Sebastian Fitzek

Die Therapie

 

Себастьян Фитцек

Терапия

(2006)

Пролог

 

Когда прошло полчаса, он понял, что больше не увидит свою дочь. Она открыла дверь, обернулась и вошла в кабинет к тому пожилому человеку. Больше его маленькая Жозефина оттуда не выйдет — он был в этом абсолютно уверен. Никогда больше он не будет укладывать ее спать и не увидит ее счастливую улыбку. Никогда больше не зайдет в ее комнату выключить пестрый ночник, когда она уснет. И никогда больше не проснется среди ночи от ее ужасных криков.

Это знание вдруг обрушилось на него со всей беспощадностью. Когда он встал, тело не слушалось. Он не удивился бы, если бы его ноги подкосились, он упал и остался лежать в приемной на потертом паркете между дородной женщиной с псориазом и столиком с давнишними номерами журналов. Но он не потерял сознание, ему не было дано такой милости.

 

«Очередность приема зависит от тяжести случая, а не от времени прихода пациента».

 

Вывеска на белой обитой кожей двери в кабинет аллерголога. Буквы поплыли у него перед глазами.

Доктор Грольке был другом семьи и двадцать вторым по счету врачом — Виктор Ларенц вел список. Его предшественники ничего не нашли. Совсем ничего. Первым был врач «скорой помощи», который появился вскоре после Рождества на их вилле в Шваненвердере ровно одиннадцать месяцев тому назад. Вначале они думали, что всему виной праздничное фондю. Ночью Жозефину рвало, потом начался понос. Его жена Изабель вызвала частную «скорую помощь», и Виктор принес дочь в батистовой ночной рубашке вниз, в гостиную. Стоит ему об этом вспомнить — и он будто чувствует ее тоненькие руки: одной она обнимала его за шею, другой крепко прижимала к себе любимую игрушку, синего котенка по кличке Непомук. Врач под строгими взглядами родственников прослушал у худенькой Жозефины легкие, сделал инъекцию раствора электролитов и прописал гомеопатическое лекарство.

— Это небольшая желудочно-кишечная инфекция. Сейчас очень много таких случаев. Не надо волноваться! Все будет хорошо, — сказал врач напоследок.

Все будет хорошо? Он солгал.

Виктор стоял перед кабинетом доктора Грольке. Но когда захотел открыть тяжелую дверь, то обнаружил, что не может даже повернуть ручку. Неужели он так ослабел от волнения? Нет, дверь была заперта. Кто-то закрыл ее изнутри на замок.

Что здесь происходит?

Он резко обернулся, но почему-то не смог охватить взглядом окружающее — все рассыпалось на разрозненные картинки, как будто в его мозг с задержкой поступали прерывистые сигналы: фотографии ирландских пейзажей на стене, пыльное пластиковое деревце у окна, сидящая женщина, у которой псориаз. Ларенц последний раз дернул дверь и поплелся обратно. Вестибюль был по-прежнему безнадежно переполнен. Можно подумать, Грольке — единственный врач в Берлине.

Виктор медленно подошел к стойке регистратуры. Там ожидал рецепта какой-то мучимый угрями подросток, но Ларенц бесцеремонно оттолкнул его и заговорил с медсестрой. Он знал Марию по прошлым визитам. Правда, когда они с Жози пришли сюда полчаса тому назад, ее не было на месте. Видимо, сейчас она заменяла коллегу, который пошел обедать. Виктор обрадовался. Марии было немного за двадцать, и комплекцией она походила на вратаря женской футбольной команды. Но у нее была маленькая дочь. Значит, она поможет.

— Мне необходимо срочно к ней войти. — Его голос прозвучал неожиданно громко.

— О, добрый день, доктор Ларенц, очень приятно снова видеть вас. — Мария сразу узнала психиатра. Он давно у них не появлялся, но его узнаваемое лицо часто мелькало по телевизору и в газетах. Его охотно приглашали в ток-шоу не только за импозантную внешность, но и за непринужденную манеру доступно объяснять непростые душевные проблемы. Однако сегодня он вел себя загадочно.

— Я должен срочно увидеть дочь!

Оставшийся без рецепта юноша инстинктивно почувствовал, что с человеком не все в порядке, и отошел на пару шагов. Мария тоже была в недоумении, но сохраняла натренированную улыбку.

— Простите, но я, к сожалению, не понимаю, о чем вы говорите, доктор Ларенц. — Она нервно дотронулась до левой брови. Обычно там был пирсинг — серебряная палочка, которую она теребила, когда волновалась. Но ее начальник, доктор Грольке, был человеком консервативным и просил ее на работе серьгу вынимать. — Разве Жозефина должна была сегодня прийти на прием?

Ларенц раскрыл рот, готовясь выпалить ответ, но вдруг осекся. Разумеется, должна была. Изабель договорилась по телефону. Он привез Жози. Как всегда.

— А кто такой аллерголог, папа? — спросила девочка в машине. — Тот, кто делает погоду?

— Нет, малышка. Погоду предсказывает метеоролог. — Он смотрел на нее в зеркало заднего вида, жалея, что не может прямо сейчас погладить ее светлые волосы. Она казалась такой хрупкой! Ангел, нарисованный на японской шелковой бумаге. — Аллерголог занимается людьми, которым нельзя вступать в контакт с определенными веществами, иначе они заболеют.

— Такими людьми, как я?

— Наверное, — ответил он, а сам подумал: «Надеюсь».

Это был бы хоть какой-то диагноз, хоть какая-то ясность. Необъяснимые симптомы ее болезни подчинили себе всю их жизнь. Жози уже полгода не ходила в школу. Судороги у нее начинались так непредсказуемо, что ее нельзя было отдавать ни в какое учебное заведение. Изабель работала теперь полдня, занимаясь домашним обучением дочери. А Виктор совсем закрыл врачебную практику на Фридрихштрассе, чтобы все время посвятить дочке. Точнее, ее докторам. Однако марафонский бег по врачам не принес никаких результатов, все специалисты были в полной растерянности. Они не могли найти никакого объяснения для ее периодических судорог с температурой, частых инфекционных заболеваний и носовых кровотечений по ночам. Иногда симптомы становились слабее, порой почти пропадали, тогда в семье поселялась надежда. Но вскоре все начиналось заново, причем в более сильных проявлениях. До сих пор все терапевты, гематологи, неврологи могли лишь сказать, что у Жози нет ни рака, ни СПИДа, ни гепатита, ни прочих им известных заболеваний. Ей даже делали анализ на малярию. Результат оказался отрицательным.

— Доктор Ларенц?

Слова Марии мгновенно вернули его к действительности, и он понял, что все это время смотрел на медсестру с открытым ртом.

— Что вы здесь вытворяете? — Голос вернулся к нему, становясь с каждым словом все громче.

— О чем вы, доктор Ларенц?

— О Жозефине! Что вы с ней сделали? — закричал Ларенц.

