Рабенхаммер. Франконский лес / Бавария.

Валентина Рогалль.

 

Валентина Рогалль застыла у стеклянной двери, вглядываясь в собственное отражение, словно сверяясь с ним: я ли это? Непослушная прядь густых каштановых волос выбилась из причёски и назойливо лезла в лицо — она с раздражением заправила её за ухо. Всего три-четыре недели назад черты её лица казались высеченными из камня — резкими, жёсткими; теперь же, набрав несколько килограммов, она словно оплыла, смягчилась. В целом она выглядела бы даже здоровее, если бы не глаза: тёмные провалы, измученные, запавшие так глубоко, что, казалось, в них утонул свет. Рука сама собой скользнула к тонкой шее; Валентина с усилием сглотнула и шагнула внутрь цветочной лавки.

С самого утра её преследовало гадкое чувство, будто в горле застряла не растворившаяся таблетка. При этом никаких лекарств она не принимала, хотя сегодня ей бы не помешали и «Вомекс», и пара таблеток «Новальгина» разом.

И всё же, несмотря на подкатывающую тошноту, головную боль и тянущие спазмы внизу живота, она с неожиданным облегчением вдохнула воздух крошечного магазинчика «Цветочный рай Урзель». По сезону воздух был плотным от пряных ароматов пуансеттий и рождественских роз — спокойная, домашняя смесь, идеально подходящая лавке, которой заправляет одна-единственная хозяйка. Что за разительный контраст с удушливым смрадом «интеррегио», которым её травило всю дорогу до Рабенхаммера: затхлая жара от батарей, смешанная с влажной вонью зимних курток.

— Ну вот, и здесь мне пощады не будет! — донеслось из глубины помещения. Голос принадлежал женщине, которой было явно за шестьдесят. Валентина сразу поняла: это и есть Урзель, хозяйка, чьё имя красовалось на вывеске.

Урзель отложила на прилавок журнал с кроссвордами — она устроилась рядом на складном садовом стуле — и одним ловким движением водрузила очки для чтения в пышные седые кудри.

— Вам повезло, что у меня сегодня ревматизм разбушевался!

— Простите?..

— Такая молодая — и уже глуховата. Говорю, в суставах у меня сегодня бурлит похлеще, чем в скороварке. А «Колбасник Хайнц» напротив, — Урзель ткнула костлявым пальцем через витрину в сторону мясной лавки, — ноет про какую-то тупую, тянущую боль. Смешно! Где он и где я. У меня — сущий ад. В бедре жарит посильнее, чем в Сахаре. В коленях — то же самое. Не будь этого, давно бы закрылась. Считайте, что уже закрыто.

— А… понятно. Просто в интернете было написано, что по субботам вы работаете.

— Работаю. До одиннадцати. Как булочная.

Валентина виновато вскинула руку. Ей было жаль так скоро менять это уютное тепло — запахи, тесноту, приглушённый свет — на промозглый декабрьский холод. Хотя здесь зима казалась куда гостеприимнее, чем в сером, измождённом Берлине. Недавние снегопады превратили городок в пасторальную открытку: белоснежные крыши, пухлые сугробы и какое-то замедленное, сонное течение жизни.

— Да ладно, — шумно выдохнула Урзель. — Раз уж зашли, можете и деньги оставить.

Она ухватилась за край прилавка и, кряхтя, подтянула себя на ноги.

— Откуда будете? — спросила она, испытующе сощурившись.

— Из Берлина.

— Столица, — проворчала Урзель, и слово это прозвучало почти как проклятие. — В отпуск?

— У меня экзамен. Нужно готовиться для университета.

— А-а… Решили, значит, забиться в наш скучный Рабенхаммер, чтобы соблазны большого города не отвлекали. Понимаю.

Примерно так, да.

— Я сняла домик.

— Целый домик, значит.

Валентине стало не по себе — так пристально, так бесцеремонно Урзель её разглядывала, словно выставила под свет софитов на пустую сцену.

— Ишь ты… на широкую ногу живём, — хмыкнула она.

— Да что вы, — поспешила оправдаться Валентина. — Это, по сути, трёхкомнатная квартира с лестницей. Дешёвая находка от турфирмы!

Цветочница поджала губы.

— Ясно. И теперь вы решили его украсить?

