Глава девятая

Любители пытающиеся делать работу профи — уже проблема.

Разъяренные любители — почти сраное фаталити.

От размашистого удара безутешного отца голова, избиваемого с силой откинулась назад, с хрустом врезавшись затылком в стену. Я успел заметить, как закатились его глаза, а затем тело затряслось в мелких судорогах и сползло с лавки на испятнанную кровью землю. Там он и затих — еще живой, но если и очухается, то вряд ли станет прежним. Когда затихшая жертва не отреагировала на сильный пинок в живот, а следом и по яйцам, Ругер повернулся ко второму из отысканных нами гоблинов. Занося кулак, он повторил все тот же неизменный вопрос, заданный уже раз двадцать — с неизменным же ударом.

— Говори!

Так не пойдет… Шагнув вперед, я коротко толкнул плечом, и рычащий мститель отлетел в сторону, запнулся о подрагивающее тело и рухнул.

— Эй! — разъяренный возглас принадлежал одному из сильно похожих друг на друга молодых еще мужиков.

Оба являлись зятьями Ругера. Лениво повернувшись, я чуть отклонился в сторону, и его пытавшаяся сграбастать меня за ворот футболки пятерня прошла мимо. А вот мой кулак не промахнулся, и я с насмешливым рыком сломал ему нос:

— Говори!

Он отшатнулся, разинул рот, но я не дал ему и слова сказать, ударив еще раз в то же место:

— Говори!

Он упал, и я пнул в бедро, заставляя его взвиться от дикой боли:

— Говори!

— Да он и рта открыть не успевает! — испуганно заорал второй зятек, выставляя перед собой ладони в классическом жесте.

— Именно — проворчал я, отходя от стонущего и плюющегося кровью ушлепка.

Глянув на поднявшегося Ругера, в чьи глаза вернулась осмысленность, я понял, что он чуток пришел в себя и по крайней мере пока не станет пытаться проломить голову второму из наших совсем недобровольных собеседников.

Мы находились в большой капитальной постройке с толстыми глиняными стенами. Здание находилось на заднем дворе недавно посещенной нами таверны и принадлежало дону Ругеру — я и не сомневался, что мы легко отыщем приватный уголок для жестких бесед. Не удивлюсь, если этому воротиле принадлежит половина города. Владел он не только недвижимостью — раз уж к нам даже не качнулся ни один из местных патрульных, когда мы через весь задний двор вели дрожащих пленников с заломленными за спины руками. Но за входом в пристройку приглядывало трое людей Ругера. Внутри имелось несколько тяжелых караванных тюков, а из мебели была только длинная пристенная лавка — на нее я и усадил быстро отысканных мной ушлепков. Но сразу поговорить не получилось… но в целом я понимаю ставшего еще более несчастным отца — после таких-то недавних новостей о единственном и любимом сынишке…

Да я и сейчас не торопился вопросы задавать. Присел рядом с дрожащим мужиком, поднял с пола и протянул ему бутылку с текилой.

— Пей.

Он отказываться не стал и жадно приложился к горлышку. Ну да — если все одно подыхать, то лучше уж под анестезией. Бутылку пришлось забрать силой и тогда же я спокойно велел:

— Рассказывай, как есть. Все с самого начала.

Пока он собирался с мыслями, я прикинул все то, что мы уже узнали из простых трактирных разговоров. Будь я один — пришлось бы повозиться. Но Ругера тут знали все, а многие его откровенно боялись, поэтому отвечать начали быстро, делясь известными им обрывками темных, влажных и мерзких слухов. А слухи были настолько мерзкие, что никто и бы и не дерзнул о таком рассказывать — как никак речь о сыне того, кто может закопать тебя живьем одним своим словом.

Короче говоря — Ругер Младший втихаря потрахивал молодых обезьян. Причем буквально. И был он в этом деле просто ненасытным. Готов был каждый день — дайте только еще нетраханную молодую обезьянку.

Да… я, конечно, знал, что в этом слепленном из вонючего дерьма деле обязательно найдется какое-нибудь еще более мерзкое вкрапление, но этого не ожидал.

У молодого Ругера имелось все необходимое для утоления своей неземной страсти — деньги, машины и почти умеющие молчать приближенные, получающие щедрую оплату и выполняющие любые приказы. Некоторые из них практиковали такой же способ развлечения и участвовали в деле не ради денег, сами будучи вполне обеспеченными. Вся эта шобла достаточно регулярно выезжала из города якобы на покатушки на одной из местных гоночных трасс — такая на самом деле имелась и была популярным местом для встреч. Но на самом деле они сначала углублялись в джунгли, окольной трассой добирались до подходящего места и приступали к охоте, используя защищенную решетками багги и арбалеты — болты были «заряжены» нехилой дозой какой-то парализующей дури. Ну а дальше дело техники — наловив с пяток молодых и дурных обезьян, они отвозили их подальше от родного леса и там уже начинали отрываться по полной программе, включающей в себя всевозможные пытки.

Началось все это дерьмо недавно — буквально недели не прошло. Все хранилось в тайне, но как водится каждый рот не заткнешь и чем дольше продолжается веселье, тем больше слухов. Так что об этом знали уже многие. Еще с пяток дней — и слухи дошли бы и до самого Ругера, но в этом случае смерть оказалась быстрее. Основной состав «трахальщиков» погиб вместе с главным виновником торжества и мне пришлось выискивать тех, кто знал, чем-то им помогал и молчал. Их и искать не пришлось — бармен и завсегдатаи мгновенно назвали имена тех, с кем представители золотой молодежи общались чаще всего. Таких оказалось немного…

Сидящий рядом со мной обоссавшийся гоблин покосился на своего нырнувшего в затяжную агонию друга с проломленной головой и торопливо заявил:

— Я только продавал! Бизнес! Только бизнес! Я не спрашивал!