Разговоры вокруг моментально стихли. Мария выглядела совершенно растерянной. Работа у доктора Грольке приучила ее, конечно, к экстренным ситуациям. Это все-таки не частная клиника, да и улица Уландштрассе давно не относилась к престижным районам Берлина. То и дело у них появлялись наркоманы и проститутки с соседней Литценбургерштрассе. И медсестры не удивлялись, когда исхудалый «торчок» на реабилитации вопил, что ему не экземы лечить надо, а хоть как-то успокоить его жуткие боли. Но сегодняшний случай — дело иное. Виктор Ларенц был одет не в грязный спортивный костюм, дырявую футболку и поношенные кроссовки. И лицо его не облепляли расцарапанные гнойные прыщи. Наоборот, он был воплощением элегантности: стройная фигура, хорошая осанка, широкие плечи, высокий лоб, красивый подбородок. Он родился и вырос в Берлине, но его часто принимали за ганзейца. Для классического портрета ему не хватало седых висков и прямого носа. Великосветский облик не портили ни вьющиеся каштановые, с недавней поры чуть длинноватые волосы, ни перебитый нос — болезненное напоминание о несчастном случае на яхте. Ларенцу было сорок три года. По внешнему виду трудно было определить его возраст, но сразу становилось понятно: у этого человека льняные платки с вышитыми инициалами и никогда нет мелочи. А примечательная бледность его лица — явно результат долгих часов сверхурочной работы. Поэтому Мария и смутилась. Кто мог ожидать, что известный психиатр в костюме за две тысячи двести евро устроит истерику в людном месте и начнет орать что-то непонятное срывающимся голосом, размахивая руками.

— Виктор?

Ларенц повернулся на звук низкого голоса. Услышав шум, Грольке вышел из кабинета. Это был сухопарый пожилой врач с волосами песочного цвета и глубоко посаженными глазами. На лице его читалось серьезное беспокойство.

— Что случилось?

— Где моя Жози? — прорычал в ответ Виктор, и Грольке непроизвольно отшатнулся от приятеля. Он знал эту семью лет десять, но ни разу не видел психиатра в таком состоянии.

— Давай лучше зайдем ко мне в кабинет и…

Но Ларенц его не слушал, а всматривался во что-то позади Грольке. Заметив, что дверь в кабинет приоткрыта, он рванулся туда, с размаху ударил по двери ногой, и она со звоном стукнула по тележке с лекарствами и медицинскими инструментами. На кушетке лежала женщина с псориазом. Она была обнажена по пояс, но от испуга даже не прикрыла грудь.

— Виктор, что на тебя нашло? — кричал ему в спину Грольке, но Ларенц, уже захлопнув дверь, устремился обратно.

— Жози?!

Он метался по коридору, распахивая все двери.

— Где ты, Жози? — в панике вопил он.

— Виктор, умоляю тебя!

Пожилой аллерголог еле поспевал следом, но Виктор не обращал на него ни малейшего внимания. Страх затмил все.

— А здесь что? — крикнул он, когда последняя дверь не поддалась.

— Только порошки и тряпки. Это кладовка.

— Открой! — Виктор, как сумасшедший, дергал дверную ручку.

— Послушай же, наконец…

— Открой!

С неожиданной силой Грольке схватил Ларенца за плечи:

— Успокойся, Виктор! И послушай меня. За этой дверью не может быть твоей дочери. Уборщица ушла с ключами сегодня утром и появится лишь завтра.

Ларенц тяжело дышал. Он слышал слова, но не понимал их смысла.

— Давай поговорим спокойно. — Грольке ослабил хватку. — Когда ты последний раз видел дочь?

— Полчаса назад, в твоей приемной. — Виктор слышал свой голос словно откуда-то издалека. — Когда она входила к тебе в кабинет.

Аллерголог озабоченно покачал головой и повернулся к Марии.

— Я не видела Жозефину, — ответила она на немой вопрос. — Она и не должна была сегодня приходить.

«Чушь какая-то!» — мысленно прокричал Ларенц, схватившись за виски.

— Изабель договорилась о приеме по телефону. Разумеется, Мария нас не видела. В регистратуре сидел кто-то другой. Какой-то мужчина. Он сказал, чтобы мы подождали в приемной. Жози очень ослабла. Я вышел за водой. А когда вернулся, она…

— В регистратуре могла быть только Мария, — прервал его Грольке. — И вообще у меня работают только женщины.

Виктор опешил. Он уставился на аллерголога, пытаясь осознать услышанное.

— Я сегодня Жозефину не видел. Она не заходила в мой кабинет.

Слова Грольке доносились до Виктора сквозь резкий противный звук, который, возникнув где-то вдалеке, нарастал и приближался.

— Что вам от меня нужно? — в отчаянии закричал он. — Я точно знаю, что моя дочь вошла в кабинет. Ее же позвали. Я был рядом и слышал, как тот мужчина в регистратуре назвал ее фамилию. Она решила сегодня пойти одна на прием. И специально просила меня об этом. Ей недавно исполнилось двенадцать лет, знаете? Она теперь закрывает за собой дверь в ванную на щеколду. Я вернулся в приемную, ее уже не было, я решил, что она зашла в кабинет.

Виктор вдруг понял, что не произнес ни слова. Хотя мозг его по-прежнему работал, но сам он, похоже, был не в силах выражать свои мысли. Беспомощно оглянувшись, он вдруг увидел все вокруг себя словно в замедленной съемке. Раздражающий звук все нарастал, почти заглушая все шумы. Разные люди что-то говорили ему: доктор Грольке, Мария, пациенты.

— Я уже год не видел Жози. — Это были последние слова Грольке, которые Виктор услышал. И внезапно ему все стало ясно. На какой-то короткий момент он осознал, что произошло. Страшная правда промелькнула в его голове стремительно, как увиденный сон в момент пробуждения. И моментально вновь покинула его. Но на какую-то долю секунды ему все открылось. Болезнь Жозефины. Причина ее мучений в последние месяцы. Он отчетливо увидел, что с ней случилось. У него закружилась голова, когда он понял, что теперь пришла его очередь. Теперь они ищут его. И найдут. Рано или поздно. Он это знал. Но вскоре страшное познание исчезло. Безвозвратно, как капля воды в песке.

Обеими руками Виктор ударил себя по вискам. Пронизывающий, мучительный, невыносимый звук раздавался теперь совсем рядом. Словно какая-то тварь скулила от мук и боли. Звук был уже почти нечеловеческий. И он стих лишь тогда, когда Виктор наконец закрыл рот.

 

Глава 1

 

Наши дни, несколько лет спустя

Виктор Ларенц никогда не думал, что привычная ему перспектива вдруг изменится. Строгая одноместная палата в клинике психосоматических расстройств в берлинском районе Веддинг предназначалась ранее для самых сложных пациентов Виктора. А сегодня он сам лежал на гидравлической больничной кровати, и его руки и ноги были зафиксированы серыми полуэластичными бинтами. Его пока никто не навещал: ни друзья, ни бывшие коллеги, ни родственники. Единственным развлечением, кроме разглядывания пожелтевших обоев, засаленных коричневых занавесок да водяных пятен на потолке, были два ежедневных визита Мартина Рота, молодого заведующего отделением. В клинику не поступало пока запросов на посещение Виктора. Даже от Изабель. Это рассказал доктор Рот, и Виктор не винил жену. После всего, что случилось.

