Глава 11

Я проспал больше суток.

Почти не помню, как по стенным тропам поднялся в свою хижину под потолком, как стянул с себя одежду и упал на узкую койку. Но отчетливо помню, что у меня резко сузилось поле зрения, все окружающее я видел как сквозь узкий медленно сужающийся в крохотную точку тоннель. Еще помню легкие странные подергивания во всем теле. Именно подергиваниями — их не назвать спазмами, тиками или судорогами. Просто… подергивания, будто через все мои телесные протоки и нервные пути пытались протащить нечто куда более габаритное, чем обычные ежедневные «грузы» для этих транспортных путей.

Когда проснулся — разом, мгновенно, без вялости — сразу понял, что проспал я ну очень долго. Койка воняет потом и мочой, в низу живота свинцовая тяжесть, во рту пересохло, а когда провел ладонями по лицу, вниз полетели чешуйке отмершей кожи. И голод… меня терзал звериный голод. Стоило принюхаться и я понял еще кое-что — меня разбудил поднимающийся с Холла запах вареного мяса. А так бы я поспал подольше…

Стащив колом вставшую футболку и белье, наспех натянул на себя штаны и куртку, собрал в большой узел все влажное и пахнущее, после чего двинулся по мостику прочь из хижины, не забыв прихватить с собой сумку. Мне, кстати, никто не мешал отсыпаться, судя по всему. Но наверх поднимались — убедиться, что я жив, плюс оставили на столбике накрытый потрескавшимся блюдцем мутный пластиковый кувшин с водой. Я выпил ее еще до того, как начал спускаться…

 

В Холл я вернулся только через два часа — чистый, выбритый, причесанный, улыбающийся и голодный. Все тряпки остались в душевой, а приглядывающая там за порядком старушка получила целый лист талонов и пообещала вскорости все выстирать и даже погладить.

Пройдя мимо вездехода, здороваясь с каждым без исключения и задерживаясь на пару минут, чтобы ответить на вопросы стариков, я все же сумел добраться до холловской кухни, где мне тут же вручили нагруженный едой поднос и попеняли, что сам хожу и ноги бью — хорошему человеку принесли бы прямо к столу. Заверив, что я не настолько хороший и перекинувшись с кухарками парой шуток, я дотопал до моего «стола», где меня уже ждали улыбающиеся «активисты», коротающие ожидание за игрой в домино. Меня встретили сдержанными приветствиями и следующие полчаса игнорировали, давая возможность насытиться. Только после первого стакана чая — и никаких сигарет, хотя организм жалобно умолял о дозе никотина — меня начали осторожно спрашивать. И тут пришлось стариков огорчить, дав им понять, что пока я не готов рассказывать о том, куда я ходил и чего видал. Но я заверил их, что все в полном порядке и не стоит ждать никаких неожиданностей и проблем от Замка.

— Покупали тебя с потрохами? — Федорович, наслаждаясь сигаретой и крепким чаем, показал в понимающей усмешке крепкие желтые зубы — И купили?

— Покупали — кивнул я — Но пока не купили.

— Богатств мало предложили?

— Всего было вдоволь — ответно улыбнулся я и покачал головой — Речь не о материальном. Меня благами материальными не купить. Они сегодня есть — завтра кончились. А вот знания и навыки… это вечная ценность.

— И много знаний предлагали?

— Даже и не знаю — хмыкнул я — В голове до сих пор кавардак.

Передав пустую тарелку подошедшей старушке, я попросил добавку, упомянув, что суп получился вкусным и наваристым. В ответ получил благожелательный кивок, а после бабушка в аккуратном сером переднике добавила:

— На баланде замковой сварен супчик. Мясца тобой добытого в водицу скорбную добавили, травки зимней доложили — и вот готова стариковская радость.

— И хорошо.

— А если трава хорошо примется… то может и вовсе от этой подачки замковой откажемся. Пусть сами свою баланду пустую хлебают.

— Нет — возразил я и обвел взглядом морщинистые лица стариков — Мы никогда не откажемся от замковой баланды. Мы не будем ее выливать, мы не будем говорить плохого про этот жидкий недосоленный супец. Мы продолжим регулярно хлебать эту баланду и проследим за тем, чтобы каждый житель Холла делал то же самое.

Удивленная тишина длилась секунд десять, прежде чем последовал ожидаемый вопрос:

— А почему?

Ответил я легко и правдиво:

— Не видел, как ее готовят, но что там видеть? Зато углядел кое-что из добавляемого и знаю, что в суп кладут овощи и коренья из замковых оранжерей. В этой баланде немало полезных нам минералов и витаминов, которых больше взять неоткуда. Пусть суп жидок… зато полезен. Посему и дальше его хлебать продолжим, чтобы меньше болеть и подольше жить.

На последних словах я сделал особый нажим и, выдержав паузу, медленно кивнул, окончательно убеждая стариков, что в моих словах нет и намека на шутку.

— Что ж… — вздохнул Тихон и перекрестился — Вот и еще одна благая весть. Будем хлебать со смирением и благодарностью.

— Замковая баланда полезна — повторил я, глядя на продолжающую стоять у стола старушку. Та мелко покивала, удивленно хмыкнула и, поправив головной платок, посеменила к кухне, пообещав доставить еще добавки. Уверен, что через полчаса весь жадный до любых новостей Холл будет в курсе последних моих слов. И это отлично.

Поняв, что я пока не хочу откровенничать, старики с готовностью сменили тему и следующие несколько часов я рассказывал о луковианцах и их быте, причем с каждой минутой вокруг прибавлялось слушателей и вскоре мне пришлось говорить в голос, чтобы услышал каждый. Окончательно охрипнув, я своего все же добился — поведал под сотню интересных новостей и фактов, пообещал, что вскоре и у нас будет своя «луковианская картошка», заодно сообщив, что уже сегодня отправлюсь на охоту за мясом и дровами. За это время я очистил до блеска еще две тарелки супа и выпил чайник чая. Ну и вытащил как венец беседы самовар из вездехода — электрический, большой, помятый самовар советского производства. Восторгу стариков не было предела, а что неожиданно — многие расплакались, глядя на потускневший самовар. Мой дар подняли и торжественно унесли к центру Холла, где на столах появились яркие «икебаны» и бережно прикрытый крышкой патефон — я знал, что его включают крайне редко и только по особым праздникам. Ну еще на дни рождения — по песне на каждого именинника.

Когда народ схлынул, я отдал бригадирам двенадцать листов с талонами — их мне вручили, когда провожали из Замка вместе с пожеланиями хорошо выспаться.

Чиркнув зажигалкой, Тихон подкурил длинный окурок, тяжко вздохнул попрекая собственную слабость душевную и сделал глубокую затяжку. Подавшись вперед, уложив локти на стол, настоятель заглянул мне в глаза и несказанно удивил меня новой темой разговора:

— А вот этот новомодный интернет ваш… мировая сеть…

Беседовать я уже устал, но вполне мог продержаться еще пару часов, да и тема интересная, поэтому удивленно развел руками:

— Интернет…

— Смартфоны эти сломанные… картинки удивительные… до чего техника дошла! А вот Милена… инженер калечная замковая… она позавчера тоже немало мне про интернет рассказала, пока подарками твоими занималась.

