Глава 5

Нехорошее предчувствие шевельнулось во мне примерно на двадцатом шаге, после того как мы миновали небольшие стальные ворота. Нехорошее предчувствие не было испугом или ожиданием чего-то плохого конкретно для меня. Нет. Да жди меня впереди засада — вряд ли бы я ее ощутил. Так что это даже не предчувствие, а скорее понимание возникшее после увиденного.

У престарелых луковианцев все было иначе.

За стальными воротами ждал не уже населенный Холл, а вырубленный в ледяной толще длинный прямой проход, освещенный вмороженными в потолок багровыми панелями, что едва разгоняли сумрак. Проход был достаточной высоты, чтобы не скрести шапкой по потолку, а ширины такой, что едва хватит протащить, к примеру, тушу небольшого молодого медведя. Пол и нижняя часть стен, примерно до высоты колена, во многих местах исполосованы длинными змеиными следами, что так хорошо были мне знакомы. Вот только здешние черви оставляют такие следы в снегу, а не во льду. Я знал, что они могут пробить ледяной наст, прикрывающий покойника, но только если он не был слишком толстым и старым. Иначе черви спасуют. Здесь же стены прохода представляли собой зеленоватый прозрачный лед, что одним своим видом заявлял о предельной прочности. Что это за следы? Причем большая их часть толщиной с мое запястье. Те следы, что в полу, забиты снегом и залиты водой — образовались мгновенно застывшие заплатки, что ничуть не скрывали страшных следов, выглядя мутной пористой массой в зеленом хрустале.

На сороковом шаге стены ледяного прохода внезапно расширились, и мы оказались в достаточно просторной прямоугольной комнате со стенами метров по пятнадцать в длину. Солидный зал, чьим главным украшением были высокие ледяные блоки, что явно служили разделочными столами. На одном из них все еще лежали почти очищенные от мяса медвежьи кости, череп скалился в проход. Отступив в сторону, я остановился, заставив замереть и своих шагавших впереди спутников. На деликатное покашливание Зурло я внимания не обратил — не до этого было. Слишком уж в интересном месте я очутился…

Проклятье. Ощущаю себя дикарем, что вдруг прямиком из родной пещеры попал в жилище цивилизованного человека. Будь это в нашем мире, где-нибудь под Москвой, глядя на это куда ярче освещенное просторное помещение с полупрозрачными стенами, я бы сказал, что мы зашли в большую прекрасно организованную теплицу. Все на высшем уровне.

В каждой стене длинные неглубокие ниши, скорее прорези, каждая сантиметров по сорок в высоту. В нишах разное. Примерно в четверти лежат аккуратнейшим образом нарезанные куски мяса — настолько одинаковые, настолько хорошо рассортированные, что на ум тут же пришла виденная мной однажды в Провансе мясная деревенская лавка — гордость розовощекого чуть сонного хозяина-здоровяка, что знакомил меня со вкусом истинного прошутто. В других же нишах — подсвеченных красными вмороженными светильниками — растет снежная трава, мирно застыв на припорошенной инеем питательной смеси. У самого низа, в нишах, идущих вровень с полом, произрастают совсем другие растения — черные крупные корнеплоды с частыми окружиями из длинных белых листьев.

— Что это? — немедленно поинтересовался я, не собираясь скрывать жгучего интереса — Еда? Лекарство? Наркотик?

И не получил ответа — старики пожимали плечами и качали головами. Оно и понятно — в нашем Бункере такого точно нет, а здесь они пока такие же гости, как и я. Еще раз пробежавшись глазами по теплице-холодильнику, я двинулся дальше, к явной радости луковианцев.

Я думал, что теперь-то мы уж точно добрались до входа в убежище. Но нас ждал очередной проход, что оказался вдвое короче, но при этом и вдвое уже. Тут уже приходилось идти гуськом друг за другом, а потолок стал еще ниже. При этом мы двигались вверх по едва-едва заметному склону. Когда я последним вышел в еще один зал — примерно таких же размеров — то снова замер в удивлении. На этот раз мы оказались на кладбище. Забранные ледяными стеклами ниши в стенах от пола до потолка, причем к залу обращены головы лежащих в них покойников, а ногами они уходят вглубь ледяного массива, ставшего последним пристанищем для их бренных останков. Пол пуст. Из зала ведет два пути — один короткий и пошире в следующий точно такой же зал. Там, похоже, второе кладбище. А прямо перед нами узкая щель ведущая в темноту. Не успел я об этом подумать, как впереди прорезалась вертикальная световая щель, что начала быстро расширяться. Обозрев потолок кладбища, я с крайней задумчивостью устраивался на никак не ожидаемую здесь вещь — камера наблюдения, что скромно приткнулась в одном из углов. Камера явно «наша» — эта вещь прямо кричала о том, что она с Земли. Не может же быть, что наши цивилизации настолько похожи, что даже вещи мы делаем одинаково.

Из коридора послышалась короткая речь на мягком певучем языке, из сумрака вышел высокий долговязый старик с распростертыми объятиями. По очереди обняв каждого — не обделив и меня — он отступил на шаг, провел ладонями по глазам, будто стирая слезы и трижды глубоко поклонился. Луковианцы тут же ответили тем же, за ними следом отреагировал и я, выполнив церемонию куда более неумело.