— Ага — кивнул я — Продолжай…

— Я продавал им пауков! Черные губта — их полно в джунглях, но надо искать.

— И нахрена?

— Так из-за их яда особого! Его же все здешние лекари используют!

Я глянул на внимательно слушающего дона Ругера и тот хрипло пояснил:

— Дешевая анестезия. Но боль не убирает. Зато превращает крупные мышцы в безвольный кисель. Да и мелки достается. Главное не перебрать с дозой — иначе не сможешь дышать.

— Верно! Верно! — закивал дрожащий гоблин — Я всем этих пауков продаю! И не задаю ненужных вопросов. Дон Ругер! Умоляю! Я ведь ничего такого не сделал!

— Ты знал — проскрипел тот, сжимая кулаки — Ты знал и не сказал…

— Ваш сын убил бы меня!

— А теперь убью я… — мрачно пообещал дон Ругер.

Подхватив многострадальную бутылку с текилой, он сделал из нее пару глотков и повторил:

— Убью…

— Или не убьет, а чуток покалечит — «успокоил» я начавшего проваливаться в обморок мужика — Поживешь без яиц несколько дней…

— А потом?

— А потом сдохнешь от гангрены — пожал я плечами — Ты говори, говори…

— Я узнал то только несколько дней назад! И всего три раза продавал ему кувшины с пауками! Да и как я мог бы ему отказать? Ведь это ваш сын!

— Ты приносил ему многоногих ядовитых тварей — кивнул я — И он покупал. Платил щедро?

— Еще как! Дублонов не считал! Ваш сын был щедрым человеком, дон Ругер! Мы потеряли бриллиант нашей общины! Многие равнялись на него!

— В трахании обезьян? — удивленно уточнил я и пленник опять зашелся нервным кашлем.

Дав ему откашляться, я поощрительно кивнул:

— Давай дальше… с подробностями. Ты приходил куда? Кто там был еще? Мне нужны все имена.

— Обычно там на заднем дворе… они ставили машины полукругом, зажигали фары. Девушки танцевали и пели…

— Ну а что им еще делать, если они никому нахер не нужны — оскалился я — Парни ведь любят трахать волосатых обезьян, да?

— Я… я…

— Ты говоришь о моем покойном сыне — проскрипел дон Ругер, на чье искаженное посеревшее лицо мало бы кто смог взглянуть без душевной боли.

Но мне было посрать, и я ткнул приложившегося к бутылке гоблина в бок:

— Имена. И расстановку.

— Ра… расстановку? Расстановку чего?

— Кто и где обычно стоял — пояснил я — С именами. Давай. Напрягай свою пока еще не треснувшую голову, гоблин… А то чую ждет нас скорая утечка мозгов…

 

Искомое имя — то самое единственное и ультра-важное — я определил быстро. Кто-то уже называл его до этого там в таверне, а дрожащий гоблин повторил и вспомнил несколько важных деталей, четко указавших на главного вдохновителя обезьяньего рэйва с наркотой, алкоголем и безумной тупой отвагой.

То, что здесь был вдохновитель, и достаточно грамотный инициатор я понял сразу. Ну не могло все это безумное дерьмо начаться вот так вдруг на ровном месте. Сначала ездили на гонки, принимали легкую наркоту, пили текилу на еще теплых капотах и лапали попискивающих горячих девушек… и тут вдруг все рванули в джунгли трахать обезьян, нервно сжимая в дрожащих от томления лапах арбалеты с парализатором? Так не бывает — если только кто-то не постарался все это устроить.

Сучий сеньор Уицилин — вот это имя. Уицилен Сильва.

Мелкий торговец, прибывший в поселение пару месяцев назад хрен знает откуда на небольшом автодоме, вставший на долгую парковку и быстро нашедший общий язык с теми, кто мог уже напрямую познакомить его со здешней богатой молодежью. Знакомство удалось и переросло в крепкую дружбу… а чем все закончилось уже известно.

Подобный тип сраных полуэльфов обладает поразительной жопной чуйкой и ничего удивительного, что парковочное место пустовало. Бросившиеся в погоню на паре старых квадров четверо бойцов Ругера сумели отыскать едущий без огней одинокий автодом на выезде из города и там же допустили главную ошибку — начали пальбу. Сраные имбецилы…

Последовавшие события быстро доказали, что выглядящий таким всемогущим дон Ругер полновластным правителем города не является. Возможно одним из, но не единственным. Понабежавшая на звуки стрельбы более чем многочисленная свора вооруженных патрульных обезоружила и арестовала их всех, заодно слегка наваляла придуркам и доставили в здешний участок, выглядящий одинокой одноэтажной постройкой с большим загоном позади — там содержался убежавший скот и мелкая шушера вроде буянящих пьяниц.

Мы пришли следом, через низковатый проем вошли внутрь и оказались в единственном большом помещении. Висящие под потолком скрипящие вентиляторы нихрена не справлялись и зал был заполнен душным смрадом.

— Я в своем праве, Рухильо! — это первое, что заявил дон Ругер седовласому пузатому мужику в распахнутой рубашке и потной майке.

— Со всем уважением, дон Ругер, но у вас нет права устраивать вендетту в черте города — тихо, но так спокойно и властно ответил тот, что я сразу понял — пойманного Уицилена нам не отдадут.

Пройдя вдоль стены, я остановился шагах в пяти от угла и глянул на зажатого спинами патрульных молодого еще гоблина с серой незапоминающейся внешностью. Средний рост, обычное телосложение, узко посаженные карие глаза, низкий покатый лоб, чуть сгорбленное положение, будто он заранее ставит себя в приниженную позицию. Он старался выглядеть ничего не понимающим и слегка туповатым, но его выдал брошенный на меня цепкий умный взгляд.

