«До истечения ультиматума осталось 9 часов 11 минут»

Александр Цорбах (Я)

 

— Это неправильно, — беззвучно произнесла Алина. Она часто дышала, глаза беспокойно подрагивали под закрытыми веками. — Мы не должны этого делать.

— Не волнуйся, — сказал я, надеясь, что она не расслышит отчаяния в моем голосе. — Это не займет много времени.

Я попытался ввести ее в комнату, но она сопротивлялась, отталкивая мою руку.

«Я понимаю тебя», подумал я, радуясь, что Алина не может видеть моих заплаканных глаз. «Я тоже не хочу туда возвращаться. Но теперь это не просто работа. Теперь это личное».

Оглушенный правдой о том, что Чарли мертва, я поначалу даже не пытался защищаться от ее мужа. Я не знал, как оружие внезапно оказалось у него в руке, и, честно говоря, хотел думать об этом так же мало, как и о том, почему он в итоге не выстрелил. Не нужно быть психологом, чтобы догадаться, что намерен сделать с заряженным пистолетом человек, раздавленный судьбой, в свой самый темный, самый одинокий час. Если Траунштейн хотел направить ствол на себя, то алкоголь лишил его сил даже для этого. Тем более ему не хватило сил застрелить меня, и в ту долю секунды, когда мы оба стояли друг напротив друга, парализованные шоком узнавания, оружие выскользнуло из его руки и упало на пол; на толстый ковер у дивана, где оно лежит до сих пор.

— Что нам здесь нужно? — спросила Алина.

— Ответы.

Казалось, моя судьба связана с судьбой «Коллекционера глаз» невидимой петлей, которая с каждой минутой затягивалась все туже. И хотя скорбь по Чарли, чье настоящее имя я узнал столь жестоким образом, была почти невыносимой, я не мог просто уйти. Мне нужна была уверенность, поэтому я пошел к машине и уговорил Алину сопровождать меня на виллу Траунштейна.

— Здесь воняет табаком, алкоголем и потом, — неуверенно произнесла она. Одной рукой она держалась за дверную ручку гостиной, а другой сжимала мое предплечье ровно в том месте, куда я наклеил никотиновый пластырь. — И здесь есть что-то еще, верно?

О да. Здесь есть кое-что еще.

Я мягко отцепил руку Алины от ручки и ввел ее в солидную гостиную, которая по-прежнему освещалась лишь светом проектора. Фильм я остановил, чтобы больше не видеть невыносимые кадры. Кадры, напоминавшие мне, что я снова потерял важного человека в своей жизни. И на этот раз — безвозвратно.

Я откашлялся. Траунштейн поднял голову и начал тихо скулить.

— Кто это? — спросила Алина и застыла на месте. Когда стоны Траунштейна стали громче, она сжала мою руку еще крепче. — Что, черт возьми, с ним происходит?

— Он в порядке, — сказал я.

— А почему он молчит?

— Потому что у него кляп во рту.

Точнее говоря, нагрудный платок от его пиджака. Я высвободил руку из хватки Алины и подошел к офисному креслу в центре комнаты, к которому привязал Траунштейна удлинителем — безусловно, не самое мудрое решение в моей и без того исковерканной жизни. Но как только Стоя пронюхает, что у меня была интрижка с одной из жертв (в платоническую природу, которой, учитывая наше место встречи, все равно никто не поверит), связанный вдовец станет моей наименьшей проблемой.

Траунштейн хрюкнул, когда я развернул кресло так, чтобы он оказался лицом к Алине.

— Вы кого-то связали? Вы что, совсем свихнулись? — спросила Алина у меня за спиной.

«Нет. Доктор Рот говорит, что я совершенно нормален».

— Только для того, чтобы Траунштейн не переполошил криком всю округу, пока я ходил за вами.

Я опустился на колени прямо перед ним и все равно оставался на голову выше. Пот ручьями стекал по его лбу, но взгляд был значительно яснее, чем несколько минут назад.

— Траунштейн? — услышал я голос Алины позади себя. — Боже великий. Вы пытаете отца похищенных детей? Немедленно выведите меня отсюда, я не хочу иметь с этим ничего общего.

— Кто говорит о пытках? — Теперь я обращался прямо к Траунштейну. — Послушайте. Мы заключим сделку. Я вынимаю кляп, но взамен вы сидите тихо, идет? Я не хочу от вас ничего слышать, кроме ответов на пару вопросов, которые я вам сейчас задам. Ясно?

Траунштейн кивнул, и я вытащил платок у него изо рта. Он сдавленно закашлялся, и прошло некоторое время, прежде чем он успокоился.

