Ровно в 18:42 — через три недели, два дня и девять часов после того, как его дочь бесследно исчезла по дороге в школу — в дверь позвонили дважды, и Томас Ягов узнал, что человеческий страх не имеет границ. Судьбе абсолютно наплевать, что вы уже достигли предела.

— Алло? — произнес он в пустоту безлюдного палисадника.

Они жили в Николасзее уже три года — в районе, который был им явно не по карману, пусть и в скромном бунгало, едва вмещавшем семью из трех человек. Серое здание с плоской крышей робко жалось к краю парка Ревизе, теряясь среди элегантных вилл. Состоятельные покупатели давно бы снесли эту хибару, чтобы возвести на ее месте роскошный особняк, более подходящий к окружению. Вначале, когда Томас еще надеялся получить должность директора частной школы в Грюневальде, где он преподавал географию и физику, они лелеяли похожую мечту. Но должность досталась другому, и его доходы с тех пор застыли на месте. Его жена Эмилия работала медсестрой, и их совокупного заработка едва хватало на самое необходимое после оплаты ипотеки и счетов. Их дочь Фелин, которой сейчас было пятнадцать, являлась их главной статьей расходов. То, во что обходились одна только ее одежда, обувь и спортивная экипировка, удваивалось из года в год.

Пока эти расходы не обнулились в одночасье.

«Когда ее похитили», — подумал Томас. Он все еще цеплялся за мысль, что рано или поздно ему позвонят с требованием выкупа, хотя и понимал, насколько это маловероятно. У Яговов нечего было брать — ни наследства, ни сбережений — о чем красноречиво свидетельствовал даже беглый взгляд на их жилище снаружи.

«Об истинном богатстве людей можно судить по их саду», — любила говорить его мать, и если она была права, то Яговы действительно были нищими. В отличие от соседей, они не могли позволить себе ландшафтных дизайнеров, чтобы превратить участок в произведение искусства и поддерживать его в таком виде. И если живые изгороди у Хейсснеров напротив выглядели так, словно их напечатали на 3D-принтере, то газон и дорожка Яговов были усыпаны осенней листвой вплоть до самой входной двери, которую Томас только что открыл.

Из-за листьев Томас едва не пропустил кирпич на коврике, заметив его лишь тогда, когда шагнул под моросящий дождь — типичная для октября в Берлине «погода для самоубийств» — и ударился пальцем ноги о красное препятствие размером с книгу.

Удивленный, Томас наклонился и увидел прикрепленную к кирпичу записку. Скотч плохо держался на пористой поверхности; следующий порыв ветра унес бы листок прочь, и Томас, возможно, никогда бы не узнал его содержания. Почерк подсказывал, что писала девочка, торопливо и небрежно:

«Я вернулась, папа».

 

Отправить