Сделав еще шаг, я прижался плечом к потрескавшейся стене, дождался, когда он снова взглянет на меня и спросил, ударив наугад:

— Давно из Иш-Чель вылез, сурвер?

Он попытался, но выплеснувшейся наружу эмоции сдержать не сумел. Медленно кивнув, я многообещающе оскалился:

— Ну ладно… ладно…

— Не понимаю, сеньор… — его голос звучал почти спокойно и со вполне убедительными недоумевающими нотками честного торговца — О чем это вы?

— Ну да — рассмеялся я — Скажи, сурвер… я ведь правильно понял ваш сраный замысел? Играете на обеих сторонах, пытаясь развязать войну между лесом Темных Великанов и этим поселением? Обескровливание каждой из сторон, чтобы затем нанести удар и истребить их всех? Или мешают только распоясавшиеся макаки? Есть еще причины? Лучше расскажи сам — я все равно выну ответы из твоей глотки или сразу из жопы…

Судя по выпучившимся глазами блокирующих Уицилена патрульных мои вопросы их удивили. А вот Уицилен резко успокоился. Глянул на меня своими мелкими глазками, улыбнулся и… обмяк в углу, сползя на пол. Из уголков рта потекла обильная серая пена.

— Дерьмо — буркнул я, после чего развернулся и пошел к выходу.

— Человеку плохо! Лекаря сюда!

Они могли бы и не надрывать глотки, но судя по искренности вопящего прежде ему не приходилось сталкиваться с быстродействующим ядом. Мелкий торговец с подходящим ему именем считай уже сдох. И мне от слова совсем не интересно, что сейчас будет происходить в здании, как будут суетиться вокруг трупа и как щедро начнет откупаться дон Ругер — а судя по обступившим его крепким, седым и держащимся очень властно мужикам ему придется нелегко. Хоть он всячески и подтверждал свою безнаказанность и мощь, но все происходящее говорило об обратном. Поселение в кулаке держал не он, а вон те все еще осыпанные бетонной пылью усталые бригадиры, которые не потерпят здесь бардака и произвола. Еще бы — ведь их главный работодатель из тех, кто больше всего ценит порядок и бесшумно крутящиеся шестеренки рабочего процесса… Так что здесь терять было нечего. Но имелось одно место, куда мне надо было попасть как можно скорее — прежде, чем не затоптали и не украли…

Брошенный в десятке метров от здания автодом сдохшего в ядовитой пене торговца был небольшим, старым и неприметным. Дверь была приоткрыта, а внутри мелькнула какая-то тень, подсвечивающая себе короткими вспышками. Войдя в темный салон с закрытыми наглухо окнами, я вытянул руку, сдавил пальцы и в моей хватке судорожно забилась и запищала какая-то гнусавая рыбешка.

— Прости-и-и-и-те… это все фуэрса негра… фурса негра попутала…

— Не выражайся, падла — буркнул я, ударив дрожащий кусок дерьма о загудевшую стену — Чего отыскал, упырок?

— Да ниче… — я сжал пальцы сильнее, встряхнул и сдавленно захрипевший гоблин выронил сначала ровно засветивший фонарик, а затем и несколько тяжело брякнувших о застеленный циновками пол предметов.

— Это все?

— Да… да… богом клянусь!

Глянув на пол, я скривился — помимо фонарика там лежало три округлых бумажных свертка. Один частично развернулся и показал бок стопки серебряных дублонов. Подтащив к себе часто дышащего перепуганного воришку, я сделал максимально щедрое предложение:

— Отыщешь тайник — заберешь себе одну из этих стопок. Не найдешь — я тебе твой фонарик в жопу затрамбую…

— Но…

— Даю три минуты — бросил я, разжимая пальцы и оставаясь в дверном проеме.

Мелкому щуплому воришке понадобилось всего пара секунд на оценку ситуации. Подхватив фонарик, он заметался по салону, уже не пытаясь вести себя бесшумно. Судя по его достаточно грамотным движениям, ему не впервой искать хорошо спрятанное чужое добро. Убедившись, что он прикладывает достаточно усилий, я решил ему чуток помог и занялся большим пластиковым шкафом. Вывернув его содержимое на пол и не обратив на тряпки внимания, парой движений я разломал плотный пластик на куски, взвесил в руке сначала крышку, а затем основание шкафа и разбил их на куски. Помимо мусора в моих руках оказалась еще пара монетных упаковок, но уже золотым номиналом. Хорошо, но не то… Я сосредоточил свои поиски на кухонной полке, где под металлическим поддоном отыскал еще одну золотую заначку — между двумя склеенными бумажными листами хранились разложенные монеты.

— Что-то есть! — пискнул шурующий в другой части салона воришка, торопливо бросившись ко мне — Уходить надо! Босс! Уходить надо!

Забрав его добычу, я кинул ему обещанную награду и позволил выскочить наружу, выйдя следом и сразу уйдя за угол. Там замедлился и неспешно пошел к небольшой группке старых деревьев, где стояла многообещающе выглядящая большая бочка. Кивнув сидящей в тени древней бабке в кожаной жилетке и шортах на дряблом теле, я указал глазами на бочку:

— Че там, старая?

— Вежливость твоя? — предположила старуха.

Заметив мою усмешку, она укоризненно покачала головой:

— Покарает сраку твою господь.

Моя усмешка стала шире:

— Да вроде как уже нехило так покарало.

— Стало быть урока ты не извлек. А в бочке вода питьевая. Сделать тебе сангриты большой бокал? Цена в серебряный дублон.

— Сделай два — буркнул я, сбрасывая рюкзак на землю и усаживаясь на высокую старую лавку.

— Деньги вперед.

— Да ты не волнуйся — если не заплачу, то господь меня покарает.