— Добро пожаловать, добрый человек — уже на русском повторил встречающий старик — Я Панасий Фунрич. Проходите, проходите! Обогрейтесь! Утолите жажду и голод.

Спросить хотелось очень о многом, но я сдержал нетерпение и, улыбнувшись, неторопливо зашагал за стариками. Когда мы поднялись еще чуть выше по склону и оказались на пороге, я наспех изучил открывшиеся подробности и, изумленно хмыкнув, коротко кивнул, после чего развернулся и почти побежал прочь.

— Куда же ты?

— Охотник его имя — прошелестел Зурло — Славный человек! И непростой!

— Охотник!

— Вернусь через час! — крикнул я через плечо и ускорился еще чуток, спеша пролететь узким коридором.

Я торопился к оставленному неподалеку вездеходу. Ведь луковианцы знали его местоположение. Я не ждал подлости, но рисковать не мог и поэтому собирался переставить машину подальше — в заранее примеченное место, что подходило по всем статьям.

Поднявшись на вершину холма, я оглядел примеченный снизу зев ледяного грота и, не зажигая фонарей, завел вездеход внутрь. Под гусеницами захрустело, тяжелую машину мягко качнуло, и я почти уперся в стену. Только теперь я зажег внешнее освещение, дернул за рычаг подпитки и, откинувшись в водительском кресле, внимательно огляделся. Не увидев опасности, но зато заметив кое-что интересное — день продолжает удивлять — я потушил свет, дал задний ход, выбрался наружу, развернулся и вполз обратно уже задом. Покинув машину, задраил входной люк, припер его парой крохотных ледяных обломков — замечу, если кто-то заходил внутрь пока меня не было — и аккуратно спустился на дно грота. Луч моего фонаря уперся в толстый ледяной нарост у одной из стены. Сквозь мутноватый лед различалось опущенное потемнелое лицо сжавшейся у стены старуху, прижимающей к груди вместительную сумку на длинном ремне. К стене прислонена пара палок, одна из ее ног неестественно вывернуто. Приблизив свет к покрытому льду лицу, я невольно вздрогнул и поежился — столь горькой обиды на несправедливость судьбы было запечатлено на этом лике. Обернувшись, я глянул туда, куда смотрел ее мертвый взор и все понял — я увидел один из синих прожекторов луковианского убежища, оповещавшего отпущенных сидельцев о своем местоположении. Сломавшая ногу старуха ошиблась горой… когда ползешь, а не идешь, ориентироваться куда трудней и ошибиться немудрено. Она ошиблась, взобравшись по склону другой возвышенности, а когда поняла свою ошибку, то сил на еще одну попытку уже не оставалось. Поэтому она просто заползла в ледяную неглубокую пещеру, прижалась спиной к стене и уставилась не недосягаемый манящий свет столь близкого убежища, куда ей не суждено попасть.

Проклятье… Я уже столько раз видел смерть, но такие вот случаи всегда пробирают до самых костей.

Выдержав паузу, я еще раз взглянул на старушечье лицо — чтобы понять, какому миру она принадлежит. Это наверняка «наше» лицо. С нашей планеты. И раз так — я потревожу ее покой перед тем, как тронуться в обратный путь домой. Пусть ее останки упокоятся на нашем кладбище, а все ее пожитки станут достоянием жителей Холла.

Впрягаясь в сгруженные с вездеходы нарты, накидывая на плечи рюкзак с козырьком, пряча за сугробами ранец со смертоносным оружием хозяев здешнего мира, я постоянно размышлял о том крупном корнеплоде, что выглядел как здоровенная почерневшая картофелина с частыми белыми проростками. Если это на самом деле сытный здешний овощ, что умудрился выжить в этих условиях — он нужен нам любой ценой.

Оружие однажды сломается, патроны кончатся, лекарства будут использованы, а продукты съедены. Но если мы сумеем грамотно распорядиться посевным материалом, то разве не сможем мы организовать подобные теплицы? Это точно повысит шансы на выживание…

Еще я думал о странных будто выплавленных змеиных следах на стенах и полу того коридора, пока спускался вниз по склону. Спускаться было тяжеловато — дул сильный боковой ветер, что накрывал меня до колен снежной сыпкой пылью, гоняя ее поперек склона по направлению к возвышающемуся над всем и вся величественному мрачному Столпу. В этом и был мой расчет, когда я увидел склон накрытой снежной порошей холма — тут любые следы будут засыпаны почти мгновенно. Главное самому потом не заплутать, когда начну искать путь к вездеходу. Придется полагать на свою цепкую память — оставлять ориентиры я не собирался.

* * *

— Мир телу, мир душе и доброту помыслам твоим, дорогой гость — опять поклонился мне Панасий Фунрич — Мы думали, что ненароком обидели тебя чем-то.

— Слишком хорошо — улыбнулся я.

— Слишком хорошо?

— Вы слишком хорошо знаете наш язык — пояснил я, стягивая шапку и вдыхая теплый приятно пахнущий воздух этого… вагона…

— Как говорит одна из народностей вашего мира: один язык — один человек, два языка — два человека — улыбнулся старик и вежливо повел рукой — Прошу, Охотник. Стол ждет едока.