— Прямо немало рассказала?

— Да уж столько всего наговорила… и чего там только мол нет в этом интернете…

— Есть такое дело.

— Так вот я подумал над услышанном, покумекал… это ж какая вседозволенность без ограничений…

— Есть такое дело — повторил я.

— Так если сатана кроется в мелочах, то его сын — в мировой сети?

На этот раз я смеялся куда дольше, но Тихон не обиделся, продолжая терпеливо ждать, как и остальные. Отсмеявшись, я утер слезы — опять отметив, насколько плавными и легкими стали мои движения, будто и без того нормально работавший механизм отладили до идеала — и сказал:

— Вы уж не обижайтесь на смех мой.

— Да что ты. Смех душе на пользу, а вот тоска ее поедом ест. Смейся, Охотник. Смейся чаще. Так по вопросу моему… ладно еще взрослые и состоявшиеся. Но не губителен ли интернет для детей малых? Не развращает ли души их непотребствами всякими?

Поразительно… мы находимся на другой планете, рядом с колоссальным чуждым нам созданием, чью плоть, как оказалось, поедали все это время, над нами кружатся тюремные кресты, а мы рассуждаем о интернете, что столь же привычен для меня как… да как купленная по пути домой картошка.

А вот о плоти Столпа, кою мы все это время поедали и продолжаем поедать — я невольно провел языком по зубам, будто ожидая ощутить на них комки слизи — я, пожалуй, никогда не расскажу. Кто знает, как отнесутся верующие люди к тому, что им все эти годы скармливали мясо… Столпа… что скорей всего сотворил нас как вид, по сути, выступив в роли Бога Творца. Я буду молчать об этом всегда. По очень простой причине — полностью делиться надо столь опасной информацией только с теми, кто способен оценить ее логически и критически. Но критика и логика уходят на задний план, когда в дело вступает истовая вера или выстраиваемые с юношества железобетонные убеждения.

— Дети… — вздохнул я — Ну… интернет как интернат — отдал туда детей и забыл о них на неделю. Знаешь, что чему-то их там да научат, а вот чему… да тому, что тебе персонализированный умный анализ предпочтений на экран выбросит. Может мультик добрый покажут. А может кривляющуюся великовозрастную дуру с разноцветными волосами, мерзким писклявым голоском и жаждой денег в увеличенных фильтрами глазах. Шмякни лайк, шмякни лайк, научись визжать как я, подпишись на мой канал… Зато удобно мамам, спокойней папам и опять же дитё дома в тепле на диване сидит, а не по опасным подворотням шастает. Как-то так сейчас многие мыслят, хотя за всех не скажу.

— Так ведь ужас!

— Просто современная реальность — покачал я головой — Даже я уже слишком стар для всего этого, хотя всегда старался не отставать от прогресса слишком сильно. Воспринимать все это негативно — слишком однобокий подход. Это как заявить: атеизм есть зло!

— А атеизм не зло? Ты вот как считаешь? Можно жить без веры?

— Все мы во что-то верим — возразил я — Нет человека без веры, но есть люди без убеждений и принципов. И на мой взгляд вот это куда хуже…

— Так принципы и убеждения в детстве выковываются! Они как стальные ребра для защиты мягкой и пока еще светлой души! И разве помешает в духовном храме малый огонек лампадки веры? И разве интернет не есть грязный поток, что запросто снесет все защитные сооружения юной души? Разве этот поток не загасит робкий огонек веры?

— Интересное сравнение — кивнул я и уселся поудобней — Что ж… давайте поговорим…

 

Остаток дня мы провели за столом, прерываясь только на мелкие бытовые дела, а все остальное время разговаривая, составляя планы, обсуждая все подряд без всякой системы, порой споря до хрипа и снова берясь за стаканы со свежим чаем — часть талонов была потрачена на приобретение заварки у Замка.

Уже ночью, пошатываясь от усталости психологической, а не физической, я забрал из Центра выстиранные и выглаженные вещи, поднялся в хижину, разложил и развесил все по своим местам, после чего улегся и почти мгновенно заснул на следующие три-четыре часа. Надо отдохнуть перед охотой. Обо всем недавно увиденном и услышанном я себе размышлять пока запретил — надо дать подсознанию все переварить и разложить по полочкам точно так же, как я сейчас раскладывал шерстяные носки, трусы, футболки и свитера. Пусть многое будет разложено по неправильным полочкам, но зато исчезнет гигантская куча наваленной информации, что заняла почти всю мою кладовку памяти и мешает нормальному ходу мыслей. У меня будет время оценить каждую деталь… будет время все тщательно обдумать…

Я понимал, что очень скоро меня опять пригласят на беседу, но пока что мудрый Михаил Данилович дал мне время на усвоение уже полученной информации. Заодно он делал щедрый жест — мы мол с тобой поделились так многим, а взамен не попросили ничего. Пока не попросили…

Пока…

* * *

Низовой ветер, вздымая клубы снежной пыли, старательно прятал мои глубокие следы, оставленные на пятачке между двумя большими сугробами, чем-то похожими на занесенные деревенские дома. И один из них я превратил во вполне уютную снежную нору, вырезав часть плотного снежного нутра, уложив туда шкуры, бросив поверх них спальный мешок и с удобством улегшись. Заносимые снегом пустые нарты спрятались позади.

В сорока метрах — вход в Бункер.

Мои планы слегка изменились. Чтобы освежиться и встряхнуть новоприобретенные навыки, а заодно получить немного одиночества, я покинул Бункер на снегоступах, таща за собой нарты, а над головой неся наспех модифицированный козырек. Двигаясь в вечной ночи, мерно переставляя ноги, настраиваясь на долгий путь, я преодолел полкилометра и… на меня вышел в меру крупный зверь. Он вышел именно на меня, вышел торопливо, вышел голодным, с силой проломив снежную стену, буквально упав передо мной. Лапы-домкраты выбросились вперед, белая туша начала приподниматься и тут я вбил ему в так удобно подставленную холку свою острогу. Вбил и тут же отступил боковым шагом, уже достаточно умело переставляя малые снегоступы. Струя едкой слизи, плеснувшая по снегу, гортанный вибрирующий рев — все это оставило меня равнодушным, хотя машинально я отметил, что слизи очень мало — едва хватило на слабый плевок. Медведь действительно был голоден и стремился выжить любой ценой, доказав это удивительно быстрым броском. Я отмахнулся и… меня сбило с ног, впечатало боком в снег, в то время как мимо прошедшая медвежья лапа ударила по воздуху как поршень. Вскочив, я опять шарахнулся в сторону, когда мимо лица пролетела тяжелая череда капель. Что-то рвануло в сторону, затем в другую и я упал, пробив лицом тонкий наст. Снова вскочил… и меня опять повело! Странная тяжесть сверху заставила поднять на мгновение голову и… я в голос выругался. Моя единственная модификация защитного козырька заключалась в том, что я приделал к нему пару старых сломанных рогатин из арсенала бережливого покойного Антипия. Я и подумать не мог, что сработает, да еще и так быстро — пробитый насквозь наконечником надо мной бился летающий червь, отчего меня мотало из стороны в сторону, в то время как тяжело раненный медведь уже второй раз ударил и во второй раз промахнулся по мне.