— Ну вот и отлично, — я начал собираться с мыслями, чтобы шаг за шагом выяснить, действительно ли последний телефонный разговор происходил так, как описала мне Алина на плавучем доме.

— Вчера, незадолго до того, как вернуться домой, вы звонили своей жене?

— Она… — Он захрипел и попытался снова. — Это была она.

Он тяжело дышал. Язык, казалось, повиновался ему лишь с огромным трудом.

— Хорошо, она вам позвонила.

«Пока это совпадает с рассказом Алины».

— Что она сказала?

«Что сказала вам перед смертью женщина, в которую я чуть было не влюбился?»

— Она… — он сглотнул, — …билась в истерике. Почти ничего не понял.

— Она говорила что-нибудь про игру в прятки?

— Чего? — В его взгляде читалось полное непонимание. Он пытался дать мне ответ, но ему пришлось трижды начинать, прежде чем он выдавил нечто, хотя бы отдаленно напоминающее связное предложение. — Нет, ничего, только выла, потому что дети пропали.

— А вы? — спросила Алина из глубины комнаты.

Я удивился, что она вмешалась в разговор, и подумал, не заметила ли она чего-то особенного в голосе этого человека.

— Да, что вы ответили ей на это? — повторил я ее вопрос.

Голова Траунштейна упала на грудь, он грозил вот-вот отключиться, но прежде чем я успел приподнять его подбородок, его голова с неожиданной силой метнулась вперед.

— Сказал, чтоб успокоилась, шлюха. Не первый раз выродки сбегают.

Я глубоко вздохнул, положил руки ему на плечи и посмотрел разъяренному, уязвленному мужчине прямо в мутные глаза. С одной стороны, мне безумно хотелось бить Траунштейна по лицу за каждое оскорбление, брошенное в адрес Чарли. С другой стороны, я отчасти даже мог его понять. Для краха отношений всегда нужны двое, и в чем бы ни заключалась его ошибка, он заплатил за нее воистину страшную цену.

— Вы не приказывали ей ни в коем случае не спускаться в подвал?

«О Боже. Как я мог быть так слеп? Слишком поздно. Ни в коем случае не ходи в подвал».

Выпалив этот вопрос, я следил, изменится ли выражение лица Траунштейна и как именно. В своей первой жизни я провел сотни допросов, а во второй — столько же интервью, поэтому считал, что могу истолковать практически любую человеческую эмоцию в ходе разговора. Но у Томаса Траунштейна я не обнаружил ни малейшего признака замешательства или удивления тем, откуда у меня могла быть эта информация. Он реагировал так же, как и до сих пор — растерянно и агрессивно.

— Подвал? Какой еще на хрен подвал?

Неосознанно он попал этим вопросом в самую точку. Все предыдущие жертвы были убиты в съемных квартирах на верхних этажах. Места преступлений, где предостережение женщине не спускаться в подвал едва ли имело смысл. Если в видении Алины было зерно истины, то оно могло относиться только к убийству Чарли.

— Я не говорил ни про какой сраный подвал. — Траунштейн захрипел, видимо, поперхнулся, потому что хрип перешел в приступ кашля, сотрясавший все его тело.

«Ладно. Так мы никуда не придем. Время для плана Б».

Я повернулся к Алине.

— Вы должны оказать мне услугу, — прошептал я так тихо, чтобы Траунштейн не мог услышать. Я стоял вплотную к ней и снова почувствовал ее приятный парфюм. Волоски на затылке Алины встали дыбом, когда мое теплое дыхание коснулось ее уха. Я заметил край татуировки на шее, мелькнувший из-под сбившегося ворота свитера.

Словно почувствовав мой взгляд, она поправила воротник, прежде чем я успел расшифровать значение витиеватых иероглифов. Мне показалось, это было слово «Hate», Ненависть.

— Какую услугу? — спросила она.

Я взял ее руки в свои и медленно повел вокруг стула, пока она не оказалась прямо за спиной Траунштейна.

— Вы сказали, что начали с его плеч.

— Что это значит? — спросил Траунштейн, резко запрокинув голову, чтобы увидеть, что происходит позади него.

— Да, — подтвердила Алина. — Но…

— Блядь, да с кем вы там все время разговариваете? — спросил Траунштейн, дергая путы. Очевидно, до этого момента он вообще не замечал присутствия Алины.

— Тогда сделайте это снова, — сказал я ей.

«Докажите мне, что говорите правду. Загляните еще раз в прошлое «Коллекционер глаз».

Я положил ее ладони на плечи Траунштейна.

— Коснитесь его. И скажите мне, что вы видите.

 

Отправить