Не вагона, конечно. Но очень похоже. Когда я заглянул сюда первый раз, то подумал, что вошел через тамбур плацкартного вагона, за которым виднеется уже вагон купейный. Льда здесь уже не было. Сплошной камень с закругленными формами — казалось, что мы в трубе. Да так скорей всего и есть — очень уж похоже на застывшую лаву. И в этом подаренном природой узком и возможно бесконечном пространстве луковианцы основали свое поселение. Тропа — язык не поворачивается назвать ее дорожкой — вела то по центру, то боязливо отскакивала в сторону и бежала вдоль одной из стен. Аккуратные клетушки, что по размерам едва ли превышали обычное купе, служили изолированными квартирками для тех, кто предпочитал приватность. Другие же расположились на просторных двухэтажных кроватях, снабженных уже знакомыми мне лоскутными занавесками. Между кроватями столы из различных материалов, по ногам бьет теплый ласковый воздушный поток, отогревая задубелые мышцы даже сквозь оттаивающие меховые штаны. Да… схожесть с вагоном только нарастает. Если бы не материал стен, я бы подумал, что во время давней заварухи весь поезд целиком оказался погребен под снегами, а затем был откопан первыми луковианцами и обжит.

Оглядываться я не стеснялся, стараясь заметить каждую мелочь. При этом я не забывал улыбаться и здороваться со всеми здешними жителями, что тоже не скрывали своего любопытства. Жильцов хватало, так что здороваться приходилось постоянно. Спальные места находились на разной высоте, и я не смущался нагибаться или привставать на цыпочки, чтобы встретиться взглядом с очередным луковианцем и поздороваться как следует, а не наспех. Это важно — честное прямое искреннее приветствие, а не просто никому не нужное небрежное «здрасте» на бегу.

Остановился я неожиданно для провожатого, отчего тот ушел на несколько шагов вперед, прежде чем остановился и с недоумением обернулся.

— Вот тут — стоя в небольшом расширении, выглядящим как грушевидное вздутие кишки-коридора, я указал ладонью на пустующее открытое «купе», что лишь символически было отгорожено с двух сторон метровыми по длине каменными стеночками, аккуратно сложенными из пригнанных плиток.

— Вот тут? — удивленно повторил Панасий, не выказывая никаких других эмоций — Позвольте… но там накрытый стол… немного алкоголя… ожидающие благодарные жители, желающие поприветствовать нашего гостя…

— А те, кого мы миновали — я указал взглядом на уже пройденные десятки метров коридора — Они не жители?

— Не подумайте! Нет и намека на неравенство — взмахнул руками луковианец — Они пировали в прошлый раз и в них нет ни капли зависти к тем…

— Я не лезу в ваши правила — настала моя очередь с улыбкой поднимать ладони — Но… честно говоря, я прибыл сюда не пировать. И, если уж совсем честно, не ради той платы, что передали мне за доставку ваших соотечественников. Я преследую собственные цели. И не хочу кривить душой, скрывая их.

— И что же за цели привели сюда такого необычного человека?

— Информация — устало улыбнулся я — Новая информация.

— О чем?

— Обо всем — пожал я плечами — Находясь в таком месте… в таком мире как этот, было бы глупо отмахиваться от любых сведений, даже если они касаются странного и невзрачного черного корнеплода с белыми ростками.

— Картошка — открыто улыбнулся Панасий — Зимняя картошка.

— Так и называется?

— Если перевести на ваш язык — да — кивнул старец.

— Так можно здесь присесть? — я еще раз взглянул на квадратный столик, что втиснулся между двух широких кроватей аккуратно застеленных лоскутными одеялами — Или это чьи-то постели?

— Были чьи-то — вздохнул Панасий и трижды провел себя по щекам сверху-вниз, всегда касаясь пальцами кожи под веками, будто вытирая слезы скорби — Семейная пара. Утром умер он. Вечером ушла и она. Их личные вещи розданы самым бедным, а кровати оставлены для новых жителей. Удивительно, но ты указал на кровати, что будут заняты теми, кого ты доставил на своей необычной машине.

— Вездеход — развел я руками, не выказывая удивления — Обычный гусеничный вездеход.

Ясно, что прибывшие со мной луковианцы уже успели поведать хотя бы о некоторых деталях своего путешествия.

— Обычный гусеничный вездеход — согласился со мной Панасий и с легкой усмешкой добавил — Ты мог не трудиться переставлять машину, Охотник. Мы не покусимся.

— Доверяй…

— …но проверяй — за меня закончил старик — Хорошая поговорка. Одна из ваших. И из тех, что безоговорочно принята нами вместе со всеми тремя слоями ее глубинного смысла.

— Мы поговорим? Только вдвоем для начала.

— Садись, Охотник. Мы поговорим. Как я только что узнал, ты любишь горячий крепкий сладкий чай, соленый горячий бульон. Еще вареное или жареное мясо с жирком.

Это был не вопрос, а утверждение. Я молча кивнул.

— Отведаешь вареного зимнего картофеля? Он родом с нашего мира.

— С удовольствием.

— И стопку крепкого алкоголя? Немного — грамм сто.

— Конечно. И… хотя не знаю можно ли здесь…

— Кури свободно — ответил Панасий — Пепельницу принесу. Обычно не принято. Но даже среди нас появились курильщики. Закуривай, Охотник. Закуривай.