Шанс… случай… везение…

Случайность…

Хотя обо всем этом я смог подумать только через минут пять. А до этого я сбрасывал рюкзак, подставляя беззащитную голову черному грозному небу, вскидывал копье, снова уворачивался от ставшего медленнее удара ревущего зверя и, наваливаясь всем телом, буквально с разбегу вбивал наконечник в его тушу. Затем был краткий отдых, когда я, дрожа всем телом, лежал на затихающей туше и глядел вверх. Адреналиновый впрыск придал сил и быстроты на мгновения, потребовав плату в виде слабости в ногах сразу после боя…

Спустя еще пару часов, доставив двойную добычу в Холл и убедившись, что моей персоной пока никто не интересовался, я опять ушел в метель, на ходу поправляя ремни рюкзака с защитным козырьком. В эту вылазку мне никто не встретился, и я сделал большой круг, обойдя три холма. На последнюю вершину поднялся, посидел немного, отдыхая и уже собирался спускаться по склону ведущему к Бункеру, когда в противоположной стороне увидел дрожащий свет фонаря, что едва пробивался сквозь снежную порошу. Вскоре я уже бежал вниз с максимальной быстротой, зная, что в этих местах свет скорее враг, чем друг.

Я опоздал.

И снова помогла случайность — прямо на моих глазах крылатый червь ударил с неба и… промахнулся, всей массой врезавшись в ледяную корку. Я добил его гарпуном и, не веря своим глазам, уставился на страннейшей сооружение — длинное мотающееся на ветру толстое удилище, что выдавалось вперед метра на полтора от плеча невысокой укутанной и абсолютно бесполой какой-то фигурой. Левый рукав пуст, он аккуратно свернут у локтя. Правая рука цела и опирается на лыжную палку.

— Туши! — это было первое, что я сказал новоприбывшему — как оказалось это все же был мужчина.

Да и позже я молчал — с тем, кого тащишь на нартах сквозь метель, особо не побеседуешь. Так что я оставил эту честь Холлу, буднично доведя очередного отбывшего свой срок сидельца до Бункера, где сообщил быстро новости и, отступив в сторону, наблюдал за привычной картиной — встречной церемонией, что как всегда коротка, но очень эмоциональна.

— СВОБОДЕН! СВОБОДЕН! СВОБОДЕН!

И замершая на нартах фигурка вздрагивает как от удара, выпрямляется… а затем горбится, прячет закутанное лицо в самодельных варежках и начинает трястись в несдерживаемых рыданиях, а за его спиной спешно закрываются приветственно открывшиеся специально для него врата.

Я опять ухожу, привычно гася эмоции. Добредаю до подходящего места неподалеку от Бункера и устраиваюсь на очередной ночлег снаружи, тщательно обустраивая свое логово. Всю ночь я буду дремать, жевать полоски мяса, пить остывающий чай и думать… думать… думать…

* * *

Давно ожидаемое приглашение на чаепитие состоялось ранним утром, когда я вернулся в Бункер, таща за собой груженные дровами нарты. Тут мне и передали весточку от Михаила Даниловича. Что интересно — местом для встречи был выбран Центр. В подобных приглашениях, когда специально выдерживалась нарочитая пауза, нет ничего случайного и ясно, что Центр выбран как некая золотая середина. Замок намекал, что они готовы поддаваться, но при этом себе цену знают и поэтому обе стороны должны пойти на некоторые взаимные уступки.

Переговоры — это прекрасно. Поэтому я сделал свой ход, предварительно приняв душ и одевшись во все цивильное, но не став на этот раз делать своим внешним видом и запахом упор на то, что я постоянно рискующий своей жизнью охотник.

Нейтральное место. Нейтральный внешний вид. Даже у Михаила Даниловича, что опять пришел один, красуясь в обычных джинсах, легких туфлях и… клетчатой теплой рубахе поверх черной футболке, виднеющейся в расстегнутом вороте. Я невольно улыбнулся… даже удивительно сколько действительно влиятельных людей нашего мира предпочитают в неформальной обстановке носить именно такие вот клетчатые рубахи. Вроде мирно и нейтрально… но на самом деле сама по себе клетчатая рубаха вкупе с загородной обстановкой уже стала синонимом «неформальных переговоров о важном». Впрочем, это лишь мое субъективное мнение…

Пожав мою руку — я первым протянул ее для рукопожатия — глава Замка уселся напротив и удовлетворенно кивнул:

— Бодр, здоров, улыбаешься, а Холл пока не судачит про страшные фантомы и слизь в супе. Прямо идеально… но улыбка хитровата…

— Да нет — я улыбнулся чуть шире — Это никак не связано с нашим разговором. Просто воспоминание.

— Воспоминания — это хорошо. Если они приятные. Поговорим?

— Конечно — спокойно ответил я — Ради этого мы и выбрали этот тихий столик, верно?

Столик на двоих, накрытый темной скатертью, находился в десятке крупных шагов от входа в Замок, что усиливало впечатление, будто дворянин выбрался из родового гнезда на пикник… прямо перед парадным входом. Два стакана с чаем, две тарелки наполовину заполненные какой-то приятно пахнущей цветастой мешаниной. Будь мы в родном мире, сказал бы, что мне принесли модный нынче фруктовый салат из всех уголков Земли. Стоит недешево, на вкус кисло-странно, но очень модно и при этом еще и дает полный детокс… А что в этой конкретно тарелке… я не знаю, но запах мне нравится. Чем-то напоминает запах оливье щедро сдобренным лимонным соком и черным перцем. Что ж… еще один четкий сигнал о том, что Замок, пусть и изолировавшись от других сообществ, в безделье не киснет, продвигаясь сразу в нескольких направлениях.

Не став следовать этикету, я зачерпнул ложкой угощение, попробовал и удивленно моргнул. Вкусно. Несмотря на запах, это совсем не оливье, основной ингредиент холодец, это я ощутил сразу, причем холодец правильный, деревенский, охлажденный до идеальной температуры и смешанный с овощами и травами.

Вкусно…

— Мы такое едим по праздникам — предупреждая мой вопрос, произнес Михаил Данилович — По большим праздникам.

— Вроде нашей недавней вылазки?

— Именно. Благополучно сходили, вернулись все вместе, никого не потеряв. И без… странных поступков — старик вдруг передернул зябко плечами.

Этот жест побудил меня живо поинтересоваться:

— И что за странности случаются?