— А за богохульство еще дублон. Деньги вперед.

Легко расставшись с тремя монетами из тайника дохлого торговца, я вытянул ноги, посмотрел на мирно шелестящую листву над головой и спросил:

— Как вообще жизнь прошла, старая?

— Я Гаспара.

Подавив обычную свою насмешку, я кивнул:

— Принял. Я Оди.

— Что ты там принял с утра пораньше?

— Смешно…

— Без смеха жизнь горька. А моя жизнь удалась на славу.

— Аж так?

— Семьдесят три года уж как дышу и надышаться не могу. Восьмерых родила. Четверо из них еще живы. Одиннадцать внуков имею. Автодом на ходу, но вряд ли мне суждено на нем куда-нибудь отправиться — работы на древних эстакадах еще немало. Так что садику и огородику моим ничто не угрожает, воды для полива хватает, а по утрам меня чаще всего будит цветочный аромат, а не поясничная боль. Так что жизнь удалась…

— Боль в пояснице — то еще дерьмо — скривился я.

— А тебе не рановато поясницей страдать? В твои-то годы.

— Ну да — хмыкнул я, наблюдая за продолжающейся суматохой вокруг участка.

— Тебе лайма и перца побольше? Доплаты не попрошу.

— Побольше — кивнул я.

— Сделаю. А поясницу я на эстакадах и надломила можно сказать. В ту пору муженек мой в запой ушел ненадолго и пришлось мне за него работать. Норма есть норма. Да и родовую честь в грязь макать никак нельзя было.

— Запой прямо недолгий был?

— Да и тут бог миловал — всего-то пару лет он от бутылки отлипнуть не мог. Ну да проезжая бруха помогла. Заговорила моего паскудника старого. Так теперь он ничего крепче воды не пьет.

— А бруха откуда?

— Все они из одного места берутся.

— Из жо…

— Торре де Брухас — проворчала старуха, яростно выдавливая в глиняную плошку половину лайма — Она же Торре Дорада.

Я удивленно приподнял бровь:

— Башня ведьм?

— Ведьмовская или Золотая Башня — кивнула Гаспара, переливая напиток в большой глиняный стакан — Пей, чужак. Это полезно для души и тела. Сделать тебе порцию такос с бобами и перцем?

— Сделай. И расскажи про башню ведьм. Это какая-то легенда?

— С чего ты взял, дурень? Ведьмовская Башня — реальность. Но лучше про это не выспрашивать.

— Почему?

— Башен надо бояться — они приносят беду. Любые башни. Когда я последний раз попросила рассказать о Ведьмовской Башне у меня погиб младший сын — свидетели говорят, что его верный карабин сломался с громким щелчком и мой сын разбился о пересохшую землю…

Я неумело, но искренне рассмеялся:

— Ну да… Рассказывай, Гаспара. Я смерти и несчастий давно уже не боюсь.

— А сколько тебе лет, Оди? — неожиданно спросила она — Ты вроде еще молод… но сейчас в переменчивой тени старых деревьев показался мне куда старше меня самой…

— А хрен его знает — признался я и ненадолго умолк, осушая первый бокал. Покончив с напитком, я с шумом выдохнул — Неплохо! Давай еще один.

— Уссышься.

— Да я и усраться не против — если от хорошей еды — фыркнул я и напомнил — Что там за башня такая? Руины в джунглях? Пара этажей с громким названием?

— Оу-оу! Тут ты ошибаешься. Торре де Брухос почти достигает небес — так говорят. И высится башня не в джунглях, а в океане неподалеку отсюда — милях в трехстах туда на северо-запад или может чуть дальше.

— Я не видел ничего такого на картах.

— И не увидишь. Ты совсем дурак? Кто ж отметит на карте ведьмовские темные места? Кто захочет навлекать на себя проклятье? Никогда не пиши чисел «тринадцать» и «семьдесят три», избегай упоминать и отмечать все ведьмовское, а увидев падающую звезду отвернись и не вздумай загадывать желаний и тогда быть может ты проживешь хотя бы полста лет.

— Интересные у вас приметы. А как насчет приметы «никогда не ходи в лес Черных Великанов?».

— Богатенькие тонтос озлобили древнее лихо и поплатились — вздохнула Гаспара, ловко складывая лепешки для тако — Воистину они достаточно громко бесновались, чтобы смерть услышала их и пришла. Будь умнее, Оди. Живи тихо. Не поднимай головы, не заносись, трать заработанное мудро и молись о том, что завтрашний день был таким же как сегодня.

— И тогда проживешь хотя бы полста лет?

— Слышу и вижу насмешку. Видать и ты из дураков…

— Ведьмовская Башня — напомнил я, аккуратно опуская на старые доски столика десяток серебряных дублонов — Расскажи о ней побольше.

— Город — вздохнула старуха, одним мягким движением сметая монеты — Большой город в древней башне. Однажды небеса велят снести эту проклятую башню с лика земного, но пока это время не настало и торговый город процветает, одновременно тоня в пороке и разврате. Так говорят… но никто из нас там не бывал и сводящего с ума злого ведьмовского пьяного меда не пивал. Знающие старые люди говорят — нельзя так жить. Ведь так жили те, кого в древности покарали сами небеса. Ты слышал о Древней Каре, что выкосила почти всех людей, иных обратив в чудовищ, других заживо похоронив в толще земных, а третьих лишив памяти и заставив воевать сыновей против отцов?