Так я и поступил, опустив почти пустую пачку сигарет на край стола. Подкурив, зажигалку положил туда же — как молчаливый символ моего согласия на долгий интересный разговор. Я уже понял, что Панасий настроен именно на такую беседу. Равно как и то, что он действительно обрадовался, когда я отказался от приветственного пиршества.

Я бы, конечно, не отказался бы отдохнуть за пиршественным столом хотя бы часик, но рисковать не стоит — в подобных случаях на праздничный стол отправляются продукты даже из неприкосновенного запаса. Я не собираюсь быть тем придурком, кто приходит к бедным хозяева и даже не задумываясь, сжирает их последние припасы. Меня устроит мой обычный рацион, что уже известен здешними обитателям. Плюс к этому отличным десертом или даже основным блюдом послужит долгий обстоятельный разговор…

Панасий вернулся через пять минут, принеся с собой главное — поднос с чайником и всем необходимым для заваривания, а к этому вместительную хрустальную пепельницу, что всем своим видом заявляла — я земная и сделана в СССР. Стряхнув пепел, я, глядя как старик ловко заваривает чай, не жалея остродефицитной заварки, спросил:

— Почему моя машина не удивила? Не было даже желания взглянуть.

— Если судить по описанию… примерно таких у нас два — просто ответил Панасий — Только один на ходу. И еще одна машина самодельная, но еще не собрана до конца и вряд ли будет — подходящие запчасти достать очень сложно.

Взглянув на мое изумленное лицо, он рассмеялся, едва не расплескав чай:

— Неужто ты думал, что только…

— Примерно так — кивнул я.

— Что только у тебя такая машина? Удивление на твоем лице бесценно.

— Хм… до этого момента я считал себя чуть ли не главным счастливчиков из всех, кто живет в здешних снежных пустошах. Я добыл вездеход чудом и едва не сложил голову. Но считал, что оно того стоило — подобная машина бесценна…

— Еще твои слова говорят о том, что ты сам добыл вездеход.

— Я так и сказал.

— А я думал машину тебе доверил ваш Бункер — задумчиво произнес Панасий и, пододвинув мне граненый стакан с черным чаем, кивнул, упреждая мой вопрос.

— В Бункере есть вездеход — повторил я и сделал глубокую затяжку — Та-а-ак…

— Есть. Я не видел, но слышал от того, кто видел своими глазами — еще в те времена, когда между нашими убежищами было налажено относительно регулярное сообщение.

— Та-а-ак…

Перед глазами один за другим промелькнули лица тех, кто учил меня на охоте и умер сразу после нее. Затем я вспомнил рассказы о погибших еще до меня охотниках, что отправились за мясом и сами стали добычей. Следующие несколько секунд я старательно подавлял крайне непродуктивный и вообще ненужный сейчас гнев.

Еще вопрос разрешил бы я сам, будь я лидером Бункера, использовать драгоценную машину для такого рутинного дела как охота на снежных медведей. Как бы прагматично и гнусно это не звучало, но сохранивших силы для охоты стариков Холла вполне достаточно и рано или поздно они выйдут в пургу с тяжелыми рогатинами наперевес. А вот если встанет вездеход и позднее понадобится срочно отыскать в обломках упавших вдалеке крестов необходимую запчасть для починки системы Бункера…

М-да…

Поэтому Замок и помалкивает о наличии подобной техники. Чтобы не провоцировать ожидаемых вопросов вроде: «Почему рискуем людьми и не охотимся на вездеходе?».

Главное же, что я выяснил на все сто процентов — второй выход из Бункера существует. Есть гараж, что наверняка примыкает к складам и ремонтной мастерской. Есть целая структура… куда входит безногая энергичная девушка-механик…

А работает ли вездеход?

Вот та мысль, что по-настоящему обожгла мой пропитанный порцией никотина мозг.

Если Бункер лишился вездехода, то вполне понятно, почему все жители Замка так старательно обрабатывают меня, обещая всякие блага в обмен за запчасти и иные интересные штуки — особенно технического характера.

Я должен любой ценой утаить от родного убежища информацию о наличии у меня вездехода.

— Вижу ты о многом успел подумать…

— О многом — подтвердил я и, подкуривая следующую сигарету, взглянул на старика сквозь струи дыма — Ответишь честно на следующий мой вопрос, Панасий?

— Я не любитель лжи.

— Хорошо.

— Но я не знаю какой у них вездеход.

— Не о нем — качнул я головой — Скажи мне… в те времена, когда между нашими убежищами была налажена связь… вы отвозили к нам те черные корнеплоды? Зимняя картошка…

— Хм… — старик помрачнел, складки и морщины на его лице казалось стали глубже — Отношение к жителям Холла не изменилось за годы? Я наслышан… Да и жители так называемого Центра были лишены многих мелких, но важных благ…

— Ты не ответил.

— Конечно, мы отвозили зимний картофель в ваше убежище, Охотник. И это был дружеский дар, как отмечено в наших внутренних хрониках. И одновременно мудрый поступок. Если ответить вашей поговоркой, то: не клади все яйца в одну корзину.

Подумав, я кивнул:

— Действительно мудро. Если у вас по какой-то причине зимний картофель погибнет…

— То мы всегда сможем обратиться за посевными клубнями к нашим друзьям-соседям — кивнул Панасий — И наоборот. Взаимная поддержка — один из залогов выживания в этих условиях.

