Хотя бунгало, вероятно, было самым низким зданием во всем поселке, заметить его можно было издалека.

Улица, на которой мы оказались, представляла собой тупик, вымощенный булыжником, и располагалась настолько на отшибе, что на одном из фонарей все еще висел предвыборный плакат. Какой-то агитатор забыл снять со столба глупо ухмыляющегося обладателя докторской степени в галстуке, и поэтому с сентября каждого, кто сворачивал сюда, встречали бессмысленные слова: «Наше будущее — в силе».

Я задался вопросом, существует ли закон, заставляющий даже самых неизвестных и уродливых политиков лепить свои фото на картон. И есть ли на нашей планете хоть один человек, которого предвыборный плакат побудил бы отдать свой голос. Может быть, когда все это закончится, мне стоит запустить в газете опрос на эту тему. Если я тогда еще буду на это способен.

Мы оставили машину на углу, чтобы не парковаться прямо перед адресом, который дал мне Фрэнк. С каждым шагом, приближавшим нас к бунгало, во мне крепла уверенность, что мы зря тратим время.

— Не думаю, что ты описывала этот дом, — сказал я Алине, которая ждала, пока Том-Том пометит придорожное дерево.

— Почему?

— Слишком броский! — Я прищурился, наблюдая, как мое дыхание превращается в пар прямо перед лицом.

Хотя броское поведение часто бывает лучшей маскировкой. Совсем недавно в Лихтенраде средь бела дня вынесли все из одной половины таунхауса. Воры просто подъехали на грузовике для переездов. Никто не подумает об ограблении, видя грузчика с плазменным телевизором под мышкой.

И никто не подумает о вырезанном глазе, стоя перед Санта-Клаусом.

Алина скомандовала Том-Тому «сидеть» и, дрожа, переступила с ноги на ногу.

— Опиши мне, что ты видишь, — попросила она.

Описать? Я обвел взглядом окрестности. Как объяснить это слепой? В любом случае, мне пришлось решительно пересмотреть свой предрассудок о том, что в Вестенде Рождество празднуют сдержанно.

Одноэтажное строение выглядело так, словно принадлежало десятилетнему сироте миллионеров, который спустил наследство в специализированном магазине рождественского декора. Галогеново-синяя гирлянда венком тянулась по краю крыши и обрамляла водосточные трубы, по которым в направлении дымохода карабкался Санта-Клаус в натуральную величину с санями за спиной. По крайней мере, Санта был в белом — оригинальном наряде той эпохи, до того как рекламный гений из Coca-Cola придумал перекрасить его в красный. Впрочем, это было единственным сдержанным элементом декора. Весь палисадник был заставлен фигурами оленей, светящимися снеговиками и тремя волхвами. Не хватало только Иисуса и яслей, хотя я не был уверен, не погребены ли они под поленницей дров у двойного гаража, ворота которого, как и ставни, и садовая калитка, были забрызганы искусственным снегом.

А еще там было…

…баскетбольное кольцо!

Оно находилось именно там, где описала Алина: сбоку от гаража, а не перед ним.

— Скажем так, осторожно, — произнес я. — Кто бы здесь ни жил, он наверняка премиум-клиент у своего поставщика электроэнергии.

Казалось, Алина сохранила свои немногочисленные визуальные воспоминания лучше, чем зрячие дети. Возможно, дело было в том, что с трехлетнего возраста у нее не появлялось новых впечатлений, которые могли бы переписать старые образы. В любом случае, она хорошо помнила Рождество в Калифорнии, так что мне не составило труда дать ей примерное представление о том световом безумии, которое предстало передо мной и от долгого созерцания которого начиналась мигрень. Неспроста все соседи последовали примеру хозяина бунгало и опустили жалюзи на первых этажах.

— Ты упоминала кольцо и колу, но ничего не говорила про оленей и Санта-Клаусов!

Алина пожала плечами.

— Такого я не помню!

Я сделал шаг к кольцу, чей зеленый обод отражал буйство предрождественской иллюминации. Оно выглядело странно неиспользованным, словно его повесили только вчера.