— Что-то слышал — кивнул я и с хрустом откусил от тако солидный кусок — Но ты рассказывай, Гаспара, рассказывай. И добавь еще чуток перца в следующее тако…

Воодушевленная даже не щедрой платой, а моим вниманием и возможной выгодой в получении новой информации, еще неведомой остальным жителям, хитрая старуха продолжила вываливать на меня все то, что годами копилось в ее голове, не забывая задавать осторожные вопросы о произошедшем в обезьяньем лесе. Я не видел причин скрывать — и не скрывал, рассказав про бойню и взорванную машину. А от Гаспары я узнал о еще десятке крошечных поселений, разбросанных вдоль узких и быстро зарастающих дорог и троп. Получил я от нее и возможно главное предупреждение, не указанное ни на одной из имеющихся у меня карт — нет никакой гарантии, что я смогу пройти через дождевые джунгли и поэтому мне лучше двигаться вдоль побережья, где дорогами занимаются тамошние рыбаки — которым чистые просторные тропы просто необходимы, если они хотят успеть доставить к покупателям свою рыбу до того, как она протухнет.

Опять приближаться к чертовому соленому океану…

Где-то через час, когда я, наевшись до отвала, лежал в теньке у бочки, лениво отвечая на нескончаемые вопросы и задавая свои, из здания вывалилась наконец взопрелая толпа мужчин и буквально повалилась на скамейки под небольшим навесом. Всех молодых быстро отогнали подальше, а в оставшейся группке никто не был младше пятидесяти. Солидная чистая не застиранная одежда, аккуратные прически и бородки, не такой застарелый темный загар как у остальных, дымящиеся сигары в зубах и появившиеся в руках блестящие серебром стаканчики — все говорило о том, что под навесом уселись те, кто верховодит в этом городке и определяет здешнюю политику.

Все как я и ожидал. Дон Ругер мог болтать, о чем угодно и кидать в мою сторону любые восхваления в свой адрес — я такую туфту не жру, но не стал затыкать ему рот своей насмешливой критикой. Чем сильнее он себя возвеличивал — тем выше поднимались не только ставки в этой маленькой игре и тем большую плату я мог потребовать. Видимо ему не вдолбили один из главных уроков жизни — не хвастайся и не преувеличивай. Лично мне хватило так ошибиться всего пару раз — когда я сдуру похвастался перед стариком на крыше, что могу за тренировку присесть и отжаться не по триста раз, а по шестьсот или даже семьсот. А может даже по тысяче. Старик выслушал — и заставил меня это сделать. Не помню сумел ли я… но искореженная память хранит воспоминания о том, как мне было хреново потом и как я еще несколько дней едва ковылял и не мог поднять рук…

Не преувеличивай своих возможностей, гоблин — ведь могут заставить доказать свои слова. Сможешь?

После моих намекающих слов о связанной с его сыном какой-то мутной многоходовке дон Ругер считай объявил войну. И легко пообещал мне щедрую награду при свидетелях. Теперь осталось сделать главное — я должен пойти вместе с ним и помочь ему расправиться со всеми ублюдками, кто хотя бы косвенно виновен в смерти его единственного сына. Мы ударили по рукам. Я готов. Сижу и жду.

Вот только готов ли он?

Ну… характера ему не занимать — это я понял сразу. Он готов к бойне. Вот только не все так просто — ведь ему все же есть что терять и прямо сейчас ему старательно об этом напоминают вон под тем навесом, где по рукам ходит несколько бутылок, а сидящие рядом с Ругером мужики что-то ему втолковывают.

Я глянул на старуху и та, подав мне новый бокал и забрав плату, тут же перечислила не только имена собравшихся, но и степень их весомости и авторитета, равно как и характеры. Вон тот дурак, но жена его умна и ядовита как мамба. Тот лысый мудр, но трусоват — поэтому к нему всегда прислушиваются. Тот боевит и даже бесноват, но с годами злоба утихла, а сытой лени прибавилось вместе с пузом… Я слушал и кивал, делая мелкие глотки. Когда Гаспара закончила перечислять имена и давать характеристики, я рассмеялся, кивнул ей на прощание и легко поднялся с земли. Закинув на плечо рюкзак, я зашагал к навесу, зная, что не дойду.

И не дошел…

Меня перехватили трое одиноких и каких-то одинаковых мужчин, мгновенно отреагировавших на мое движение и встретивших на полпути. Резких движений они не делали, никаких накачанных парней за их спинами не стояло, а в глазах была лишь усталость и легкая раздраженность. Заговорил центральный, тот, про которого Гаспара сказала «умный, злой и неспешный».

— Утро доброе, дружище.

— Ага — кивнул я, останавливаясь и ожидая неизбежного.

— Дон Ругер… горе затмило ему разум…

— Ну да…

— Мы знаем, что вы с доном Ругером договорились о небольшой авантюре, но… мы сумели успокоить и переубедить его. Месть будет свершена — и обязательно — но в этой ситуации нельзя торопиться и рубить сгоряча. Надо узнать больше о тех, кто снабжает обезьян огнестрельным оружием и натравливает на нас. И о тех, кто отправляет в наш город своих ядовитых змей, травящих нашу молодежь наркотиками, глупыми мыслями и опасными забавами…

— Трахать обезьян — та еще забава — согласился я — Да из конченых дебилов не каждый решится.

Словно и не услышав моих слов, старик продолжил:

— Ты открыл нам глаза. Туман рассеялся. Мы начали задавать вопросы, а вскоре сюда доставят несколько фермеров с выселок — на которых указали причастные к этим мерзким ночным забавам. Действуя размеренно и обстоятельно, мы выясним все до мельчайших деталей — и только затем нанесем удар.

— Но удар нанесен будет не сегодня…

— И даже не завтра. Тут понадобится самое малое несколько недель… может больше. И…

— И?

— И мы справимся сами, друг. Без обид, но это дело внутреннее и помощь чужаков нам не нужна.

— Я заключил сделку. Мы ударили по рукам.

