит, что такое возможно? Они и сами не решались никому довериться — не столько из трусости, сколько из стыда. Словно Стелла украла у них не только юность, но и силы говорить об этом. Ни Оле, ни она до сих пор не прошли терапию, и в их разговорах эта тема оставалась под запретом, позволяя пережитому гнить внутри, не находя выхода.

Двадцать четыре двери.

«Задания», спрятанные за ними.

Жестокость, которую им приходилось причинять друг другу.

Приказы всегда были написаны на крошечных открытках, вложенных в мятные конвертики, и рифмовались под мотивы знакомых рождественских песен:

«В рождественской пекарне

скандал и тарарам:

укажешь пальцем левым

или большой отдашь ты нам?

Какой ноготь сбежит —

кто боль свою хранит?

В рождественской пекарне…»

Если они не понимали приказа, как в этом стишке, Андреа переводила его на язык прозы:

— Сегодняшняя жертва за ваши грехи — ноготь. Кто отдаст его? Кто вырвет? Решайте сами. Но решайте. И только когда окошко будет «закрыто», вы сможете сходить в туалет и получите еду и питьё.

Валентина вздрогнула, беспомощно пытаясь вытолкнуть кошмар из головы. Всё хорошо. Ты больше не в интернате. Ты здесь. В доме «Лесная тропа». Всё в порядке. Всё так, как ты сама хотела, — убеждала она себя.

Прошло несколько мгновений, прежде чем её рука перестала дрожать, и она смогла наконец зажечь свечу на кухонном окне.

Затем Валентина прошла через гостиную в коридор и открыла дверь в ванную, расположенную напротив подвала.

В нос ударил запах кондиционера и стирального порошка. Ванная комната оказалась на удивление просторной и, в отличие от остальных помещений, с высоким потолком.

Идеально.

Помимо туалета и двойной раковины здесь помещалась стирально-сушильная машина и душевая кабина до самого пола. Душ скрывался в правом углу за плотной занавеской с цветочным узором, служившей импровизированной перегородкой.

Валентина отдёрнула занавеску и подняла голову. Над душем тянулась отопительная труба; белая краска на ней местами облупилась. Оглядевшись, она заметила белый пластиковый стул. Поставив его в душевую, она взобралась наверх, ухватилась за трубу и повисла на ней, проверяя, выдержит ли та её вес.

Испытание прошло успешно. Валентина сошла со стула и вернулась в коридор — за петлёй, которую сплела своими руками.

 

Отправить