— И что теперь? — услышал я голос Алины за спиной. Мелкие снежинки падали на ее парик из натуральных волос и оставались там сверкать.

Я попросил ее подождать на подъездной дорожке и попытался открыть калитку, ведущую на узкую тропинку между гаражом и домом, в сад к парадному входу. Как и ожидалось, калитка была заперта. Обычно я бы позвонил, но здесь отсутствовали и табличка с именем, и звонок, так что я просунул руку сквозь белые прутья решетки и повернул внутреннюю ручку, пока замок не щелкнул. Я обернулся к Алине, заверил ее, что сейчас вернусь, и направился за дом.

Парадный вход был массивным: дверь с толстым деревянным полотном, судя по всему, укрепленная изнутри еще более мощной стальной балкой. Как это принято в здешних краях, с выступа стены косо вниз смотрела камера наблюдения, словно хищная птица, готовая наброситься на добычу, стоит только дерзнуть наступить на коврик.

Примерно на уровне груди на двери была установлена продолговатая световая панель. Она выглядела точь-в-точь как те, что можно увидеть в витринах лотерейных киосков или дешевых залов игровых автоматов. Только красные электронные буквы, бегущие справа налево по светодиодной ленте, рекламировали не джекпот, а складывались перед моими напряженными глазами в слова известной рождественской песни.

«Oh, jingle bells, jingle bells»

«Jingle all the way»

Я приблизился к мигающей двери и тщетно поискал звонок. На задней стороне бунгало все внешние жалюзи тоже были опущены.

«Oh, what fun it is to ride»

«In a one horse open sleigh»

Я подошел вплотную и совершил ошибку, посмотрев прямо на бегущую строку. Светящиеся буквы казались раскаленным клеймом, которое пыталось впечататься в мои сверхчувствительные глаза.

«Dashing through the snow»

«In a one horse open sleigh»

«O’er the graves we go»

«Laughing all the way»

Я быстро отвернулся от табло и схватился за тяжелый бронзовый дверной молоток, позволив ему ударить о дерево. Раздался короткий глухой стук; я не был уверен, что его вообще слышно внутри, поэтому еще дважды ударил кулаком в дверь и стал ждать. Ничего.

Ни шороха, ни шарканья, ни единого человеческого звука, который позволил бы предположить, что кто-то потрудится мне открыть. «Может, хозяева спят», — подумал я, и так убежденный, что стою перед не тем домом, если «тот самый» вообще существовал.

«Jingle bells, jingle bells, jingle all the way» — начал я напевать про себя. Невероятно, как эта безобидная мелодия всего лишь из-за короткой строчки на табло мгновенно въелась в мой мозг. «Dashing through the snow in a one horse open sleigh. O’er the…»

Я запнулся. Звон бубенцов в моей голове резко оборвался. Что, черт возьми, я только что собирался напеть? «Over the graves we go?» По могилам мы мчимся?

Я спросил себя, с какого перепугу мне в голову пришел этот жуткий текст, и снова посмотрел на бегущую строку. Смотрел до тех пор, пока соответствующая строчка не появилась вновь:

«Dashing through the snow»

«In a one horse open sleigh»

«O’er the graves we go»

Все нормально. Хм.

На мгновение я мог бы поклясться, что прочитал измененный текст на панели, но теперь никаких признаков этого не было. Мои уставшие, слезящиеся глаза, должно быть, сыграли со мной злую шутку. Неудивительно, если учесть, что я почти не спал последние дни, а в часы бодрствования охотился на маньяка, сам будучи в бегах.

«Laughing all the way»

«Bells on bob tails ring»

Я уже собирался снова подпевать, раздумывая, постучать ли еще раз, как вдруг текст перед моими глазами изменился. На этот раз сомнений не было.

«Der Schlüssel liegt im Trog, benutz ihn, du bist tot…»

(Ключ лежит в лотке, используй его — ты труп…)

Я вскрикнул, пошатнулся назад и заорал еще громче, когда налетел на фигуру, поджидавшую меня в темноте за спиной.

 

Отправить