— Когда мне отменили лекарства?

Рот в этот момент проверял капельницу с раствором электролитов, висящую в изголовье на металлической стойке-рогатке.

— Примерно три недели тому назад, доктор Ларенц.

Виктор был благодарен Роту за то, что он по-прежнему называет его доктором. Вообще Рот всегда вел себя чрезвычайно уважительно.

— А давно я реагирую на речь?

— Уже девять дней.

— Ясно. — Он немного помолчал. — А когда меня выпустят?

Виктор увидел, что Рот улыбнулся его словам. Они оба прекрасно знали, что его никогда не выпустят. По крайней мере, уж точно не разрешат покинуть заведение с необходимым уровнем безопасности. Виктор посмотрел на свои путы и пошевелил руками. Видимо, сотрудники больницы учатся на ошибках. Пояс и шнурки у него отобрали еще по прибытии. В ванной нет зеркала. Поэтому, когда дважды в день его под присмотром водят умываться, он даже не может понять, как он выглядит. Его вид так же жалок, как его самочувствие? Раньше-то ему делали комплименты. Густые волосы, широкие плечи, натренированное тело — для своего возраста он выглядел превосходно. Сейчас от этого мало что осталось.

— Скажите честно, доктор Рот, что вы чувствуете, глядя на меня, лежащего на этой койке?

Врач потянулся к папке, висящей в изножье кровати, избегая встретиться взглядом с пациентом. Было видно, что он обдумывает ответ. Жалость? Тревогу?

— Страх, — честно ответил он.

— Боитесь, что с вами может произойти нечто подобное?

— По-вашему, это эгоизм?

— Нет-нет. Мне нравится ваша искренность. Такой страх понятен. У нас ведь много общего.

Рот кивнул.

Насколько сильно разнились их теперешние ситуации, настолько похожи были их биографии. Оба были единственными и любимыми детьми, росли в привилегированных кварталах Берлина. Ларенц — в семье потомственных юристов в живописном районе Ваннзее, а родители Рота были хирургами в Вестэнде. Оба изучали медицину в берлинском Свободном университете и выбрали специализацией психиатрию. Оба унаследовали родительские виллы и солидные состояния, владея которыми можно было бы и не работать. То ли случай, то ли судьба свели их теперь в этой палате.

— Ну хорошо, — продолжил Виктор. — Вы тоже видите, что мы похожи. Как бы вы стали вести себя на моем месте?

Рот закончил свои обычные записи в папке и впервые посмотрел Виктору в глаза.

— Если бы я узнал, кто сделал такое с моей дочерью?

— Да.

— Честно сказать, я не знаю, выжил бы я вообще после того, что пришлось испытать вам.

Виктор нервно хмыкнул:

— Да я и не выжил. Я умер. Причем самой чудовищной смертью, какую вы только можете себе представить.

— Давайте же наконец расскажите мне обо всем. — Рот сел на край кровати Ларенца.

— О чем? — спросил Виктор, хотя, разумеется, знал ответ. Врач просил его уже не первый раз.

— Все. Всю историю. Как вы узнали, что случилось с вашей дочерью, чем она заболела. Расскажите все, что произошло. И с самого начала.

— Но я уже почти все рассказал.

— Да. Но мне интересны подробности. Я хочу вновь все от вас услышать. И особенно что привело к такой развязке. К катастрофе.

Виктор тяжело вздохнул и посмотрел на потолок в разводах.

— Знаете, все эти годы после исчезновения Жози я считал, что нет ничего страшнее неопределенности. Четыре долгих года ни единого следа, ни единого намека. Порой я мечтал, чтобы наконец нашли ее труп. Я действительно думал, что нет ничего ужаснее постоянных сомнений, колебаний между знанием и догадкой. Но я ошибался. Знаете, что самое страшное?

Рот вопросительно посмотрел на него.

— Правда, — прошептал Виктор. — Правда! Однажды я столкнулся с ней в приемной доктора Грольке. Вскоре после исчезновения Жози. Я не решился ее признать, так жутко она выглядела. А потом новая встреча. И на этот раз я не мог ее оттолкнуть, она меня преследовала, в буквальном смысле. Правда стояла передо мной и кричала во все горло.

— Что вы имеете в виду?

— Именно то, что говорю. Я оказался лицом к лицу с человеком, кто был в ответе за все несчастья, и я не смог этого вынести. Ну, вы и сами прекрасно знаете, чем я занимался на острове. И куда это меня привело.

— На острове, — подхватил врач. — Он называется Паркум, да? Как вы там оказались?

— Вы, как психиатр, понимаете, что это неправильный вопрос, — улыбнулся Виктор. — Но ладно, попробую ответить. Спустя несколько лет после исчезновения Жози журнал «Бунте» попросил у меня новое эксклюзивное интервью. Поначалу я хотел отказаться. Изабель тоже была против. Но потом решил, что вопросы, которые они прислали мне по факсу и почте, помогут мне привести в порядок собственные мысли и успокоиться. Понимаете?

— И вы поехали туда, чтобы поработать над интервью.

— Да.

— Один?

— Жена и не могла, и не хотела со мной ехать. У нее была какая-то важная встреча в Нью-Йорке. По правде говоря, я был рад, что остался один. Я надеялся, что на Паркуме возникнет необходимая дистанция.

— Чтобы в конце концов попрощаться с дочерью.

Виктор кивнул, хотя Рот не спрашивал, а говорил утвердительно.

— Примерно так. Я взял собаку, доехал до Северного моря и перебрался с острова Сильт на Паркум. Я и не представлял себе, к чему приведет эта поездка.

— Теперь рассказывайте подробнее. Что именно произошло на Паркуме? Когда вы впервые заметили, что все взаимосвязано?

Непонятная болезнь Жозефины. Ее исчезновение. Интервью.

— Хорошо.

Виктор покрутил головой, так что хрустнули шейные позвонки. Со связанными руками и ногами это была единственная доступная ему разминка. Он со вздохом закрыл глаза. Как обычно, ему понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы вернуться в мыслях назад. На Паркум. В домик с камышовой крышей на берегу. Туда, где он надеялся начать новую жизнь после четырех трагических лет. И где он все потерял.

 

Глава 2

 

Паркум, пять дней до истины

 

Журнал «Бунте»: «Как вы чувствовали себя непосредственно после трагедии?»

Ларенц: Я был мертв. Хотя я дышал, пил, порой даже ел. А иногда и спал пару часов в день. Но меня не было. Я умер в тот день, когда пропала Жозефина.

 

Дописав абзац, Виктор уставился на мигающий курсор. Вот уже семь дней, как он на острове. Уже неделю с утра до вечера сидит за столом из красного дерева, пытаясь ответить на вопросы журналистов. И лишь этим утром ему наконец удалось напечатать на ноутбуке пять более или менее связных предложений.