— Тебе было обещано солидное вознаграждение — кивнул старик — И дон Ругер не отказывается от своего слова. Можешь забрать свою награду прямо сейчас, друг. За наш счет мы загрузим тебя питьевой водой и провиантом, поможем немного с лекарствами, если требуется, дадим коробку превосходных сигар и пару бутылок хорошей текилы.

— А затем от меня требуется свалить отсюда нахрен и больше никогда не возвращаться?

— Ты мыслишь мудро, друг. Да… мы хотим, чтобы ты покинул наше поселение и не мутил людям головы идеями о мести. Мы справимся сами.

Выдержав паузу, я почесал щетинистый подбородок и кивнул:

— Договорились.

— Ты сделал правильный выбор.

— И где моя тачка?..

 

Чего ожидают от такого как я?

Ответ прост — движения напролом к чему-то смутному, нихрена непонятному, но вызывающему какие-то гребаные вспышки чего-то там в башке с ее вырезанной почти полностью памятью.

Почему от меня ожидают именно этого?

Потому что именно так я поступал на протяжении всего своего пути с момента пробуждения в полном искалеченного дерьма стальном лабиринте.

Все это время во мне билось — и продолжает биться — нечто неуемное, неостановимое, не унимаемое.

Я словно обезглавленный колючий червь, что несмотря на страшные увечья все пытается сука куда-то ползти и даже бодаться кровоточащим обрубком. А те, кому это выгодно, накачивают меня боевыми коктейлями, пихают в лапы оружие и шепчут в жопу ласковые слова — именно в жопу, ведь головы у меня нет.

Сейчас, когда я резко выскочил из Формоза и исчез как из поля зрения, так и из зоны машинного контроля, от меня ждут примерно этого же — примерного повторения своих прежних действий. Ведь хорошо обученная лабораторная крыса никогда не откажется повторить тот же самый вояж к подтухшему кусочку сыра где-то там в глубине лабиринта.

Уверен, что все те, кому я нужен живым или мертвым, прямо сейчас просчитывают мой маршрут. И тут особо напрягаться не надо — если не брать в расчет океан, то по суше мой маршрут ведет сначала на запад и северо-запад, а затем четко на север — туда, где лежат медленно исчезающие руины техногенной цивилизации и где может до сих пор высятся километровые мертвые небоскребы, уходящие корнями так глубоко, что их впору назвать бетонными айсбергами, которые показывают над асфальтом лишь малую свою часть.

И да — тут они правы. Мне туда и надо, если я хочу получить хоть какие-то ответы. Вот только у меня нет никакого желания быть столь же предсказуемым как во Франциске и Формозе. Хватит с гоблина прямолинейности и торопливости.

И поэтому я не рванул на запад. Нет. Я неспешно подготовился, познакомился с пришедшим наконец доном Содро — хранителем фильмотеки поселения — скинул ему желаемое и расспросил о здешних окрестностях, опять получая почти такую же информацию что и от старой Гаспары. Выслушав, переварил, попутно собираясь. А затем я двинулся на север, направляясь к недавно покинутому океану — но куда западнее. Следующие два дня я был в движении, покидая водительское кресло только для подзарядки батарей и короткого ночного отдыха.

Дон Ругер оторвал от кровоточащего пьяного сердца хорошую машину. Легкая высокая багги с трубчатым каркасом и брезентовым верхом могла вместить в себя только трех пассажиров — или двух в полной боевой выкладке. За длинным рядом сидений легко размещалась пара рюкзаков, бутылки, канистры и сложенные солнечные панели. Никакой бронезащиты нет и в помине, зато машина реально легкая, что в данной местности только плюс. В открытом всем ветрам салоне никаких экранов, но имелся надежный универсальный фиксатор и провод со столь же универсальным разъемом, что позволило мне подключить планшет, ввести простенький трехзначный пароль и получить полный доступ к внутренностям машины. Я ограничился выводом на экран планшета стандартных показателей багги.

Стоило мне тогда усесться за руль и даже еще не тронуться с места, как ко мне подскочил тараторящий абы как стриженный мужик с голосящим младенцем на руках. За ним стояла молчаливая девушка с усталым лицом. Выслушав мужика, что всей своей пропыленной и прожаренной душой надеялся на мое великодушие и возможно даже на удачу, я рассмеялся ему в лицо и… спросил в какой стороне лежит нужное ему поселение? Он показал на север, а я кивнул на свободные сиденья. Выкатившись из переставшего быть столь уже приветливым городка, мы отыскали широкую северную дорогу, идущую по низине между редкими рядами невысоких, но очень толстых деревьев и двинулись на север. Мужик и младенец не затыкались все первые пять часов пути, зато едва машина остановилась, они оба тут же уснули. Зато заговорила девушка, взявшая на себя обязанность кухарки. Помешивая в моем котелке невероятную смесь из примерно сорока тушащихся на огне ингредиентов — большую их часть она отыскала рядом с заряжающейся машиной — она начала рассказ о том, как им живется и почему они решили перебраться ближе к океану. Я дремал и не особо слушал, но ее это, похоже, не волновало.