— Значит, картошка у них появилась много лет назад… — пробормотал я, непроизвольно кривясь — М-да… Хотя…

Вспомнив ту жидкую похлебку, что приносили жителям Холла каждый день, я почувствовал, как новая вспышка гнева опять рассеивается. Уверен, что какие-то крохи картофеля попадали в тот котел с похлебкой. Что-то доставалось и холловцам. Наверняка…

— Мы с радостью подарим тебе несколько десятков клубней на посев и расскажем тонкости — мирно улыбнулся Панасий.

— Спасибо.

— Замок заботится обо всех жителях Бункера, Охотник. То, что они выживают долгие годы — даже без твоей несомненно великой помощи — говорит о многом.

— Согласен — кивнул я — Моя злость глупа. И я слишком недолго здесь, чтобы выносить приговор и рубить с плеча.

— А вот и угощение.

Улыбчивый дедуля в меховой одежде, щурясь и часто кивая головой будто фарфоровый божок, поставил передо мной железный формованный поднос. Посуда тюремная, а вот блюда царские — кусок жареного мяса, горка сероватого пюре, травяной салат и… пяток печений «Орео». Обалдеть…

Убрав три печенья в карман, я запоздало стянул куртку — здесь не жарко, но и не холодно. Остальные два печенья молча протянул старичку в мехах и тот, с благодарной улыбкой приняв дар, ушаркал по бесконечному коридору.

— Хотя одну сам съешь? — поинтересовался Панасий и шумно отхлебнул горячего чая.

— Не — улыбнулся я — Обойдусь.

— Ты хороший человек…

— Могу и эти отдать. Дети обрадуются.

— Дети? — старик удивленно приподнял седые брови — У нас нет детей, Охотник.

— К-хм… я не намекаю на возраст, но…

— Среди нас есть женщины и мужчины, что чудом выжили при крушении их крестов. Многие из них попали в Убежище относительно молодыми.

— И? А… понимаю… вы знаете, что рождающиеся здесь дети несколько… вялы… и даже вырастая, мало чем отличаются по разуму от…

— Не в разуме дело, Охотник — перебил меня Панасий и сердито сдвинул брови — Что ты! Любой ребенок — радость великая! Каким бы он ни был!

— Хм… проблема биологическая? У луковианцев не получается завести здесь…

— Мы и не пробовали! Никто из нас! По крайней мере в нашем Убежище. Не могу говорить за всех луковианцев. И никого не осуждаю.

— Не понимаю — признался я.

— Охотник… подумай сам — какое право мы имеем привести детей в подобный мир? — рука старика вытянулась, указав на выход, за которым бушевала снежная пурга — В мир, где каждый миг грозит лютой смертью. Ты бы зачал здесь сына или дочь? Чтобы твое дитя жило вот в этой хрупкой каменной скорлупке, куда в любой момент может ворваться какая-нибудь тварь и на твоих же глазах сожрать его? Ты бы породил здесь жизнь?

— Хм… — потушив вторую сигарету, я допил чай, откинулся назад и задумчиво замолчал, глядя на исходящее паром сероватое пюре.

— Ты сам отец? В том мире…

— Нет. Не сподобился как-то.

— Поэтому и не задумался — понимающе кивнул Панасий и придвинул ко мне поднос — Ты ешь, ешь, Охотник. Надо быть сытым и сильным.

— Детям здесь на самом деле не место.

— Не место. И не забывай, Охотник — все рожденное здесь несет на себе отпечаток ЕГО! — сухой длинный палец указал вверх — И я говорю не о мифическом божестве…

— Да я понял. Что ж… есть над чем подумать… — прокряхтел я, возвращаясь в вертикальное положение.

— Думать лучше на голодный желудок — согласился луковианец — Сытость притупляет разум. Но тут ведь и думать нечего — детей в подобном мире не надо. Тут ты никого из нас не переспоришь.

— И не собирался — проворчал я — Дети… штука ответственная.

— Штука — повторил старик и покачал головой — Хм…

Зачерпнув ложкой пюре, я осторожно попробовал и тоже хмыкнул — от радостного удивления. Вкусно. Солоновато. И совсем не похоже на вкус нашей земной картошки. Здесь вкус побогаче.

— Зимняя картошка… мы сами не знаю, почему она перородилась и начала расти прямо в снегу и льду — заметил Панасий, удовлетворенно глядя, как я зачерпываю уже вторую ложку с горкой — Это удивительно и необъяснимо.

— Столп — прожевав ответил я и взглянул на изогнутый каменный потолок — Столп…

— Столп — согласился старик и звякнул чайником, наливая мне второй стакан — Зурло… это один из тех, кого ты…

— Я знаю их имена — мягко улыбнулся я.

— Прости. Не хотел обидеть. Мы луковианцы простые… люди… да?

— Нет — с усмешкой качнул я головой — О нет. Вы хитры и многослойны.

— Да что ты?

— Русский язык — произнес я.

— Я говорю на нем.

— Да, кажется, все из встреченных мной луковианцев говорят на русском языке, причем говорят почти без акцента и обладают невероятным словарным запасом.

— Мы любознательны.