Мертв. Самое подходящее слово для того состояния, в котором он находился в первые дни и недели после того.

После того.

Виктор закрыл глаза.

Про первые часы после шока он не мог ничего вспомнить — с кем он разговаривал, где был. Хаос разрушил его семью. Но вся тяжесть легла на плечи Изабель. Это она перебирала для полиции одежду дочери, чтобы узнать, во что та была одета. Она вырезала фотографию из семейного альбома для разыскного плаката. Она обзванивала родственников. А он, знаменитый психиатр, блуждал по Берлину. В самый важный момент он постыдно бежал. Изабель и потом оказалась сильнее. Уже через три месяца она продолжила работать консультантом по вопросам предпринимательства, Виктор же продал врачебную практику и не принял после трагедии ни единого пациента.

Неожиданно раздался предупреждающий сигнал ноутбука — следовало опять подключить аккумулятор к сети. В день приезда Виктор передвинул в каминной комнате стол к окну ради великолепного вида на море, но оказалось, что около окна нет розеток. Так что теперь он любовался зимним Северным морем, но должен был каждые шесть часов ставить компьютер заряжаться на столик перед камином. Виктор быстро сохранил документ, пока данные не исчезли навсегда.

Как Жози.

Он посмотрел в окно и тотчас отвернулся — пейзаж был похож на его внутреннее состояние. Поднявшийся ветер дул над камышовой крышей и гнал по морю волны. Ветер и волны говорили об одном. Был конец ноября, и зима торопилась к острову со своими друзьями — снегом и холодом.

«Как смерть»,  — подумал Виктор, вставая.

Маленький двухэтажный домик у моря был построен в начале прошлого века, но последний раз его ремонтировали еще при жизни родителей Виктора. Хорошо, что стараниями бургомистра острова, Хальберштадта, к дому провели электричество и установили неподалеку генератор, обеспечив жильцам свет и тепло. Но долгое отсутствие людей не пошло дому на пользу. Стены требовалось покрасить внутри и снаружи, паркет — заново отшлифовать, а кое-где заменить. Двойные деревянные окна от непогоды чуть перекосились, пропуская теперь холод и влагу. Внутренняя обстановка была шикарной по меркам восьмидесятых годов, да и сегодня говорила о состоятельности семьи Ларенц. Однако лампы в стиле тиффани, мягкая мебель, обтянутая кожей, полки из тикового дерева несли на себе печать заброшенности. Как же давно с них даже пыль не вытирали!

Четыре года, один месяц и два дня.

Виктор и без отрывного календаря на кухне знал, когда он последний раз был на Паркуме. Краска на потолке была тогда такой же несвежей. И каминная полочка так же покрыта копотью. Но кое-что другое было в полном порядке.

Его жизнь.

Он приезжал сюда с Жози, хотя в те последние октябрьские дни она совсем ослабела из-за болезни.

Сев на кожаный диван, Виктор подключил ноутбук к розетке, стараясь не думать о выходных перед тем злосчастным днем. Все напрасно.

Четыре года.

Сорок девять месяцев без единой весточки о Жозефине, несмотря на масштабную поисковую операцию и призывы к населению в прессе. Даже двухсерийная телепередача не дала никаких положительных результатов. И все же Изабель отказывалась объявить о смерти единственной дочери. По этой причине она и была настроена против интервью.

— Нельзя исключать никакой возможности, — сказала она незадолго перед его отъездом. Они стояли на гравийном выезде перед домом. Виктор только отнес вещи в багажник черной «вольво-универсал». Три чемодана. В одном одежда, в двух подборка материалов, связанных с пропавшей Жози: газетные вырезки, протоколы и, разумеется, отчеты Кая Стратманна, частного детектива.

— Тебе не надо ничего обдумывать и ни с чем прощаться, Виктор, — настаивала жена. — Очевидно, что наш ребенок жив.

Разумеется, она не поехала с ним на Паркум и теперь, скорее всего, торчит на совещании в нью-йоркском небоскребе на Парк-авеню. Это был ее способ отвлечься: уйти в работу.

Он вздрогнул, когда тлевшая в открытом камине ветка громко треснула. Синдбад, дремавший все это время под письменным столом, испуганно вскочил и зевал теперь, укоризненно глядя на пламя. Изабель подобрала этого золотистого ретривера два года назад на парковке у пляжа Ваннзее.

«Чего это тебе взбрело в голову? Решила заменить Жози этой тварью? — закричал он, когда жена появилась в холле виллы с собакой. Он страшно разозлился, и домработница поспешно спряталась в гладильной. — И как мы назовем твою псину? Может, Жозеф?»

Изабель, как обычно, не поддалась на провокацию. Она умела держать себя в руках, недаром происходила из одной из старейших банкирских семей Северной Германии. Но в ее стальных голубых глазах он прочитал, о чем она думала: «Если бы ты лучше следил за Жози, она была бы сейчас здесь и обрадовалась собаке».

По иронии судьбы, с первого же дня собака привязалась именно к Виктору.

Он пошел на кухню за новой чашкой чаю. Пес уныло поплелся следом в надежде на второй обед.

— И не мечтай. — Виктор хотел легонько шлепнуть его, но заметил, что тот насторожился. — Что такое?

Нагнувшись к собаке, он вдруг тоже услышал это. Скрежет металла. Дребезжание. Что-то давно забытое. Он пока не мог вспомнить. Что же это было?

Виктор осторожно подкрался к двери.

Вот опять. Словно монетой по камню. И опять.

Виктор затаил дыхание. И вдруг вспомнил. Он часто слышал этот звук в детстве, когда отец возвращался с прогулки на яхте.

Такой скрежещущий металлический звук возникал, когда проводили ключом по глиняному горшку. Это значило, что отец забыл ключ от дома и вынимал запасной из-под цветочного горшка около двери.

Или не отец, а кто-то другой.

Виктор весь сжался. Кто-то стоял у двери, и этот кто-то знал о родительском тайнике. Очевидно, он хотел войти внутрь.

С бьющимся сердцем Виктор прошел по коридору к тяжелой дубовой двери и посмотрел в глазок. Никого. Тогда он решил отодвинуть пожелтевшие жалюзи, чтобы выглянуть в окошко справа от двери, но передумал и вновь посмотрел в глазок. И тут же в страхе отшатнулся. Сердце бешено колотилось. Это что, было на самом деле?

Руки покрылись гусиной кожей. В ушах шумела кровь. Он был уверен. Абсолютно точно. На какую-то долю секунды он увидел человеческий глаз, который заглядывал внутрь дома. Глаз, который вроде бы был знаком, хотя он не мог вспомнить откуда.

Соберись с силами, Виктор!

Глубоко вздохнув, он распахнул дверь.

