Эмилия Ягов.

 

Кулаки горели огнем, словно их окунули в кислоту. Даже одних лишь ссадин на руках было достаточно, чтобы оправдать весь запас ибупрофена, который Либерштетт выдала ей на ночь. Но Эмилия не переставала яростно колотить в запертую дверь своей темницы.

— Эй, вернись! Эй!..

Маленькая квадратная комната, в которой ее заперли, находилась на верхнем этаже главного здания и выглядела точь-в-точь так, как Эмилия представляла себе монастырскую келью. Скудная обстановка: жесткий деревянный табурет, крошечный столик, сделанный из поперечного спила древесного ствола, с металлическим графином воды, и узкая койка, напоминающая поддон, застеленная каменно-серым бельем в тон стенам ее тюрьмы. Сюда ее привел Якоб, правая рука доктора Либерштетт.

Токсичный коктейль из обезболивающих и седативных препаратов в крови не позволил ей даже помыслить о побеге. Эмилия молча следовала за своим надзирателем через парк к «вестибюлю», который оказался просто пустым залом, а затем вверх по лестнице, под самую крышу. Рост Якоба был не меньше двух метров, он был лыс и обладал телосложением растерявшего форму грузчика. Одет он был во что-то среднее между кимоно и костюмом для дзюдо. Должно быть, шили на заказ; ботинки на его ногах тоже были нестандартного размера.

— Постарайся поспать. Завтра будет долгий день.

С этими словами Якоб покинул ее, заперев дверь снаружи.

Сейчас было полтретьего ночи. День едва начался, а для Эмилии он уже стал невыносимым.

— Якоб? Ты меня слышишь? Выпусти меня отсюда! — кричала она в дверь, уже потеряв надежду на то, что ее проклятия, мольбы и угрозы, сменяющие друг друга, будут услышаны. Но затем, когда она замолчала, чтобы перевести дух, раздались шаги.

— Якоб? — воскликнула она с нелепым восторгом, на мгновение переполненная эмоциями, когда он действительно вошел в комнату.

Рослый и упитанный, теперь он был в белом халате, подпоясанном лишь черным матерчатым поясом. Это придавало ему слегка простоватый и нелепый вид, который, однако, совершенно не вязался с его внимательными, умными глазами. Он слегка сутулился, как многие высокие люди, привыкшие наклоняться к собеседнику.

Он сразу перешел к делу:

— Я не могу тебя выпустить.

— Почему нет?

Он попросил Эмилию сесть на кровать, а сам остался стоять, еще больше подчеркивая свое превосходство — теперь ей приходилось смотреть на него снизу вверх.

— Во-первых, потому что ты нездорова.

— Мне оказали хорошую помощь. Мои раны могут зажить и дома.

— Внешние — возможно. Но здесь, в «Амброзии», мы фокусируемся в первую очередь на эмоциональных последствиях, а не только на физических.

— Так это что, психушка?

«Господи. Меня заперли в закрытом учреждении, и никто не знает, что я здесь».

— Нет, это не психиатрическая клиника в обычном понимании.

— А что же тогда?

— Прежде всего, «Амброзия» — это тайна за семью печатями, и так должно оставаться, чтобы мы могли помочь гораздо большему количеству людей.

— Боитесь, что я могу вам навредить? — поспешно спросила Эмилия. Ей казалось, что она давится собственным голосом.

Якоб подошел к столу и налил воды из графина в жестяную кружку.

— Если честно — да. Я думаю, доктор Либерштетт права: в твоей истории что-то нечисто.

— Нечисто то, что меня держат здесь как пленницу.

— Это не тюрьма! — возразил он, протягивая ей кружку.

— Значит, я могу уйти?

— Как только расскажешь нам правду, и мы узнаем, кто ты на самом деле.

Эмилия отвернулась от него, взглянула на люк в потолке и сделала глоток.

«Как долго я смогу придерживаться своей легенды?»

«Сколько времени им понадобится, чтобы опознать БМВ и отследить мой путь назад к «супермаркету»? А оттуда, где я назвала свое настоящее имя, — к нашему дому в Николасзее?»

Эмилия злилась на себя за то, что снова перегнула палку, накричав на Якоба, не придумав заранее правдоподобной истории. За неимением альтернативы она продолжала гнуть линию, которую начала ранее.

— Мне подмешали какие-то капли, чтобы вырубить. Я ничего не помню.

— «Нокаутирующие» капли не стирают память о том, что происходило «до» их приема. — Теперь выражение лица Якоба стало суровым. — Откуда ты о нас знаешь?

Она лишь пожала плечами.