Я расстался с ними глубоким вечером, высадив рядом со скоплением крытых листьями и дерном глиняных лачуг. Пока их обнимали, целовали и тащили к пылающему между домов костру, несколько стариков буквально вынули меня из багги и усадили на высокий табурет, впихнули мне в руку высокий бокал с пивом. Я покачал головой, но один из стариков приволок длинный провод и с хитрой улыбкой указал на крайнюю большую постройку, где на крыше лежал целый ряд древних солнечных панелей. Чуть в стороне со скрипом вертелся высокий ветряк. Это решило дело и битых пять часов я отвечал на бесконечные вопросы жадных до новостей жителей. После чего, сытый и чуть пьяный, я опять втиснулся в багги и снова выехал на сузившуюся дорогу. И снова я был не один — хитрожопые местные конечно же нашли мне пару попутчиков, которым ну вот прямо срочно надо было как раз туда — ближе к океану. Мужчина и женщина. Она беременна. И очень зла — недавно им повстречались проклятые ублюдки, что предлагают хорошие деньги за прерывание беременности, а мужикам всегда готовы сделать маленький укольчик, после которого их яйца превращаются в пару волосатых пустых бурдюков. Она говорила всю ночь и вырубилась только утром, когда мы встали на подзарядку. Но благословенные звуки природы не долго радовали мой слух — ее перебил очнувшийся от молчаливой комы мужик, начав сетовать на слишком властных женщин и несносных старух. Когда он заканчивал перечислять все кары небесные, которые обязательно обрушатся на головы воспевающих проклятый матриархат, я наконец-то отрубился, хотя и сквозь сон продолжал слушать его робкое бормотание. Проснувшись, я увидел его снова погруженным в молчание, но довольным — он в три горла жрал густое мясное рагу.

Навевает воспоминание — не его сытое и пугливое молчание, а доносящийся до ноздрей легкий запах свежего дерьма из-за кустарника. Сначала хитрая беременная деваха покормила своего мужчину, а затем поделила оставшееся между собой и мной. Подтирая остатки вкусной еды черствеющими кусочками кукурузной лепешки, я с трудом сдерживал непривычный для меня смех.

Я высадил их на перекрестке в полукилометре от нужного им селения со слишком длинным названием. Они не оценили мою бессердечность, но я пожал плечами и просто поехал дальше, оставив их в дорожной пыли. Не то чтобы мне было напряжно довезти их до тех виднеющихся домов, но я знал, что если совершу эту ошибку, то все опять повторится — меня напоят пивом, дадут еды, высосут из моей головы все новости, а утром отправят в путь, всучив новых пассажиров. И да — я тоже получил немало информации, но я уже захлебывался. Необходимо время для переваривания и усвоения.

Где-то через десяток километров моя долгая безмятежная прогулка кончилась — дорога сначала превратилась в широкую тропу, следом исчезли отходящие в стороны тропы со следами повозок, ну а еще через час мне через каждые пятьсот метров приходилось покидать машину и расчищать путь с помощью мачете. Лиственный сумрак сгустился, а воздух стал таким влажным, что я больше пил его, чем вдыхал. По древесным стволам струилась вода, но под колесами и ногами было относительно сухо — особенности местной почвы, что лежит на карстовых пластах с огромными пустотами.

Размеренно работая мачете, оттаскивая сопротивляющиеся лианы, отмахиваясь от насекомых, я вспоминал и воспоминания приходили удивительно легко и безболезненно…

Да…

Не зря именно здесь в свое время решили обосноваться многие сурверские дивизионы, как они начали себя называть в средней части Эпохи Заката. Хотя причина была даже не в почве и ее податливости и даже не в наличии моря пресной воды. Нет. Их в первую очередь привлекал здешний жаркий климат, что при условии восстановления планеты, мог бы обеспечить их тремя-четырьмя урожаями в год. Сурверы были из тех, кто старался мыслить стратегически и заглядывать в далекое прошлое. Но в то время это было только во вред — ведь тем, кто собирается жить в будущем, абсолютно плевать на настоящее. Они взрывали, вырубали и бурили как безумные, уничтожая порой остатки еще живой экосистемы, на автомате считая, что она так и так обречена на вымирание.

Сурверские дивизионы — десятки и десятки их образовывались каждый месяц по мере того, как обезлюживались гигантские города, пустели дороги, разом «вымирали» защищенные стенами поселения — Атолл не дремал, забирая и забирая всех людей в свои стальные морозильные камеры. Те, кто не верил Атоллу, пытались выжить самостоятельно — налаживая горизонтальные связи, строя бункеры, вооружаясь, на ходу придумывая собственные законы, создавая и тут же меня кодекс поведения, выискивая и захватывая подходящие для них территории, порой с готовностью вступая за них в кровопролитные бои. Да… в те времена сурверы больше не были союзниками — и тут Атолл тоже сыграл свою роль. И я свою. Сурверская организация больше не была едина и каждый новый день добавлял им раздробленности и междоусобиц. Как только проигравшие в очередной битве смешных муравейников оказывались где-нибудь на побережье отравленного океана с его синюшными волнами и алой пеной, они тут же выходили на связь с ближайшим транспортником или узлом связи Атолла и слезно просили забрать их таких несчастных и обреченных, в доказательство тряся над головами орущими детишками. Так Атолл продолжал и продолжал собирать свой урожай… Но не все сурверы сдались. Мы как тараканы и крысы — если есть хотя бы крохотный шанс, мы обязательно приспособимся и выживем. Год проходил за годом, десятилетие за десятилетием. Сурверы расползлись по планеты и везде выстроили свои убежища, с безумной истовостью добиваясь главного — полной автономии.

Четыреста лет.

Хрен его знает почему, но именно это число имелось почти в каждом внутреннем кодексе этих наполовину спятивших выживальщиков. Четыреста лет полной автономии — и если этого удастся добиться, то их выживание и дальнейшее процветание гарантировано. Ради этого они изощрялись, как только могли — и надо отдать им должное, порой придумывали и воплощали удивительные устройства и целые экосистемы — работающие экосистемы. Если у них что-то рушилось или они проигрывали войну с конкурентами или расплодившимися бандами отморозков пустошей, им приходилось сдаваться на милость корпорации Атолл и… все их изобретения переходили в его собственность. Смешно… но во многом благодаря хитрым и направленным только на выживание сурверским умам Атолл сумел добавить в гига-купола огромное количество степеней автономности, базирующейся на переработке, воспроизводстве, естественно контроле и поддержании стабильности.