— Что вам… — Виктор запнулся посреди фразы, которую хотел грозно выкрикнуть в лицо незнакомцу на пороге. Но там никого не было. Ни на деревянной веранде, ни на тропинке от веранды до калитки, ни на песчаной дороге, ведущей в рыбачью деревню. Виктор забежал в сад и заглянул под крыльцо — в детстве он сам прятался тут, под пятью ступеньками, когда играл с друзьями. Но даже в тусклом свете медленно заходящего послеполуденного солнца было хорошо видно, что там нет ничего подозрительного — лишь увядшие листья, которые трепал ветер.

Виктор почувствовал озноб и взбежал по лестнице обратно, потирая руки. Сильный порыв ветра чуть не захлопнул дубовую дверь, и Виктору пришлось напрячься, чтобы пересилить сквозняк и ее открыть. Вдруг он замер.

Звук! Тот же самый. Хотя уже не такой звонкий. Но на этот раз он раздавался не снаружи, а из гостиной.

Кто-то хотел привлечь к себе внимание, и этот кто-то уже не стоял перед дверью. Он был внутри дома.

 

Глава 3

 

Виктор медленно и осторожно двинулся по коридору, подыскивая взглядом возможные предметы для защиты.

На Синдбада не стоило рассчитывать. Ретривер так любит людей, что и не подумает напасть на взломщика, а скорее захочет с ним поиграть. Сейчас пес настолько обленился, что не обратил ни малейшего внимания на подозрительный шум и уже куда-то убежал спать.

— Кто здесь?

Молчание.

Виктор вспомнил, что последнее криминальное происшествие на острове случилось в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году: потасовка в пивной. Но этот факт его не утешил.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Стараясь не дышать, он очень осторожно подкрался к каминной комнате. Но, несмотря на все предосторожности, старый паркет вздыхал и скрипел от каждого шага. Да и ботинки с кожаной подошвой не способствовали бесшумной походке.

Какой смысл в том, что он крадется, одновременно громко крича?

Виктор протянул было руку к дверной ручке, как вдруг она сама собой опустилась и дверь начала открываться. Страх парализовал его, так что он даже не закричал.

Он не понимал, что почувствовал — ярость или облегчение, когда дверь открылась. Облегчение, потому что перед ним стояла изящная симпатичная женщина, а не грозный громила. Или ярость, оттого что она посмела вторгнуться в его дом средь бела дня.

— Как вы сюда попали? — громко спросил он.

Светловолосая женщина не выглядела смущенной или испуганной.

— Я постучала в заднюю дверь, со стороны пляжа, и она оказалась открыта. Мне очень жаль, если я помешала.

— Помешали? Нет-нет, вы не помешали, вы меня всего лишь до смерти напугали!

— Мне чрезвычайно…

— И еще врете вдобавок. — Едва не оттолкнув ее, он прошел в комнату. — Я не открывал заднюю дверь с самого приезда.

Правда, и не проверял, была ли она вообще закрыта.

Опершись о стол, Виктор осматривал непрошеную гостью. Что-то в ней казалось ему знакомым, хотя он никогда раньше ее не встречал. Ростом примерно метр шестьдесят пять, светлые волосы до плеч заплетены в косу, устрашающе худая. Несмотря на худобу, она не казалась бесполым существом, и под одеждой угадывались широкие бедра и округлая грудь. С такой благородной бледностью кожи и белоснежными зубами ее можно было принять за фотомодель. Будь она повыше, Виктор не удивился бы, услышав, что она снимается на пляже в рекламном ролике и случайно заблудилась.

— Я не вру, доктор Ларенц. Я ни разу в жизни никого не обманывала и не собираюсь начинать со лжи наше знакомство.

Виктор провел рукой по волосам, чтобы собраться с мыслями. Ситуация была совершенно абсурдна. Неужели это правда, что какая-то женщина залезла к нему в дом, чудовищно его перепугала, а теперь настаивает на общении?

— Слушайте, не знаю, кто вы такая, но требую, чтобы вы немедленно покинули мой дом! Я говорю… — Он еще раз ее осмотрел. — Да кто вы такая?

Он понял, что не может определить ее возраст. Она казалась совсем юной, и, глядя на ее безупречное лицо, ей можно было дать лет двадцать пять. Но она была одета как зрелая женщина.

Распахнутое черное кашемировое пальто до колен, под ним розовый костюм, как будто «Шанель». Черные лайковые перчатки, сумочка явно дорогой марки и, главное, духи — все это создавало образ женщины возраста Изабель. И ее манера говорить выдавала женщину старше тридцати.

«Кроме того, она, очевидно, глуха»,  — подумал Виктор, поскольку незнакомка по-прежнему неподвижно стояла в дверях комнаты и внимательно разглядывала его, будто не слыша его слов.

— Ладно, не важно. Вы меня очень испугали, а теперь, будьте добры, воспользуйтесь передней дверью и никогда больше сюда не возвращайтесь. Я работаю и не желаю, чтобы меня беспокоили.

Виктор непроизвольно вздрогнул, когда женщина вдруг шагнула к нему.

— И вы не хотите узнать, что мне от вас нужно, доктор Ларенц? Вы настаиваете, чтобы я ушла без объяснений?

— Да.

— Неужели вам не интересно, что заставило такую женщину, как я, разыскивать вас на этом богом забытом острове?

— Нет.

Или все-таки интересно?

Виктор заметил, как в нем проснулся давно забытый внутренний голос. Любопытство.

— И вам безразлично, откуда я знаю, где вас искать?

— Да.

— Я так не думаю, доктор Ларенц. Поверьте мне. Мой рассказ вас очень заинтересует.

— Поверить? Я должен поверить человеку, который без спроса забрался в мой дом?

— Нет, конечно. Просто выслушайте. Мой случай…

— Ваш случай меня не волнует, — грубо прервал ее Виктор. — Зная о том, что случилось со мной, вы должны понимать, что так врываться ко мне — неслыханная дерзость.

— Я понятия не имею, что с вами произошло, доктор Ларенц.

— Что? — Виктор не знал, что его сильнее поразило: то, что он по-прежнему разговаривает с незнакомкой, или ее слова, столь искренне прозвучавшие.

— Вы что, последние четыре года газет не читали?

— Нет, — спокойно ответила та.

Его смятение росло с каждой секундой. В то же время загадочная незнакомка интересовала его все больше.

— Неважно. Я больше не работаю психиатром. Я два года назад продал свою практику…

— Профессору ван Друйзену. Я у него была. Как раз он и направил меня к вам.

— Что он сделал? — ошеломленно переспросил Виктор, уже не скрывая интереса.

— Ну, не совсем так. Профессор ван Друйзен сказал, что было бы лучше, если бы вы лично занялись моим случаем. Признаться, мне и самой этого хотелось.

Виктор покачал головой. Неужели его пожилой учитель на самом деле дал пациентке его адрес на острове? Он не мог в это поверить. Ван Друйзен прекрасно знал, что Виктор не в состоянии лечить. И уж точно не на Паркуме. Это выяснится позже. Сейчас надо выдворить за дверь эту странную женщину и успокоиться.

— Я еще раз настоятельно прошу вас уйти. Вы теряете здесь время.

Никакой реакции.