— Нет. Любознательность может быть у одного или у двух. Ну еще может быть кружок по интересам. Но когда выясняется, что львиная доля луковианцев прекрасно изъясняется на русском языке… речь может идти только о системном массовом обучении. И о неоспоримом приказе от того, с чьим мнением считаются.

Прожевав кусок отлично пожаренного мяса, я поднял глаза на сидящего напротив старика:

— Я неправ?

— Ты полностью прав. И ты умен.

— В этом случае не требуется ума, чтобы понять. Можно с уверенностью утверждать, что все сорок лет заключения луковианцы налаживали связи с соотечественниками, обменивались информацией и учебниками, поддерживали постоянное теплое общение… Вы… вы квартал…

— Мы кто?

— В каждом из наших земных крупных мегаполисов отыщется этакий небольшой замкнутый квартал или даже целый район. По сути, это небольшой мирок со своими традициями, верованиями, убеждениями.

— Китайский квартал? — улыбнулся Панасий — Я многое знаю о вашей культуре, Охотник.

— Системное долгое обучение — кивнул я — Все сорок лет заключения превратились в один школьный урок. Завидую.

— Своей ранней свободе?

— Глупо, да? Но зная себя, я порой жалею, что освободился так рано.

— Сколько бы ты узнал, задержись в небесном круговороте еще бы на пару годков — согласился Панасий — Порой знания и мудрость куда ценнее свободы. Но какой узник откажется от досрочного?

На некоторое время беседа прервалась и не возобновлялась до тех пор, пока я не съел все без остатка. В животе разлилось приятное тело. Остатки чая и еще одна сигарета увеличили градус блаженства. Мне стало так хорошо, что на принесенную стопку водки я не обратил внимания, а вот от правильно посоленного и поперченного бульона не отказался, медленно выпив весь стакан. Прислушавшись к ощущениям организма, удовлетворенно кивнул — телесные нужды удовлетворены почти полностью. Еще бы перехватить несколько часов сна… Но я нахожусь в настолько сильном нервном возбуждении, что просто не засну. Разве только с помощью сильного снотворного или ударной дозы алкоголя. А это не по мне.

— Добавки?

— Я почти сыт. Так что достаточно.

— Почти сыт и потому достаточно — повторил старик и по его морщинистому лицу расползлась тихая улыбка — На миг мне почудилось, что ты луковианец…

— А мы все родня — спокойно произнес я, снова щелкая зажигалкой.

Подкурив, сделал затяжку и задумчиво продолжил:

— Если сделать генетические сравнения наших рас — насколько велики окажутся различия? Как по мне — минимальны.

— Да — кивнул Панасий — Проверить невозможно, но я склонен верить в эту гипотезу. Слишком много схожего. Телосложение, внутренняя анатомия — да, мы проверяли. На мертвых, разумеется. Мы очень схожи, Охотник. Хотя рождены на планетах, что разделены огромными расстояниями…

— Владельцы этой планеты — я указал тлеющей сигаретой в каменный исполосованный змеиными следами пол — Тоже.

— Да.

— У них еще более… выразительные лица… но телосложение абсолютно земное.

— Различия все же есть — возразил Панасий — Между всеми нашими расами очень много различий, Охотник. В лицах, внутренних органах, гениталиях… Различия велики. Но при этом мы и схожи во многом.

— Я не доктор, я не ученый, но с уверенностью могу сказать главное — у всех у нас по две руки, по две ноги и по одной голове на плечах.

— Ну… если каждая раса назовет себя людьми, то другие по умолчанию станут гуманоидами…

— Звучит как расизм — усмехнулся я.

— Ни в коем разе. Но… каждый из нас считает свою расу единственно правильной, не так ли?

— Не сказал бы — возразил я — Странно… не ожидал таких слов от… луковианцев. Что значит «единственно правильная»? То есть, если принять луковианскую расу за эталон… то другие окажется лишь приближенными к нему образцами, что в чем-то да отстают?

— Примерно так. Но так может думать каждая из оказавшихся здесь рас…

— Звучит как расизм — повторил я и встрепенулся, уловив знакомый аромат горячего кофе — Ух ты…

— Кофе — это вкусно и бодряще. Возвращаясь к теме нашей схожести… задумывался ли ты над вероятностью того…

— …что все мы созданы Столпом? — продолжил я, глядя, как Панасий неспешно разливает кофе из настоящего высокого серебряного кофейника.

— Да…

— А какая есть другая вероятность? — поинтересовался я, принимая чашку с кофе — Мы слишком похожи, чтобы это было просто совпадением. Все наши текущие различия в анатомии и внешнем виде могли появиться позднее — как естественный процесс самостоятельной эволюции.

— Да — повторил Панасий и сделал небольшой глоток, аккуратно держа чашку обеими руками — Мы слишком похожи… Мы дышим одним воздухом, тот яд, что убьет человека, прикончит и луковианца. Некоторые человеческие болезни стали смертоносным ударом по нашей расе и выкашивали луковианцев пленников, пока организмы выживших не выработали иммунитет. Мы создали несколько примитивных вакцин, чтобы спасти новых сидельцев из расы луковианцев. И продолжаем создать и передавать при каждой чалке напрямую или через посредников. Это спасало множество жизней…

— Стоп… прямо в тюремных крестах вы создали вакцины? — поразился я.