Где все они были раньше? Там в начале проклятого как его некогда считали двадцать первого века, когда все на планете начало стремительно коллапсировать…

Вот уж точно — пока сама смерть не вонзит свою ржавую косу прямиком в яйца цивилизации, та и не почешется.

Атолл выдоил сурверов по полной программе — в том числе и такими щедрыми предложениями как поставка необходимой им техники и электроники в обмен на полное копирование серверов и временный найм ценных специалистов. Страдающие от нужды сурверы охотно шли на эти сделки — в то время многие автоматические фабрики вроде Вест-Пик еще вполне нормально себе работали, но все они принадлежали Атоллу. Сурверы были готовы продать душу в обмен на контейнер штампованных наладонников, пару ящиков не слишком мощных планшетов, десяток сложных фильтров и хотя бы один ящик лабораторного оборудования для производства медикаментов. А после массивной «дойки» про оставшихся там в пустошах сурверов попросту забыли — они были больше не нужны. Но перед этим их всех загнали поглубже в их норы — имитациями апокалипсиса, бомбардировками, парой-тройкой грязных бомб, несколькими поднятыми цунами и как вишенка на торте — сходом двух совсем небольших астероидов под нужным углом и в нужном месте. Один из астероидов упал где-то на этом материке, что сейчас под моими колесами. Второй рухнул на территорию далекого огромного восточного государства, накрыв собой один из больших и почти вымерших к тому моментов городов. Это была не случайность — Атолл сделал все, чтобы уничтожить мощную военизированную группировку крайне организованных и глубоко зарывшихся под городскую застройку выживальщиков, что никак не ассоциировали себя с всемирной организацией сурверов и во всем полагались лишь на собственные силы. Они собрали под свои знамена многих и стремительно росли — чего Атолл не мог позволить, поставив жирную ударную точку. Даже две точки — первый астероид тоже рухнул куда им было надо. Планировался и третий удар по еще одному кластеру выживальщиков, но его отменили в последний момент — кто-то из Атолла посчитал, что падение астероида так близко к самому большому на планете пресному озеру может погубить остатки еще живой уникальной экосистемы. Смерть непокорных того не стоит.

Вот после всего этого, когда поднятая в стратосферу пыль чуток улеглась, на планете стало по-настоящему тихо. Выжившие, визжа, подыхая от страха, рыдали в эфире, умоляя отправить к ним транспортник Атолла — хотя раньше демонстративно посылали их нахер, показывая гордо оттопыренный средний палец. Их забирали — еще до посадки заставляя подписывать особые договора, по которым они становились полной собственностью корпорации, отдавая не только свою душу, но и бренные тела. Сдавшихся и покорившихся мыли, брили, а затем стирали им память и разбирали на запчасти. Этот этап забора последних желающих растянулся еще лет на десять — финиш Эпохи Заката, после которого на безумно уставшей истощенной планете Земля наконец-то забрезжил Рассвет…

Хотя меня лично этот Рассвет уже не коснулся — к тому времени меня разобрали и забросили в самую темную морозильную камеру. Причем по моему собственному желанию — хотя и вынужденному. Вроде как я проиграл в той игре и был вынужден использовать свой заранее припасенный последний козырь — только чтобы выжить.

Выжить получилось, превратившись в послушную и беспамятную боевую глисту в заковыристой стальной заднице Франциска, куда до этого я и сам отправил очень многих.

Но перед тем, как забросить мозг в блендер, я, зная, что меня ждет, вроде как успел подготовить какие-то закладки с возможными ответами или даже некоторыми средствами. Что-то могущее мне помочь понять те прошлые мои мотивы.

Ведь даже сейчас я продолжаю сомневаться в правильности своих действий. Разве не разумней вернуться обратно в стальную опухоль Формоза и навести там порядок? Восстановить стабильность, уничтожить больных монстров, провести массовые казни банд, вычистить там все хорошо, переформатировать фрагменты, в первую очередь уничтожив мясорубку Мутатерра, восстановить экосистемы и не допустить коллапса гига-купола. Я ведь к этому и шел — там в Формозе… Но на полпути передумал. А вот почему — этого я толком так пока и не понял. Но рано или поздно пойму…

Последний раз взмахнув тесаком, я прикончил какую-то безумную многоногую тварь с раздутой головой коалы и клыками пантеры. Забравшись в машину, поднял багги на вершину травянистого холма и… остановился, глядя на уже такую близкую гладь бирюзового океана. Насмотревшись, я скатился со склона и оказался на узкой петляющей дороге, что еле вмещала машину. Кое-где склоны были расчищены и засажены чайными кустами и кукурузой. Двигаясь вдоль посадок, я спустился ниже и через пару километров миновал очередное крохотное селение. Здесь я задержался на пару часов — пообщался со стариками и в обмен на кое-какие припасы получил зарядку батарей и пару кувшинов легкого сладковатого пива вприкуску с солеными и перчеными сухарями. Расспросив жителей, я согласился подвезти сразу четверых, если мне покажут ближайший путь к побережью.

Еще через три часа медленной езды мы оказались на берегу рядом с большими шалашами крытыми сушащимися морскими водорослями. На веревках покачивались связки выпотрошенной рыбы, десяток смуглых аборигенов усердно собирал на пляже морские дары, подгоняемый властными окриками крепкого и дочерна загорелого старика в мало что скрывающей набедренной повязке. Выслушав подбежавших к нему моих попутчиков, он сердито глянул на меня и ткнул пальцем вдоль берега, указывая на запад:

— Косто де Ниэбла! Косто ди Ниэбла! Лодки! Там!

Кивнув, я повернул роль и медленно поехал по закатному берегу, двигаясь к рыбацкой деревушке Косто ди Ниэбла, уже не раз упомянутой здешними стариками. Деревушка славилась не уловом, а своими связями с так называемыми Гремио, безраздельно царящими в прибрежной зоне.

Отправить