— Человек что книга. Но иногда книга пустая. А иногда закрытая на семь замков — помрачнел глава Замка — Был среди нас умный дед. Девяносто три ему, а он быстр, силен, умен и про жизнь сексуальную молчит, а раз молчит — значит есть она у него. Я верил ему как себе — по деловой части. И тут вдруг… в одну из вылазок… бросился он к одну из прозрачных ядер, улучив момент, когда у фантомов заминка какая-то вышла секундная буквально и электрический шторм угас. Прижался к ядру, на наших глазах зацепился чем-то… а мы онемели! Стоим придурки придурками, пасти отвесили, пялимся во все глаза на происходящее… Только и видали мы Тимура Игнатовича…

— Погодите… он улетел на ядре в Столп? Как Мюнхгаузен что ли, уж простите за сравнение дурацкое…

— Да вряд ли… — поморщился старик — Видели, как он вкатился в казенник орудия и его закрыло крышкой вместе с ядром. Но…

— Он умер еще в дуле — кивнул я и настала моя очередь передергивать плечами.

— Еще до того, как закрылся казенник вокруг орудия опять закипел-забурлил электрический шторм. Такого не пережить…

— Что за бредовый поступок? Жуть…

— Мы нашли потом его письмо прощальное. Уже потрепанное на складках, уложенное под подушку — видать в каждую вылазку он его там оставлял на тот случай, если не вернется. А по возвращении опять убирал в личные вещи. По сути, это завещание было. Грамотное, спокойное, написанное вроде бы в здравом уме и твердой памяти, но… финальная часть убедила меня, что строки эти писал человек абсолютно спятивший. Тимур Игнатович сообщил нам в посмертной записке, что желает слиться воедино с энергетической сущностью Столпа и тем самым стать его отголоском дабы обрести истинное бессмертие. Ведь бессмертно мол не тело, но душа…

— Шепот Столпа? Его воздействие?

Михаил Данилович отмахнулся от моего предположения с некоей даже сердитостью:

— Чушь! Просто еще один старик сошел с ума! Сорок лет одиночного заключения редко какому психическому здоровью пойдут на пользу, Охотник. Сорок лет одиночного созерцания гигантского светящегося колосса за бортом кокпита… тут поневоле начнешь считать его старым приятелем. Я сам каждое свое день рождения поднимал тост за здоровье Столпа и на полном серьезе благодарил его за то, что он не сбил меня, позволив отпраздновать…

— Да уж…

— Перейдем к делу?

— Слушаю.

— Возможно ты был несколько… огорчен после моих слов о том, что холловцы сами виноваты в своих бедах.

— Почему я должен быть огорчен? — я удивленно взглянул на собеседника, ожидающего моей реакции — Ничуть. Вы можете говорить, что вам угодно, Михаил Данилович. Но я не из тех, кто слепо верит чужим словам и обвинениям. А еще я знаю, что холловцев не в чем винить.

— Среди них нет ленивых?

— А где их нет? — парировал я — Они везде. Даже в Замке, уверен, найдется хотя бы несколько из тех, кто предпочитает побыстрее избавиться от нудного поручения, выполнив его кое-как или просто-напросто сказаться больным и вовсе избежать его выполнения.

— Ты слишком обобщаешь, Охотник. Где твоя логика? Где трезвая оценка?

— Я не спорю, что в Холле собрался наибольший процент тех, кто… хм… я выражусь иначе — люди разные! Некоторые просто не обучены правильной жизни, не воспитаны правильно. Но есть и те, кто получил все необходимое, чтобы стать успешным, продуктивным, целеустремленным… но так им и не стал. И не станет никогда! В прошлый наш разговор вы говорили много…

— В этот раз я с удовольствием послушаю.

— Что ж… Я начну издалека… С моего родного дяди. Он был из сидельцев.

— Зэк?

— Ага. Зэк. Провел в местах шибко отдаленных лет семь, хотя я не уверен. Вернулся он в материнский дом, когда мне было тоже лет шесть, может семь.

— Статья?

— Тут все туманно. Бабушка мне никогда прямо не говорила, он сам упомянул в разговоре с соседом, что был крепким мужиком, а наши родственники версии выдвигали надо сказать самые противоречивые. То ли он сына председателя трактором переехал насмерть, то ли куртку украл у важного человека, то ли в поножовщине участвовал… Позднее у меня были все шансы выяснить, но я этого делать не стал.

— Почему?

— Это важно?

— Минимум интересно…

— Речь не о его статье. Речь о том, каким он приехал — изможденным, худющим, больным туберкулезом. Когда я увидел его в первый раз, он сидел за сараем и ложкой кушал тюрю из алюминиевой миски. А тюря — вылитая в миску бутылка водки с покрошенной туда половиной буханки ржаного хлеба. Позднее это стало его ежемесячным ритуалом. И снова я сбился… в общем, он приехал в бедный дом. Мы сами жили огородом и курятником. Но он, только-только откинувшийся зэк, выспавшись после водочной тюри, на следующее утро ушел в полумертвую деревню на весь день. Вечером вернулся с мешком за плечами. Мука, сливочное масло, макароны, мне ирисок плюс несколько мелких денежных купюр на стол выложил, а еще пару себе оставил. И бабушка моя — мать его — к этому абсолютно спокойно отнеслась. Не спросила откуда взял. На следующий день он опять ушел… опять вернулся вечером с мешком. Послезавтра он уже вышел на работу — стекольщиком его взяли в районную мебельную артель. Пешком ходить туда далековато — тринадцать километров — но он ходил. Целую неделю. А на восьмой-девятый день уже ехал — на купленном велосипеде Урал. И ведь это не город. Глухая деревушка. Но ему велосипед привезли, он расплатился и покатил себе на работу.

— Начинаю смекать к чему ты клонишь…

— Через пару месяцев его все знали как мастера с золотыми руками. У него выходные были на полгода вперед расписаны. Кому-то кровлю подновить, кому-то в прихожей шкаф собрать из досок, что уж года три на заднем дворе гниют — и он собирал! Я ведь мелкий был, с ним таскался повсюду, когда бабушка отпускала. Пока он деньги зарабатывал, я с чурбачками в углу возился или там же книгу читал. И я видел, как из старых темных гнутых досок получается красивый прочный шкаф на загляденье. Через год дядя повесил велосипед на стену и оседлал мотоцикл Минск.

— Им купленный на заработанные деньги?

— Да. К тому времени в нашем доме было починено все, что только возможно, был построен с нуля гараж у входа, везде заменена проводка… да всего сделанного не перечислить. И ведь за это время он дважды лежал в больнице, на пару недель ездил в туберкулезный санаторий… И все равно успевал крутиться. За руку с ним здоровались все, включая милицию, что разговаривала с ним уважительно — это я к тому времени уже разбирал неплохо.

— Хм… он начал с чистого листа и все же…

— С подпорченного листа — поправил я — Отсидка за плечами никому плюсов в личное дело не добавляет. Но у него получилось. Вернее — получалось до определенного момента. Туберкулез перешел в рак легких. Одно легкое удалили, и он прожил еще год, продолжая работать. Потом свалился окончательно, пролежал в больнице месяц и от бабушки потребовали его забирать — чтобы он не умер у них на руках. Я помню, как мы везли его на заднем сиденье прыгающего по ухабам уазика буханки… А я испуганно смотрел на его серое щетинистое лицо… Еще через две недели его не стало. Но за день до смерти я сидел рядом с его постелью и смотрел, как он жадно ест арбуз, обливаясь соком. Он молчал. Съел молча половину арбуза. А потом уже, когда я неумело утер ему рот, сжал мою руку и тихо сказал: «Как же не хочется умирать…». Больше он мне ничего не сказал. А к вечеру следующего дня умер.