— Там немного пустовато. Совсем не чувствуется Рождество. А здесь… у всех так уютно.

По пути от вокзала Валентина миновала десятки окон, сияющих праздничными огнями. И если в Берлине половина соседей считала верхом безвкусицы неоновые звёзды, мигающих оленей и качающихся пластиковых Санта-Клаусов, то здесь, во франконской глуши, украшали иначе: натуральное дерево, живые ветви, настоящие цветы и свечи, мерцавшие без проводов и розеток, будто электричества в мире и не существовало.

— Я возьму вот этот адвентский венок, — сказала Валентина, указывая на скромный венок, стоявший на столике рядом с вазой ягодных веточек; ценник обещал скидку — десять евро. — И две красные амариллисы. — Её взгляд метнулся к полке с декором.

— Ёлочные игрушки? — уточнила Урзель, вытирая ладони о передник, перепачканный землёй и водой, и кивнула на коробку с красными стеклянными шарами.

— Нет, спасибо. Но я возьму вот эту деревянную звезду и несколько еловых веток. И ещё… у вас есть свеча для окна?

— Это какая ещё?

— Я видела, у многих здесь в окнах стоят зелёные.

— А-а, — протянула Урзель. — Это наш местный обычай на адвентские выходные. Теперь, правда, в основном старики так делают. Раньше — в каждом доме. Но зелёных у меня уже нет. Остались только эти.

Она нырнула за прилавок, зашуршала картоном в какой-то коробке и вынырнула оттуда с толстой, тёмной свечой.

— Чёрная? — Валентина невольно поморщилась.

— Ошибочная поставка, — отрезала Урзель. — Я у Герберта спрашиваю, что мне с этим делать. А он и говорит: ночью всё равно не отличишь от зелёной, так что сойдёт за рождественскую. Вот и взяла ящик на комиссию. Ну что, берёте?

Валентина кивнула.

Урзель проворно завернула покупки, сложила их в бумажный пакет и проводила Валентину к двери — не из любезности, а чтобы перевернуть табличку с «Добро пожаловать» на «Закрыто».

— Зажигалка нужна?

Валентина махнула рукой.

— Хозяин оказался предусмотрительным. Положил упаковку в электрощиток, вместе с аварийной свечой — на случай отключения света.

Ледяной порыв ветра тут же швырнул ей в лицо прядь волос.

Вообще-то домик и впрямь оказался «с характером», но к приезду жильцов подготовлен основательно. Она поняла это ещё час назад, когда впервые отперла дверь, бросила рюкзак и спустилась в деревню. Посуда, специи, туалетная бумага, полотенца, фонарик — всё было на своих местах, словно её здесь ждали. Даже консервами она была обеспечена.

— Так где вы всё-таки остановились? — снова спросила Урзель.

Валентина пожала плечами, переступая с ноги на ногу на пороге.

— Я ещё не говорила. Но, полагаю, в этой деревне секретов не бывает.

Урзель хрипло расхохоталась.

— Это уж точно.

— Знаете дом на Таннештайг? Такой, немного покосившийся. «Дом Лесная тропа». Он стоит прямо у леса, на холме. — Валентина указала вниз по улице, откуда пришла. А потом обернулась и словно врезалась в чужой, незнакомый взгляд. Выражение лица Урзель переменилось в одно мгновение. Будто Валентина не только назвала адрес, но и повернула невидимый рубильник, разом оборвав ток радушия.

— Там?..

Валентина кивнула.

— Почему? Что-то не так?..

В ясных, житейски-мудрых глазах цветочницы что-то потухло, и на смену этому огоньку пришло нечто тёмное, враждебное.

«Я сказала что-то не то?» — успела подумать Валентина, и в тот же миг ощутила на щеке, а затем и на лбу что-то мокрое, липкое. Гадкая, тёплая слизь поползла к глазу, к уголку рта.

— Вы… — выдохнула она, поднося руку к лицу и содрогаясь от омерзения. — Вы что, только что… — слова застряли в горле, отказываясь выходить наружу, — …плюнули в меня?

Валентина закричала, но её крик утонул в металлическом лязге: жалюзи с грохотом рухнули вниз — Урзель опустила их перед ней, как лезвие гильотины.

 

Отправить