Виктор чувствовал, что страх уступил место усталости. Он уже предвидел самое худшее: ему не удастся собраться с силами. Даже на Паркуме духи не оставят его в покое. Ни мертвые, ни живые.

— Доктор Ларенц, я знаю, что вам нельзя мешать. Мне уже все рассказал сегодня утром на рыболовном катере некий Патрик Хальберштром.

— Его зовут Хальберштадт. Это бургомистр.

— Конечно, самый важный человек на острове. После вас. Это он тоже ясно дал мне понять. Я последую его совету и «поскорее унесу мою милую попку подальше от Паркума», как только поговорю с вами.

— Он прямо так сказал?

— Да. Я так и сделаю, если вы уделите мне пять минут, а потом сами честно скажете.

— Что скажу?

— Что не хотите меня лечить.

— У меня нет времени на лечение, — не очень убедительно произнес он. — Пожалуйста, уходите.

— Хорошо. Обещаю. Но я хочу рассказать вам одну историю. Мою историю. Поверьте, всего пять минут. Вы не будете жалеть.

Виктор колебался. Любопытство пересиливало все прочие эмоции. Кроме того, покой его все равно нарушен, и у него не осталось сил для дальнейших препирательств.

— Я не кусаюсь, доктор Ларенц, — улыбнулась женщина.

Паркет заскрипел, когда она подошла к нему. Теперь он узнал духи. «Опиум».

— Только пять минут?

— Честное слово!

Он пожал плечами. После всего случившегося лишние пять минут не играли никакой роли. А если ее выставить за дверь, то она может еще долго бегать вокруг дома, и тогда весь день пойдет насмарку.

— Хорошо. — Он демонстративно посмотрел на часы. — Пять минут.

 

Глава 4

 

Виктор шагнул к камину, где на подставке со свечкой грелся мейсенский чайник. Заметив, что женщина не сводит с него внимательного взгляда, он заставил себя собраться и вспомнить о хороших манерах.

— Не хотите ли чаю? Я как раз собирался заварить новый.

Она с усмешкой покачала головой:

— Нет, спасибо. Я предпочла бы не терять ни минуты.

— Как хотите, тогда снимайте пальто и садитесь.

Он убрал с кожаного кресла пачку газет. Кресло было от старого гарнитура — еще отец Виктора поставил его так, чтобы из окна были видны и огонь в камине, и море.

Виктор сел у стола, изучая посетительницу. Она так и не сняла пальто.

Некоторое время царило молчание, они услышали, как на берег плеснула большая волна и, шипя, откатилась.

Виктор вновь посмотрел на часы.

— Итак, уважаемая… э-э-э… как вас, кстати, зовут?

— Меня зовут Анна Роткив, я писательница.

— Полагаете, я должен вас знать?

— Да, если вам от шести до тринадцати лет или вы любите детские книги. У вас есть дети?

— Да. То есть… — Его пронзила боль. Увидев, что она ищет взглядом семейные фотографии, Виктор поспешно задал встречный вопрос: — Я не слышу у вас никакого диалекта. Где вы живете?

— В Берлине. Урожденная берлинка, если угодно. Но мои книги более известны не здесь, а за границей, главным образом в Японии. Хотя это в прошлом.

— Почему?

— Потому что я уже несколько лет ничего не пишу.

Виктор не заметил, как их беседа превратилась в типичную игру «вопрос-ответ», как обычно и проходили ранее его сеансы с пациентами.

— Как долго вы не печатаетесь?

— Примерно пять лет. Последняя моя работа была тоже книгой для детей, притом моей лучшей книгой, как мне казалось. Я понимала это с каждой новой написанной строчкой. Однако мне не удалось написать больше двух первых глав.

— Почему?

— Мое состояние вдруг резко ухудшилось, и мне пришлось лечь в больницу.

— В чем было дело?

— Полагаю, врачи в Далеме до сих пор об этом гадают.

— В Далеме? Вы хотите сказать, что лежали в Парковой клинике?

Виктор изумленно уставился на пациентку. На такой поворот дела он не рассчитывал. Во-первых, он понял, что перед ним сидит очень состоятельная писательница, раз ей по карману такое дорогое лечение. Во-вторых, у женщины действительно серьезные проблемы, поскольку в частной далемской клинике не занимались банальными проблемами знаменитых людей вроде алкоголизма или наркомании. Там лечили тяжелые психические отклонения. Раньше, до кризиса, его самого неоднократно приглашали туда в качестве независимого эксперта, и Виктор был очень высокого мнения о больнице. В берлинской клинике собрались ведущие специалисты со всей страны и применялись новейшие методы лечения, так что она могла гордиться важными и новаторскими достижениями. Однако Виктор не встречал еще ни одного пациента, который после пребывания в клинике находился бы в столь здравом состоянии рассудка, как Анна.

— Сколько времени вы там провели?

— Сорок семь месяцев.

У Виктора пропал дар речи. Так долго? Или она врет не краснея, или очень серьезно больна. Возможно, и то и другое.

— Я провела почти четыре года в одноместной палате, и меня так долго пичкали таблетками, что я уже забыла, кто я и где нахожусь.

— А какой у вас диагноз?

— Ваша специальность, доктор Ларенц. Поэтому я к вам и пришла. Я страдаю шизофренией.

Он откинулся на спинку кресла, приготовившись ее внимательно слушать. Действительно, он специалист в области шизофрении. По крайней мере был когда-то.

— Как вы попали в клинику?

— Я позвонила профессору Мальциусу.

— Что? Вы сами попросили о госпитализации у директора института?

— Ну конечно. Это же известная больница. А в то время мне не у кого было спросить совета. К примеру, вас мне рекомендовали всего пару дней тому назад.

— И кто же вам обо мне рассказал?

— Какой-то молодой врач в больнице. Он отменил мои таблетки, так что я смогла нормально думать. И он же сказал однажды, что для моего случая вы — самый лучший специалист.

— А что вам давали?

— Все, что угодно. Труксал, флуспирилен, чаще всего флупентиксол.

Классические нейролептики, все правильно.

— Они не помогли?

— Нет, симптомы все ухудшались. Когда лекарства наконец отменили, мне потребовалось несколько недель, чтобы встать на ноги. По-моему, это доказывает, что для той особой формы шизофрении, которой я страдаю медикаментозная терапия не годится.

— А что же особенного в вашей форме болезни?

— Я писательница.

— Да-да, вы говорили.

— Попытаюсь рассказать на одном примере. — Впервые Анна перестала смотреть ему в глаза, уставившись в одну точку за его спиной. В былые времена Виктор не пользовался так называемой «кушеткой Фрейда», предпочитая, чтобы пациент сидел напротив него. Так что он хорошо знал такое поведение. Пациенты избегали смотреть прямо в глаза, когда пытались сосредоточиться, чтобы как можно точнее описать важное для них событие. Или когда лгали. — Моей пробой пера был короткий рассказ, который я написала в тринадцать лет для школьного конкурса, устроенного сенатом Берлина. Нам дали тему «Смысл жизни», и у меня получилась история о молодых людях, которые проводят научный эксперимент. Я отдала свою работу, и на следующий день это случилось.