Крякнув, Михаил Данилович подкурил две сигареты сразу, одну протянув мне через стол. Кивнув в знак признательности, я сделал затяжку и выпустил струю дыма в стену, глядя, как дым разбивается о монолитное препятствие…

— Для тебя это очень личное.

— О да.

— Дядя? Или все же отец?

Сделав еще одну затяжку, я продолжил:

— И есть еще один столь же близкий родственник. Не сидел в тюрьме, не пьяница, женат, двое детей, стабильная работа с небольшой зарплатой. Он нет-нет приезжал в деревню и вымещал злобу на огородных грядках, работая лопатой с настоящим остервенением. А зол он был на свою неумелость житейскую, как он ее называл. Ничего у него не получалось. Не делали начальником — хотя стаж уже большой, но карьера не росла. Не удавалось найти шабашки на стороне и зарплату ему тоже повышать не хотели. А ведь он читал специальные книги, старательно заводил дружбу с нужными людьми, был угодлив и вообще — хороший он человек. Вот не покривлю душой, когда скажу — обычный хороший человек.

— Но без способностей?

— Ну… почему? Он честно работал, приносил зарплату домой, старался радовать жену и детишек, регулярно вывозя их хотя бы раз в два года куда-нибудь отдохнуть. Обычная семейная жизнь с ее радостями и тяготами, где радостей все же больше. Проблема в том, что ему этого было мало. Денег хотелось. Не на жизнь шальную, а на жизнь просто обеспеченную — чтобы купить участок земли, построить нормальный двухэтажный дом, баньку выстроить, детей в платную школу пристроить, машину получше купить, отложить сколько-то деньжат на черный день. Разве это плохие цели?

— Каждый отец мечтает о таком.

— И он делал все, чтобы пробиться туда — на расположенный повыше чуть более денежный горизонт. А результата — ноль! И он, человек с положительной незапятнанной биографией, приезжал в деревню, чтобы занять у моего дяди денег. И дядя занимал. А когда его благодарили, он всегда отмахивался — забудь, не за что тут благодарить, это всего лишь деньги. И вот когда он говорил эту любимую его фразу «это всего лишь деньги» — родственника того прямо корежило невольно, хотя он и пытался это скрывать. Да…

— Да уж…

— Это лишь малый пример из моей жизни. А сказать я хочу вот что — все люди разные. Сейчас, в наше современное время, очень популярен лозунг, говорящий следующее: если ты не успешен и не богат — значит ты сам виноват и просто не хочешь этого. Я косноязычно его повторил, но суть передал точно.

— То же самое говорил я тебе. Каждый сам волен ковать свою судьбу так, как ему того хочется. Или не ковать… большинство и за молот-то не берется.

— Я не согласен с этим мнением. Это не так. Все люди разные. То, где одному по плечо — другой захлебнется. И я не про рост сейчас говорю. Весь мой нажитый опыт успешного бизнесмена говорит об этом. Весь мой нажитый опыт утверждает, что старая поговорка все еще верна — нельзя всех стричь под одну гребенку и мерить одним аршином. Как говорили в моей деревне — всех нас лишь смерть поравняет. И всю эту разницу отчетливо видно по Бункеру. Все эти расслоения и кастовости — они не случайны. Каждый из прибывших выбрал свою среду обитания… Целеустремленный и богатый Замок, стремящийся к развитию и стабильности. Центр, где осталась одна единственная цель — спокойно прожить подольше. Они свое отработали и больше ничего не хотят кроме мелких стариковских радостей. А Холл…

— Давай… скажи, что среди них нет лентяев и алкоголиков.

— Да есть, конечно. Но среди них немало и тех, кто всю жизнь уперто бился головой об лед, но так и не сумел проломить его. А сейчас биться уже сил не осталось. Холл — это дом престарелых для честных работяг, что всю жизнь отпахали на заводе и честно вышли на пенсию. И они ее заслужили. Да есть мелочи, что требуют исправления, но нельзя подойти к восьмидесятилетнему старику и сказать ему в лицо, что он сам во всех своих бедах виноват — раньше мол надо думать было.

— Почему нельзя? Я же тебе говорил. Для тебя он старик — а для меня ровесник.

— Потому что уже просто поздно говорить такое — жестко ответил я — Сколько еще лет у них в запасе? Год? Два? К чему приведет такой разговор или назидание? К лишним переживаниям, что так вредны для старых сердец? Да даже если они сейчас разом возьмутся за ум и потребуют себе работу — найдете им ежедневное занятие? А? Найдете?

Ответом было молчание. Кивнув, я затушил сигарету о дно пепельницы и развел руками:

— Поэтому я и не согласен с оценкой Холла. И… я никогда не говорил, что меня не устраивает лишь необеспеченность и нищета этой части Бункера. Эту проблему я и сам могу решить.

— Да уже решил… порядок налицо… люди оживились. Но если не бедность, то что тебе не нравится?

— Мне не нравится высокомерность Замка. Вы… вы уже, наверное, не замечаете… так я поясню — стоящие у входа в Замок охранники… да… вон те самые в черных ватниках… это первое что мне сразу не понравилось. Зачем они там? Вполне достаточно просто запертой двери. Она стальная! Не взломают же ее старики! А если и взломают вдруг — так вот там и расположите охрану. За дверьми, а не перед ними! К чему тыкать людям в лицо своей элитарностью? Они выглядят даже не охраной, а швейцарами или подъездной охраной элитного жилого здания — бомжей отваживать и воров пугать. Мне не нравится, что нет расположенного где-нибудь у лестницы небольшого магазинчика бытовых товаров. Хотите купить пару носков? Идите на поклон к охране Замка… Хотите таблетку аспирина в долг попросить? Идите к охране Замка на поклон. Заварки кулечек купить на полученный талон? Идите к охране Замка… так трудно устроить что-то вроде работающего пару часов в день бытового ларька?

— Я понял! Хм… — отстучав по столу короткую дробь, Михаил Данилович коротко кивнул — В этом есть зерно истины.

— К человеку можно относиться как к бедняку — с условием, что ты все еще видишь в нем человека, а не помойную крысу. Вы тут не крыс привечаете, Михаил Данилович, а живых людей. Не хочется привечать — так заприте двери и по сарафанному радио объявите туда наверх, что Бункер закрыт для новоселов. Принимайте забредших, обогревайте и отправляйте туда, где к ним отнесутся по-человечески. Вот это будет честно. И не придется никого убеждать в том, что Холл сам виноват в своих бедах…

— Ладно… — прихлопнув ладонью по столу, глава Замка взглянул мне в глаза — Я тебя услышал. И проникся. Мы оба высказались. Оба что-то уяснили из чужих слов.

— Я ничего не уяснил — возразил я — Человеческое отношение — вот чего я прошу. Об остальном холловцы постараются позаботиться сами. Закрываем тему?