— Не стоит воображать себе лаборатории со сверкающим оборудованием — грустно усмехнулся Панасий — Нет. Это примитивнейшие вакцины достойные звания доисторических. Когда-то тем же способом наши скотоводы спасали от заражения своих животных. Так же поступали и люди в давние времена — если я верно запомнил. Конечно, все зависит от типа болезни. Нам всем повезло, что мы попали сюда из развитых цивилизаций, где давно уже распространены обязательные прививки.

— В самом начале своего недолго тюремного срока я свалился с каким-то простудным заболеванием, что едва не прикончило меня. От этой болезни умер мой предшественник…

— Вполне возможно, что это одна из луковианских «болячек» — кивнул старик — Тех, что безвредны для нас, но убийственны для вас. Скажи, Охотник… что ты думаешь обо всем этом?

— О чем?

— Мы пленники чужого мира… и, похоже, это навсегда. Бежать отсюда не удастся.

— Телепортация… поразительная технология. Да и вся техника вокруг… у нас на Земле все иначе. Мы пользуемся схожей энергией — электричеством — но оно вырабатывается совершенно по-другому.

— Луковианцы пошли своим путем, что больше схож с земным, если не брать в расчет небольшие неизбежные отличия.

— Что я думаю обо всем этом? Ну… если честно… — ненадолго отставив чашку, я растер небритые щеки ладонями, подкурил еще одну сигарету — уже с досадой на самого себя — и, сделав первую затяжку, дымно выдохнул — Я боюсь.

— Чего?

— Его — произнес я, не став уточнять. Тут и так все понятно.

— Великий Столп… с плененным внутри возможным создателем наших миров и наших видов.

— Да.

— Он на самом деле может убить любого из нас, но…

— Я боюсь не за себя — качнул я головой и, вернувшись к смакованию неплохого кофе — что-то растворимое, но хорошо сделанное — Я боюсь за свою планету. Такой вот бред, что прочно поселился в моей голове.

— Поясни — попросил старик — У нас схожая теория. Возможно мы мыслим одинаково…

— Столп — разумен. Это однозначно.

— Факт.

— Умен и скорей всего бессмертен.

— Факт.

— Злопамятен и мстителен.

— О да… факт…

— А еще он знает наши домашние адреса — выдохнул я очередную дымную струю в каменный изогнутый потолок — Ведь скорей всего он побывал на каждой из наших планет, где и оставил свои… семена?

— Да… да…

— Вот я и задумался как-то во время ночевки в очередной снежной берлоге — а что произойдет, если однажды бессмертное создание вырвется из ледяного мучительного плена, где каждый божий день, каждый час, а порой и каждую минуту, его больно жалят энергетическими выстрелами им же однажды порожденные букашки…

— Трудно предугадать… и легко, одновременно… Как бы поступил ты, Охотник?

— Самый простой вариант? — рассмеялся я — Первым делом я бы разнес эту планету, стерев с ее лица все живое. Затем у меня бы возник выбор — кого навестить первым? Луковианцев? Землян? Кого-то еще? Но каким бы ни было решение, итог останется тем же — на ту или иную планету явится разъяренный исполин, что принесет с собой смерть. И лично я не могу представить себе из земного оружия ничего такого, что сумело бы прикончить ЭТО… разве что атомные взрывы… но что останется от планеты после чудовищного по силе атомного взрыва? Где потом жить нам самим?

— А потом? О чем ты задумался потом?

Помедлив, я заглянул старику в глаза и тяжело вздохнул:

— О том, что может не стоит пытаться что-то здесь изменить? Здесь сложился определенный баланс. Столп остается плененным. Кресты крутятся. Еду доставляют. Медвежьего мяса хватает, картошка и трава растут, дрова найти реально, старики доживают свой век в тепле и сытости. Ведь если даже каким-то чудом удастся добраться до хозяев этого мира и вразумить их или же просто дотянуться до кнопки «Освободить Создателя Миров»…

— Ты спустишь огненную чуму на наши миры… — тихо сказал старик — Никто не решится взять на себя такую страшную ответственность.

— Глупцов хватает — возразил я.

— Не лучше ли оставить все как есть?

— Навсегда? Пусть и дальше похищают ни в чем неповинных людей, бросая их в одиночное заключение?

— Гражданские права…

— Я не о гражданских правах говорю! — повысил я голос, вбивая окурок в пепельницу — К черту все эти гражданские свободы! Я про банальную и давно забытую всеми справедливость сейчас говорю! Это справедливо, Панасий? У тебя украли жизнь!

— К-хм…

— Ты очнулся в крестообразной клетке мужчиной, а вышел из нее дряхлым стариком! Вся твоя жизнь свелась к дерганью рычагов и вечному страху! Спустя сорок лет ты очутился в убежище, сделал себе солидную карьеру — ведь точно не рядовой луковианец сидит сейчас рядом со мной и рассуждает о мироздании. Есть чем гордиться, да?

— Ты не выглядишь обреченным, Охотник — парировал старик — В твоих глазах горит огонь. Ты полон энергии. Ты с радостью действуешь. И смело берешь на себе ответственность за чужие жизни. Не кажется ли тебе, что ты очутился на своем месте? Что тебя сюда забросила сама судьба?

— Судьба? Меня толкнул в спину неприметный мужичонка!

— Судьбы посланник должен выглядеть ревущим от злобы исполином?