— Что?

— Моя лучшая подруга отмечала день рождения в банкетном зале грюнвальдского отеля «Четыре времени года». Я пошла в туалет. И когда проходила через холл, то внезапно появилась она. Она стояла около стойки регистрации.

— Кто?

— Юлия.

— Кто такая Юлия?

— Та самая Юлия, женщина из моего рассказа. Главное действующее лицо из первой главы.

— Вы хотите сказать, что увидели женщину, похожую на героиню вашего школьного сочинения?

— Нет. — Анна покачала головой. — Не похожую женщину. Это была та самая женщина.

— Как вы догадались?

— Потому что она слово в слово повторила реплику из моего рассказа.

— Что?

Анна вновь посмотрела ему в глаза и тихо произнесла:

— Юлия оперлась о стойку и сказала дежурному: «Слушай, малыш, устрой-ка мне симпатичную комнатку, а я тебя неплохо отблагодарю».

Виктор выдержал ее взгляд:

— Вы не думали, что это могло быть совпадением?

— Я долго об этом думала. Очень долго. Но трудно поверить в совпадение, когда потом Юлия сделала все, что было описано в рассказе.

— Что именно?

— Она засунула в рот пистолет и вышибла себе мозги.

В глазах Виктора мелькнул ужас.

— Но это…

— …Шутка? Увы, нет. Женщина в отеле стала началом того кошмара, что преследует меня уже двадцать лет. То сильнее, то слабее, доктор. Я писательница, и это мое проклятие.

Виктор прекрасно знал, что она сейчас скажет, и даже мог подсказать.

— Все персонажи, о которых я с тех пор писала, оживали. Я их видела, слышала, а иногда говорила с ними. Стоит мне кого-то выдумать, как он появляется в моей жизни. Это и есть моя болезнь, доктор Ларенц. Моя особая форма шизофрении. — Анна подалась к нему. — И поэтому я пришла к вам. Итак?..

Виктор молча смотрел на нее. Слишком много мыслей теснилось в его голове. Слишком много чувств боролось друг с другом.

— И что, доктор Ларенц?

— В каком смысле?

— Вам интересно? Вы будете меня лечить, раз я уже здесь?

Виктор взглянул на часы. Пять минут прошло.

 

Глава 5

 

Когда Виктор потом вспоминал эту встречу, то удивлялся собственной слепоте. Если бы он верно истолковал знаки и чуть внимательнее слушал, то раньше заметил бы фальшь. Полную фальшь. И раньше грянула бы катастрофа.

Анне удалось достичь желаемого. Она вторглась к нему домой и застала его врасплох. Ее история действительно его заинтересовала. Она была столь необычна, что он на целых пять минут забыл о себе и собственных проблемах. И хотя он наслаждался состоянием беззаботности, все же отказался лечить Анну. После краткого, но бурного спора она почти против воли согласилась уехать с острова на раннем утреннем пароме и вновь пойти на прием к ван Друйзену в Берлине.

— У меня есть на то причины, — кратко ответил он. — К примеру, я уже четыре года не работал.

— Но мастерство не забывается.

— Дело не в умении.

— Значит, в нежелании…

«Да»,  — подумал Виктор, однако что-то помешало ему рассказать ей про Жози. Если Анна на самом деле лежала в больнице и ничего не слышала о его трагедии, то и не надо ее в это посвящать.

— Полагаю, что с моей стороны было бы полной беспечностью начинать лечение без основательной подготовки и не во врачебном кабинете. Учитывая ваш непростой случай.

— Подготовка? Да ладно. Это же ваш конек. Предположим, меня направили бы к вам на Фридрихштрассе, каким был бы ваш первый вопрос?

Виктор ухмыльнулся столь неуклюжей попытке его перехитрить.

— Я спросил бы, когда у вас первый раз в жизни были галлюцинации, но…

— Задолго до того случая в отеле, — прервала его Анна. — Но приступ в «Четырех временах года» оказался настолько… — она неожиданно запнулась, — реален. Так отчетлив. У меня ни разу не было столь чувственного и живого восприятия, как в тот раз. Я отчетливо видела женщину, слышала выстрел, видела, как мозги разлетелись по стойке. И это впервые был мной самой придуманный персонаж. Но, конечно, у меня, как и у большинства шизофреников, были первые звоночки.

— Какие же?

Виктор решил посвятить ей еще пять минут, перед тем как окончательно распрощаться.

Навсегда.

— С чего же начать? История моей болезни коренится в раннем детстве.

Глотнув уже остывшего и горького чая «Ассам», он дождался, пока Анна продолжит.

— Мой отец был профессиональным военным, «джи-ай». После войны остался в Берлине и работал комментатором на радио в сети ВС США. Был местной знаменитостью, любимцем женщин. В конечном итоге одна из его многочисленных белокурых любовниц, которых он соблазнял в задней комнате офицерского клуба, забеременела. Это была Лаура, чистокровная берлинка и моя мать.

— Странно, вы говорите об отце в прошедшем времени? Но почему?

— Он умер в результате несчастного случая, когда мне было восемь лет. Профессор Мальциус считает это моим первым травмирующим переживанием.

— Что это был за несчастный случай?

— Когда ему делали в военном госпитале операцию на слепой кишке, то забыли о лечебных чулках. Тромбоз оказался для него смертельным.

— Сочувствую вам. — Виктора всегда возмущала халатность врачей, от которой страдали пациенты и их близкие. — Как вы восприняли известие о его смерти?

— Сейчас расскажу. Мы жили в одном из блочных домов неподалеку от казарм в американском секторе в Стеглице. Во дворе жил Терри, песик какой-то смешанной породы, которого мы однажды подобрали. Отец его терпеть не мог, поэтому Терри было запрещено входить в дом, и обычно он сидел на привязи. Когда мама рассказала мне о смерти отца, я побежала во двор и стала бить собаку. Я взяла одну из отцовских баскетбольных бит, тяжелую, с железной сердцевиной. Веревка у Терри была так коротка, что он не мог увернуться от ударов. У него подломились ноги, но я продолжала бить. Откуда взялась эта ярость и сила у восьмилетней девочки? В меня словно бес вселился. Кажется, после десятого удара у него сломался хребет, и он больше не смог шевелиться. Он дико кричал от боли, но я не останавливалась, пока из его пасти не пошла кровь. Передо мной лежал комок мяса, из которого я начисто вышибла жизнь.

Стараясь скрыть отвращение, Виктор спокойно спросил:

— И зачем вы это сделали?

— Потому что я любила Терри больше всех на свете после папы. В моем детском безумии я решила: раз у меня отобрали самое любимое, то и номер два не имеет права на существование. Я пришла в бешенство оттого, что Терри жив, а папа нет.

— Да, это ужасное происшествие.

— Разумеется, но вы не знаете еще, в чем весь ужас.

— Что вы имеете в виду?

— Я вам еще не все рассказала, доктор Ларенц. Самое ужасное — это не смерть отца и не то, что я забила до смерти невинную собаку.