— Закрываем. И открываем новую… есть к тебе дело, Охотник.

— Куда-то надо отправляться?

— Верно…

— И нужен молодой, сильный и даже не тупой?

— И снова в точку.

— Отправляться далеко?

— Не сказать, чтобы… но тут ведь все измеряется иными… мерками. Тут каждый шаг своего рода испытание. Но если одним словом — далече.

— Почему я? — чуть переиначил я вопрос — Почему именно я?

— Ты молод. Решителен. Умен. Целеустремлен…

— Вы уже говорили это, Михаил Данилович. И меня такой ответ не устроил. Я не артачащийся мальчишка, что ждет, когда его потреплют по волосам и похвалят.

— Ну… я и правда готов хвалить тебя еще долго и у меня в запасе немало лестных слов, Охотник. Ты вот только что рассказал про своего дядю, который несмотря на пожирающую его страшную болезнь все же сумел успеть так много.

— Рассказал. И что?

— Так ведь ты — полное отражение своего дяди за минусом болезни — и слава Богу. Ты появился здесь налегке, израненный, мало что понимающий, не имея никакой репутации.

— Я уж точно не пришел с пустыми руками. Прибыл с настоящим наследством и уже имея кое-какие рекомендации от тех, кто пришел со мной.

— Но все же! Через несколько дней после прибытия ты добыл первого медведя, вошел в контакт с Холлом, не обделив вниманием и Центр. Ты вычленил самых знающих и побеседовал с каждым, получив и впитав информацию. Могу продолжить цепочку, но достаточно взглянуть на дальний угол Холла, где небрежно запаркован твой вездеход. Потом можно вспомнить про спрятанную тобой батарейку…

— Это не ответ — упрямо покачал я головой — Вообще не ответ.

— Почему же?

— Достаточно взглянуть не в дальний угол Холла, а просто пройтись по всему Бункеру. И сразу станет ясно, что тут и без меня хватает деловитых практичных людей, что сумели построить почти автономное убежище. И пусть многие из них уже в мире ином, Бункер продолжает оставаться стабильным островком безопасности в этом мире. Я хочу сказать, что мало урвать по случаю крутую тачку. Да я смогу круто прокатиться на ней по району, потрясая и восхищая глупеньких девушек, но…

— Крутую тачку — повторил Михаил Данилович — Да уж…

— А вот построить и поддерживать подобную систему как Бункер, собрав ее, по сути, из упавших крестов и заброшенных объектов хлама… вот это действительно многое говорит о Замке.

— Роли поменялись? Теперь ты хвалишь нас, хотя хвалить и сватать должен я…

— Просто отдаю должное. Политика Замка мне не нравится. Но я не могу отрицать ваши достижения.

— Я тебя услышал, Охотник. Ларек с бытовыми товарами появится сегодня. Но и ты меня услышь — никто в здравом уме не станет открывать магазин в вонючих трущобах. Тогда как открытие магазинчика на бедной, но крепко стоящей на ногах окраине… вполне разумный шаг. Ты вернул Холлу человеческий облик.

Поморщившись, я поднял ладонь, останавливая собеседника:

— Мы опять пошли по кругу. Опять липковатые похвалы. Михаил Данилович… я хочу откровенного серьезного разговора.

Выдержав короткую паузу, старик кивнул и потянулся за сигаретами:

— Ладно. Вот тебе мой ответ — ты их не бросил, Охотник.

— Не бросил кого?

— Своих напарников по крушению. Шериф. Красный Арни.

— Да там тащить то их было…

— Ты не бросил их и в воздухе! Ты рисковал всем, спасая, по сути, незнакомых тебе людей. У тебя было золото, имелся запас лекарств и теплой одежды, ты уже знал, что в ледяной пустоши под тобой имеются теплые спасительные островки убежищ. И ты не мог не понимать, что старики лишь будут балластом в этой дороге — как оно и случилось. Но ты все же спас их, вытащил из крестов, а затем, после крушения, дотащил их до Бункера. И не поддался искушению.

— Какому?

— Ну как… пара ударов — и они мертвы. Забрать их вещи, притащить в Бункер и просто сказать, что их старые кости не пережили столкновения с землей. Кто проверит? Никто.

— Убивать из-за золота и одежды? — я удивленно хмыкнул — Это как-то…

— Удивлен? А что на Земле больше не убивают из-за денег? Никто не поддается голоскам демонов наживы?

— Бывает.

— Ты довез луковианцев до их убежища! Прокатил с ветерком, а ведь тоже… вполне мог убить их в дороге, присвоить вещи, а затем вернуться и развести руками — померли старички, не выдержав тягот путешествия. Ведь никто не знал, что вы отправляетесь на вездеходе, а не на снегоступах по кишащей червями и медведями снежной пустоши.

— А может я и убил? И наврал…

— Не наврал. Луковианцы уже трижды вышли на связь. Первым делом поблагодарили за доброе отношение к их соотечественникам и попросили передать тебе еще раз их глубокую благодарность.

— Вот как…

— Ты не бросаешь людей. И не убиваешь ради наживы. Так что… репутация у тебя была изначально, Охотник. И репутация положительная. Ты деятельный надежный мужик. Это главная причина, по которой я вообще отдал свой голос за то, чтобы показать тебе канониров фантомов. Другие причины — твое отношение к людям. Твое отношение к старикам. Можно смело утверждать, что ты обладаешь не просто твердыми, а нерушимыми жизненными принципами, хотя, уверен, они не раз проходили проверку на прочность. Ты очень похож на человека, что хотя бы раз, но разочаровывался в окружающей нас действительности.

— Хм… не сказал бы, что прямо вот…

— Ты тот, кого я действительно буду рад видеть в предстоящей поездке. Тот, кому действительно можно доверить спину. Ты надежный напарник, Охотник. Этим все сказано.

— Такие найдутся и среди вас.

— Почти верно — стряхнув пепел с сигареты, старик выпустил дым и признался — Надежных мало. Нет, не подумай — все они хорошие честные люди. Обычные честные люди. Но мы не в лес за грибами собрались. У нас поездка поопасней. И в подобных вылазках нужны дополнительные качества — отвага, решительность, быстрота помыслов и действий, умение оставаться бодрым и неунывающим. А еще надо быть рисковым. А ты мужик рисковый, Охотник. Этого у тебя не отнять. И, как бы ты этого ни пытался скрыть, нося личину вежливого разумного интеллектуала, тебе нравится идти на риск, нравится ощущать будоражащие кровь страх и азарт. И вот таких людей как ты мало. Таких всегда дефицит. Не считая меня, могу назвать еще троих в Замке и пару человек в Центре, кто подходит хотя бы отчасти.

— Пятеро-шестеро всего?

— Да. И все они старики.

— Очень выносливые старики — заметил я.