— Да нет — вздохнул я, подавляя желание закурить еще одну сигарету.

Никотин здесь действовал слабее — в этом мире. Ну или мне так чудилось. Одной сигареты никогда не хватало, чтобы накуриться. Так мелкое потакание вылилось в плохую привычку, от которой мне придется избавиться в ближайшие дни. Сделав вместо затяжки большой глоток уже остывающего кофе, я поежился от легкого ледяного ветерка, снова глянул на странные следы на полу и уже куда спокойней произнес:

— Я беспричинно чувствую себя виноватым. Вот в чем беда.

— И тебя можно понять — прокряхтел Панасий, накидывая на плечи одеяло — Ведь я верно понял? Чуешь за собой вину, потому что молодой?

— Ага — кивнул я — Мне постоянно чудится легкий молчаливый укор в стариковских глазах. Они отмотали сорок лет, а я и года не отбыл…

— При падении не убился, не потерял руки или ноги, не сломал спины — часто закивал луковианец — От такой фортуны каждый почувствует себя счастливчиком и самым виноватым из виноватых одновременно.

— Ну… я не совсем падал — улыбнулся я — Скорее неумелое приземление пилота, что первый раз держит в руках рычаги управления…

— Это… очень интересно…

— Я расскажу — кивнул я, не пытаясь набить себе цену. Но я и не собирался дешевить, поэтому кивнул поочередно на сигареты, а затем на кофейник — Но для смазки истории…

— Сигареты, кофе, одеяло и немного бульона — улыбнулся Панасий — Что-то еще?

— Пару таблеток аспирина — попросил я — И столько же парацетамола.

— Нездоровится?

— Скорее прощупываю возможности потенциального покупателя — признался я.

— Вот как… — на этот раз взгляд старика задержался на прикрытых шкурой нартах — Что ж… мы постараемся не разочаровать столь редкого здесь гостя как торговец, охотник и необычный человек…

Не став отнекиваться от внезапной чести, чтобы не выглядеть пунцовеющим юнцом, я просто начал свой рассказ. О том как очутился в кресте, как и почему начал действовать, что позволило сохранить мотивацию. Слушали меня предельно внимательно — к нам присоединились неслышно подошедшие еще семь стариков, что уселись на свободных местах, заодно принеся с собой запрошенную мной невеликую награду.

Прихлебывая кофе, неторопливо выкурив пару сигарет, я продолжал говорить, рассказав не только о своем заключении, но и о встрече с Ахавом Гарпунером, о летающих змеях, о том, как обнаженный монстр с электрическим пульсаром в груди напитал змея своей энергией и затем сбил живой ракетой крест какого-то бедолаги.

Рассказывал я далеко не все, большую часть своих приключений утаив. Ни к чему вываливать самое интересное вот так даром. Но рассказал я все же немало, полагая, что раз тут все так хорошо организовано, раз луковианцы располагают вездеходной техникой, значит и они многое повидали, многое знают, многим могут поделиться. Тут главное первым проявить щедрость — умные люди оценят этот жест и ответят адекватно.

— Такая вот история — закончил я и поднялся — Не укажете на туалет? Уж простите за прямоту, но…

— Тебя проводят, Охотник. И спасибо тебе за рассказ… ты обогатил нас.

— Вам спасибо — улыбнулся я, шагая за бойкой старушкой в интересном шерстяном балахоне.

Это ведь окрашенная медвежья шерсть… не шкура, а именно шерсть… Одеяние удивительно ладное, несомненно теплое, снабженное крупными пуговицами спереди у ворота и очень смешным большим карманом на животе. Я бы выменял таких пару десятков… причем одеяние подойдет и мужчинам — столь модный в наши времена унисекс…

В туалет я отправился не только ради удовлетворения телесной нужды. Оставшись в чистом прохладном помещении, уселся на массивный каменный отполированный изнутри несколько необычной формы унитаз, задержался там на лишний десяток минут, давая хозяевам время спокойно переговорить, зная, что гость не услышит ни слова.

Вернувшись, я не удивился, увидев в облюбованном мной «купе» одного лишь Панасия. Глянув на койку, где появилась дополнительная подушка и на полную воды пластиковую бутылку на столе, я вопросительно глянул на луковианца.

— Не буду говорить, что ты устал с дороги, но отдых все же предложу. Те несколько часов что ты проспишь, понадобятся нам для подготовки…

— Подготовки в чему? — легко и добровольно попался я в раскрытую словесную ловушку.

— К небольшому путешествию на том, что в вашем мире назвали бы дрезиной — улыбнулся Панасий — Ты не против?

— Хорошо — с готовностью кивнул я, понимая, что мне предлагают нечто интересное — Я привез с собой некоторые товары…

— Когда ты проснешься, я осмотрю их, отберу нужное и предложу то, что мы можем дать взамен.

— Договорились. А насчет разговора…

— Лучше всего беседовать на дрезине, наслаждаясь горячим чаем из термоса, роняя сигаретные искры на заиндевелый пол и думая о бренности сущего…

Хмыкнув, я стащил часть одежды, вывернул ее и развесил на многочисленных стенных колышках. Когда я закончил, луковианец уже ушел. Выпив полбутылки воды, я улегся, накрылся одеялом и мгновенно заснул несмотря на все выпитое кофе.

Отправить