— Может, те люди раскаялись и знали, что здесь мне помогут. Почему вы не верите, что они просто привезли меня сюда?

— Потому что так не бывает.

— Почему? Объясните.

Якоб взглянул на часы.

— Ты утверждаешь, что не лжешь? Что ты действительно понятия не имеешь, как здесь оказалась?

— На данный момент — нет. — Эмилия оставила лазейку, подразумевая, что, возможно, сможет «вспомнить» позже.

— Хорошо.

Якоб придвинул табурет, который казался слишком маленьким для него, но оказался достаточно прочным, чтобы выдержать его вес.

— «Амброзия» — это сообщество единомышленников: врачей, медсестер, санитаров, психологов и курьеров.

— Курьеров?

— Я вернусь к этому через минуту. — Его лекция звучала заученно; должно быть, он уже читал ее множеству людей, которых запирал здесь раньше. — Мы рассматриваем тело и душу как единое целое, хотя поврежденная душа требует значительно более длительного процесса исцеления, чем физические раны. Но пациент считается полностью здоровым только тогда, когда восстанавливается психика.

Эмилия издала глухой смешок.

— Вы действительно думаете, что, заперев меня против воли, вы поможете моему исцелению?

— Дело в том, Бекки, что ты сама не знаешь, чего хочешь. Послушай, сейчас ты ведешь себя как тигр, попавший в капкан. Челюсти ловушки сомкнулись, и зверь не в силах освободить лапу без посторонней помощи. Но если эта помощь приходит в образе человека, тигр скалит зубы и прогоняет его. Животное, не понимая, что ему на самом деле нужно, сопротивляется освобождению.

— Я не животное.

— Разумеется, нет. Но ты так же не знаешь, что тебе действительно нужно, чтобы освободиться от оков насилия, в которые тебя заковали.

От волнения Эмилия почувствовала, как волосы у нее на затылке встали дыбом. Якоб задел за живое, хотя описывал совсем иную безнадежную ситуацию, нежели та, в которой она находилась.

— Если мы отпустим тебя сейчас, Бекки, до окончания лечения, ты вернешься в ту же среду, где наткнешься на тех же людей, которые тебя пытали. И хуже этого порочного круга насилия и унижения будет тот факт, что эти преступники почувствуют свою безнаказанность, увидев твое возвращение. Они усвоят, что могут издеваться над жертвами, не боясь возмездия. В результате будет искалечено еще больше душ, и цикл насилия никогда не остановится.

«Лечение?»

Эмилия коснулась повязки на бедре — под ней теперь нестерпимо чесалось — и спросила:

— О каком лечении идет речь?

Она не могла отделаться от ассоциаций с плохими психологическими триллерами, где пациентов пытают электрошоком или запирают в резервуарах с водой.

Якоб подался вперед, и табурет тревожно скрипнул.

— Ты неправильно меня поняла, Бекки. Речь идет не только о «твоем» лечении.

— А кто еще в этом участвует?

— Твои мучители. Нам нужны их имена, чтобы мы могли найти их и добиться урегулирования между виновными и жертвой.

— И как это выглядит?

— Варьируется от случая к случаю. Иногда нам не нужно применять давление, чтобы заставить преступника одуматься. Иногда жертвы сами принимают в этом участие.

— Мы говорим о принципе «око за око»?

Якоб кивнул.

— Я знаю, это звучит несколько архаично, но поверь мне, это приносит невероятный катарсис — видеть, что твои мучители тоже могут чувствовать страдание, страх и безнадежность. Кроме того, так мы себя финансируем. Мы находим виновных, сталкиваем их лицом к лицу со страданиями, которые они причинили, и заставляем их финансово компенсировать нанесенный ущерб.

Горло Эмилии сжалось так сильно, что она удивилась, как вообще смогла проглотить воду, сделав еще один глоток.

— Вот для чего вам нужны курьеры, да? — спросила она Якоба. — Чтобы притаскивать обидчиков сюда?

«Туда, где над ними свершается месть».

Ее тюремщик встал.

— Вижу, ты уловила принцип.

Эмилия невольно кивнула. Ей захотелось швырнуть кружку через всю комнату.

«Да, к сожалению».

Ни один преступник, знающий об «Амброзии», по доброй воле не привез бы свою жертву даже близко к этому месту. Никто не сдал бы себя в руки правосудия таким образом.

«Боже!» Только сейчас Эмилия осознала полную безнадежность ситуации, в которую сама себя загнала. Либерштетт не отпустит ее до тех пор, пока не будет уверена, что Эмилия не играет с ней в игры и не представляет угрозы для ее организации.

А это значит: никогда.

 

Отправить