— Тело выносливо, а голова? Тут в первую очередь нужна психическая стойкость. А это у стариков редкость… Мы бедны ресурсами человеческими, Охотник. И потому я трачу их с великой осторожностью. Как ты сам заметил, для поддержания здесь всего в порядке, нужны надежные люди, что будут ежедневно делать обходы, простукивать стены, копать землю, сажать семена… И великая наша беда в том, что самые деятельные и постоянные как раз и являются идеальными кандидатами в путешествие, но…

— Но если они уйдут в работе всех систем Бункера начнутся перебои…

— Верно. Чему меня научила долгая жизнь, так это тому, что мало быть добрым, великодушным, умным и терпимым. Нужно быть деятельным и в хорошем смысле ненасытным до жизни — затушив окурок, Михаил Данилович пододвинул к себе стакан и продолжил — Поэтому я недавно взял листок с десятью именами, добавил к ним твое имя и… вдруг понял, что если я введу в уравнение тебя, то смогу уменьшить список как минимум на четыре, а то и пять имен. Ты один стоишь многих. Потому что молодой, сильный и даже не тупой. Бункер сохранит рабочие ресурсы, а экспедиция, благодаря тебе и твоим ресурсам в виде вездехода, не потеряет шансы на успех, а может даже и повысит их.

— Теперь звучит честно…

— А зачем врать? К тому же ты и не сможешь отказаться, Охотник.

— Это почему?

— А тебе собственные принципы не позволят — ведь ты подбросил огня в давно уже разгорающееся пламя междоусобицы.

— Не совсем понял…

— А что тут понимать? Все как на ладони — ты забрал батарею с территории, которую луковианцы считают своей. По сути ты совершил кражу.

— Не согласен.

— Понимаю — кивнул старик — Именно ты отыскал бомбоубежище. Да без твоего участия они бы еще годы не поднялись на ту стену. Но… ты же понимаешь, что всем на этом плевать? Представь, что ты перейдешь границу чужой страны, откопаешь в ее землях что-то невероятно ценное и тайком увезешь…

— Здесь нет стран и государств!

— Вот тут ты ошибаешься! Мы земляне… оказались удивительно разобщены. А вот луковианцы… их невероятно сплочены. Они давно уже образовали настоящую сеть из больших и малых убежищ, что разбросаны по пустоши вокруг Столпа.

— Знаю. Также они поддерживают связь с еще отбывающими свой срок сидельцами луковианцами.

— И они же потихоньку вербуют к себе землян и редких антелиров. Луковианцы поддерживают каждое разумное существо, до которого могут дотянуться! Они медоточивы. И они… сильны. Признаю тебе и только тебе, Охотник — я совершил великую ошибку, когда настоял на полной изоляции Бункера от остального мира — помрачневший Михаил Данилович сжал кулаки, пристукнул ими о стол — Я дурак! Превратил наше убежище в запаянную консервную банку, отказываясь от контактов… в результате наши связи с другими убежищами ослабли. Но свято место пусто не бывает и луковианцы легко заменили наше место в радиоэфире. Заодно они наладили пусть редкие, но все же достаточно регулярные транспортные сообщения с другими Бункерами. Забирают к себе своих, привозят чужих, иногда доставляют и почту…

— А я уж было загордился титулом первого почтальона Пристолпья…

— Пристолпья? Ха… Ничего не скажешь про мое признание?

— А что тут говорить? Вы совершили огромную ошибку. Дипломатия — это демонстрируемый другим меч в украшенных цветочками ножнах. Мы мол войны не хотим, но к ней готовы. Так поддерживается мир. Но стоит прекратить размахивать мечом или атомной дубиной — и у твоих границ тут же начнется странное движение чужих войск… Но это там, а здесь…

— А здесь у нас сильнейшая луковианская община, что стремительно завоевывает новые позиции. Настолько сильные, что вчера с нами на связь вышел бункер Восьми Звезд — головной бункер луковианцев. Они выразили свое неудовольствие нашим хищническим поведением.

— Вот как… угрожали?

— В том то и дело, что не угрожали. Единственное, чего они потребовали — не приближаться пока к их чуть ли не ограбленному по их словам Бункеру, где ты откопал заброшенное бомбоубежище.

— Стоп… а батарейка, которую я унес?

— Первыми на связь вышли наши ближайшие соседи, где ты так удачно погостил. И вот они просили вернуть забранное тобой. Следующими же с нами связался бункер Восьми Звезд и они про батарейку не сказали ни единого слова. Но ультимативно потребовали не приближаться к бункеру рядом с мертвым городом чужаков. Ты понимаешь, что это может означать?

— Что им плевать на батарейки — медленно произнеся я и схватился за пачку сигарет — Проклятье… почему я не подумал о том, что раз луковианцы провели здесь так много лет…

— В снегах попадается разное! — тоже взяв сигарету, он дождался, когда я подкурю ему и продолжил — Мы находили много такого, чье предназначение до сих пор не можем понять! И большую часть наших находок мы сделали, когда просто выкапывали дрова из-под снега! Не забывай — здесь все бросалось в спешке. Жители оставили все как есть, схватив в охапку детей и ринувшись в бомбоубежища. Машины, оружие, компьютеры и прочие вовсе странные устройства — все осталось здесь. Включая телепортационные устройства. Многие наверняка разрушены, но остались и уцелевшие. А уж батарейки…

— Какой худший вариант? — задумчиво поинтересовался я, вставая и прислоняясь плечом к стене.

— Худший? Ну… что если у них были батарейки, может даже они откопали безнадежно разрушенную телепортационную камеру, но не смогли ее восстановить?

— И тут я преподнес им почти целое устройство на блюдечке — продолжил я — Черт…

— Если так, то вопрос в том, как они воспользуются этим? И не торопись чертыхаться, Охотник. Мы ведь с луковианцами не враги. Пока что…

— В смысле?

— Сутки назад я возобновил весь радиообмен в полном объеме. Радиорубка работает двадцать четыре часа в сутки. Мы принимаем, мы вещаем, мы общаемся и кокетничаем вовсю, не забывая включать и музыку. Остальные жители Бункера вскоре услышат большую часть радиообмена — Милена уже работает над установкой динамиков.

— Это прекрасные новости.

— В целом — да.

— Много бункеров вышло на связь?

— Земные бункеры? Четыре из старых. Один из новых. Но настораживает другое, Охотник. В трех земных Бункерах на связь вышли луковианские улыбчивые связисты. Они без проблем позвали к микрофонам наших старых знакомых, были веселы, были рады нашему возвращению в эфир… но скажи мне, друг — какого черта луковианцы сидят в земных радиорубках? А кто тогда стоит за пультами генераторов? Кто у раздачи еды? Кто шепчет в уши землян?

— Ага…

— Ближайший к нам бункер на связь не вышел. Бункер Старого Капитана. Главным там был Ермолин Борис Ренатович. Бывший капитан рыболовного траулера. Они молчат…

— Мы перешли к обсуждению цели вылазки?

— А цель проста, Охотник. Я, поняв, каких глупостей натворил с этой изоляцией, пытаюсь исправить ситуацию. Если ты ожидал, что я пошлю тебя к Столпу или внешним границам нашего мирка — ты ошибся. Нам нужно срочно наведаться к соседям с дружеской дипломатически-торговой миссией. Объехать все ближайшие бункеры и оценить происходящее там. Повторю — в земных радиорубках сидят луковианские медоточивые связисты. Что происходит? И ты еще со своей кражей батарейки… и почему молчит бункер Ермолина?

— Причин молчания может быть много…

— Много — согласился Михаил Данилович — Мы продолжаем вызывать его, но пока тишина. Что скажешь, Охотник? Если готов — то мы начинаем сбор экспедиции.

— Мой вездеход?

— Он один. Если я могу рискнуть чужим ради своего дела — то так и поступлю. Уж лучше я потеряю твою машину, чем наши, что нужны для общих нужд.

— Справедливо… Михаил Данилович… скажите… чего вы боитесь?

— Я? — заглянув мне в глаза, старик развел руками — Всего боюсь. Даже тебя боюсь и тех изменений, что ты несешь с собой. Мы привыкли жить в нашем славном теплом тихом замкнутом мирке, подпитанном бессмертием. И пару дней назад меня осенило — мы ведь реально как консерва с килькой в томатном соусе. Спрятались за тонкой жестью и хранимся благодаря пропитавшим нас консервантам псевдо-бессмертия. Килька может храниться долго… но что она решает? Ничего! И храниться мы можем ровно до тех пор, пока нашу жестяную оболочку не пропорет острый консервный нож…

— Погодите…

— Войны! Я боюсь войны, Охотник! Я не учел, что первые годы наши виды тратят на выживание, затем на усиление живучести, а потом мы начинаем тратить все наше время на исследования окружающего мира! Это заложено в нашей натуре! И с каждым новом шагом мы находим что-то новое… техника, оружие, энергия, знания, возможности… И если мы замкнулись ради спокойствия и тишины, то другие, судя по всему, начали расширять свое влияние, начали торговать, налаживать дружеские связи, а может и… поглощать. Я вдруг осознал, что все эти годы мы в нашем Бункере дружно сидели у черного заледенелого окна и слушали шум снежной метели. И нам этого хватало. А вот чего мы не видели в том окне, так это чужих упорных экспедиций, пробивающихся сквозь снежные торосы… И теперь… — испустив долгий выдох, Михаил Данилович сжал кулаки еще крепче — Теперь я боюсь стать тем дураком, что закрыл наглухо ставни и не заметил как вся деревня сгорела. Огонь уж к избе подбирается, а я все сплю…

Я молчал. А старик продолжал глухим голосом выплевывать слова:

— И ради чего мы закрылись, Охотник? Ради дополнительных десяти-пятнадцати лет жизни? Так ведь мы уже по восемьдесят и больше годков прожили! Даже если завтра умру — за моими плечами долгая необычная жизнь. Мне не о чем сожалеть. Однако мы предпочли наглухо закрыться, чтобы скрыть наш источник продления жизни от остальных. Помнишь сказку про тот сад, где растут молодильные яблоки?

— Конечно.

— Вот мы — дремлющие сторожа того сада. Хорошее сравнение?

— Я бы назвал вас теми, кто ладошками закрыл бьющий из земли робкий родничок, чтобы не дать другим напиться — произнес я и с безжалостностью добавил — В то время как рядом ревет незамеченная вами полноводная река из той же самой воды. Вы боитесь войны здесь? А я боюсь того, что все происходящее здесь, на задворках вроде как никому уже и ненужной планеты, откликнется там — на нашей родной планете Земля! Только от нас здесь зависит получат ли земляне хоть какие-то козыри. Ведь рано или поздно кому-то из нас должно повезти с отправкой гонцов на родину. Кто это будет? Кто первым получит потрясающие здешние технологии? Мы? Луковианцы? Антелиры? Фантомы? Последние, честно говоря, пугают меня куда сильнее всех прочих.

— Почему же? Они… совсем иные.

— В том-то и дело — кивнул я — Они иные. Жрут золотишко, впитывают энергию, и они единственные из нас, кто постоянно буквально купается в ауре Столпа и его плоти. Они под воздействием Столпа? Они владеют и управляют самым крупным из виденных мной калибров в мирке вокруг Столпа. А фантомы сходят с ума? Что может натворить в любом из бункеров один спятивший фантом, который способен порождать смертоносный электрический шторм? Я могу предсказать нужды и мотивы землян, луковианцев, может даже антелиров. Но я ничего не могу сказать о нуждах фантомов. Даже сейчас они просто позволяют вам забирать отходы производства в обмен на золото и прочие нужные им металлы. Они хозяева положения. А вы робко роетесь в их мусорных контейнерах, как бомжи на заднем дворе супермаркета…

— О как — крякнув, Михаил Данилович покрутил хрустнувшей шеей и потянулся за очередной сигаретой — Я бы сказал, что у нас с ними партнерство и взаимовыгодные отношения. Чистой воды бартер.

— Не-а — покачал я головой — Обмен хлеба на мясо — это взаимовыгодные отношения. Это бартер. А когда меняешь мусор на хлеб… это тоже, конечно, бартер, вот только совсем иного рода.

— Любишь ты заставить людей взглянуть на все с другой точки зрения.

— Я просто никому не верю сразу — покачал я головой — Но я не говорю, что фантомы — угроза. Может они на самом деле куда умнее нас и живут в своей вымышленной мысленной реальности. Может они любуются звездами и ничто другое им не требуется. Но уверенными в этом мы быть не можем. Пока оставим фантомов. Луковианцы — несомненная угроза. Я уверен в этом. Они организованы, сплочены…

— Я уже говорил тебе это.

— Но забыли упомянуть, что они свято соблюдают иерархию и субординацию. И что цели общины для них куда важнее целей личных — возразил я — Вот что самое страшное. Наша запланированная экспедиция планирует посещение бункера Восьми Звезд?

— Боюсь этого, но, понимаю, что врага надо знать в лицо. Поэтому — да. В финале путешествия, если поймем, что это достаточно безопасно — кивнул Михаил Данилович — Так что скажешь, Охотник?

— Что скажу? Я в деле. Я и все мои ресурсы. Я правильно понимаю, что мы уже достаточно насиделись в неведении и надо как можно скорее наверстывать упущенное время?

— Правильно понимаешь.

— Тогда самое время ускориться — кивнул я, прокручивая в голове содержимое своих тайников в вездеходе — Как я понимаю без оружия нам не обойтись.

— Ну… ты сам сказал, Охотник… Дипломатия — это поднятый над головой меч в ножнах. И зачехленная пушка всегда лучше, чем пустой орудийный лафет. Я рад! — поднявшись, старик протянул мне руку и я без колебаний пожал ее — Я рад, что ты с нами.

— Взаимно — улыбнулся я, потягиваясь всем телом и вспоминая, что пора бы вернуться к тренировкам — Ну что? Время собираться?

— Время собираться — кивнул Михаил Данилович — И время собирать камни… Боюсь, Охотник, что ты угодил сюда в самое нехорошее время… Угоди чуть раньше, годков так на двадцать-тридцать — и преспокойно прожил бы все эти годы.

— А я спокойствия не ищу — улыбнулся я.

— Чего же ты ищешь?

— Потерянную цель — ответил я, уже шагая к лестнице — И самого себя…

 

Конец третьей книги

Отправить