— А что же?

— По-настоящему страшно то, что никакой собаки не существовало. Терри никогда не было. Мы однажды подобрали кошку, а не собаку. Искалеченный трупик Терри до сих пор преследует меня в кошмарных снах, но, по крайней мере, я теперь точно знаю, что это лишь плод моей больной фантазии.

— Как вы это узнали?

— Ох, потребовалось немало времени. Я впервые заговорила об этом на моем первом сеансе психотерапии. Мне тогда было восемнадцать или девятнадцать лет. А раньше я не решалась никому признаться.

«О боже»,  — подумал Виктор, машинально поглаживая дремавшего у его ног Синдбада, который и не подозревал, какой необычный разговор ведет его хозяин. Бедную девочку десять лет мучило чувство огромной вины. Это, пожалуй, самое тяжкое в шизофрении. Большинство галлюцинаций подчинены одной задаче — внушить больному, что он злое, никчемное, недостойное жизни существо. Нередко шизофреники слышат голоса, призывающие к самоубийству. И часто бедняги слушаются их. Посмотрев на часы, Виктор удивился, сколько времени прошло. Сегодня уже не получится вернуться к интервью.

— Ну хорошо, госпожа Роткив. — Он демонстративно встал, давая понять, что беседа окончена, и двинулся к Анне. Неожиданно закружилась голова. — Как я уже неоднократно говорил, я не могу проводить здесь с вами терапию. — Он надеялся, что сможет дойти до двери не шатаясь.

На лице Анны ничего не отразилось. Потом она тоже встала.

— Разумеется, — ответила она с удивительной живостью. — Я все равно рада, что вы меня выслушали. Я последую вашему совету.

Когда она пошла к двери, у Виктора вдруг мелькнуло какое-то слабое воспоминание, но сразу же исчезло.

— С вами все в порядке?

Ему было неприятно, что она так скоро заметила его слабость.

— Да-да, все хорошо.

Как странно. У Виктора было такое чувство, словно он после долгого плавания ступил на землю.

— Где вы, кстати, остановились? — спросил он, желая перевести разговор на другую тему. Они стояли в коридоре, и Виктор распахнул входную дверь.

— «Анкерхоф».

Он кивнул. И правда, где же еще. Только в этом трактире можно было найти комнату в несезонное время. Хозяйка, добродушная Труди, три года назад потеряла мужа-рыбака.

— Вы уверены, что вам не нужна помощь? — не сдавалась Анна.

— Не волнуйтесь, со мной такое бывает, если я резко встаю, — соврал он, опасаясь, как бы слабость не оказалась предвестником простуды.

— Ладно, — успокоилась она. — Тогда пойду к себе. Надо еще упаковать вещи, паром же уходит рано утром.

Виктор порадовался этим словам. Чем быстрее она покинет остров, тем скорее к нему вернется покой. Он протянул ей руку, и они попрощались.

Все умны задним умом. Если бы Виктор внимательнее прислушался к этому первому разговору, то распознал бы завуалированные предупреждения. Но он безмятежно пошел в дом, даже не посмотрев Анне вслед. Она на это рассчитывала. Как только дверь закрылась, женщина решительно зашагала на север. В сторону, противоположную гостинице «Анкерхоф».

 

Глава 6

 

Стоило Анне уйти, как раздался стук в дверь. На пороге стоял бургомистр Хальберштадт. Виктор поздоровался с пожилым человеком и пожал ему руку.

— Спасибо, что позаботились о генераторе. Когда я приехал, было тепло.

— Я рад, господин Ларенц, — коротко ответил бургомистр и непривычно быстро убрал руку.

— Что привело вас ко мне в непогоду? Я думал, почту привезут лишь послезавтра.

— Да-да, послезавтра. — В левой руке Хальберштадт держал палку, которой принялся выбивать песок из рифленой подошвы черных резиновых сапог. — Я пришел по другому делу.

— Отлично. — Ларенц сделал приглашающий жест. — Заходите. Кажется, скоро пойдет дождь.

— Нет, спасибо. Не хотелось бы вам мешать. У меня только один вопрос.

— Да?

— Что это за женщина, которая только что к вам приходила?

Виктор опешил от такой прямоты. Вежливый и сдержанный Хальберштадт никогда раньше не вмешивался в чьи-то личные дела.

— Конечно, это меня не касается. Но на вашем месте я был бы осторожен. — Бургомистр сплюнул через перила веранды жевательный табак на дорожку. — Чертовски осторожен.

Чуть прикрыв глаза, словно его слепило солнце, Виктор внимательно посмотрел на Хальберштадта. Ему не нравились ни тон, ни содержание его речи.

— Простите, на что вы намекаете?

— Да ни на что я не намекаю. Я честно говорю. С этой женщиной что-то не в порядке.

Виктор привык к тому, что здоровые обычно с подозрением относятся к психически больным людям. Однако его удивило, что Хальберштадт так быстро заметил болезнь Анны.

«А кто здоров-то? Уж точно не я».

— Не волнуйтесь об этой даме… — начал было он.

— О ней-то я и не думаю. Я боюсь, как бы с вами не произошло чего плохого.

Моментально все вернулось. Окончилась краткая передышка, которую вызвало вторжение Анны и ее чудовищная история. Жози. Миллион различных импульсов могли вызвать в мозгу Виктора воспоминания о дочери. Например, угрожающий тон, каким говорил бургомистр.

— И как это понимать?

— Так и понимать. Я считаю, что вам грозит опасность. Я уже сорок два года на этом острове и повидал немало людей. Разные люди к нам приезжают. Бывают хорошие люди, которым мы рады, которых хочется видеть чаще. Такие люди, как вы. А про других я с первого же взгляда понимаю, что от них одни проблемы. Я не могу это объяснить. Может, шестое чувство. Но я моментально это понял, как только увидел эту особу.

— Расскажите же мне, наконец! Что она вам такого ужасного сказала?

— Да ничего не сказала, мы с ней вообще не разговаривали. Я только наблюдал за ней издалека, а потом пошел следом до вашего дома.

«Как странно,  — подумал Виктор. — Только что Анна рассказывала мне совсем иное. Но зачем ей врать мне про встречу с Хальберштадтом?»

— Хиннерк тоже сказал, что она вела себя чертовски странно в его хозяйственном магазине пару часов тому назад.

— В каком смысле странно?

— Она попросила какое-нибудь оружие.

— Что?!

— Да, вначале попросила гарпун, а потом купила разделочный нож и много метров лески. Хочется узнать, что у нее на уме?

— Понятия не имею, — безучастно ответил Виктор. Он в самом деле не знал. Зачем психически больной женщине оружие на этом мирном острове?

— Ну ладно. — Хальберштадт накинул капюшон черного пуховика. — Мне пора. Простите за беспокойство.

— Ничего.

Бургомистр спустился с веранды по лестнице, помедлил у калитки и обернулся к Виктору:

— Давно хочу вам сказать, доктор Ларенц. Мне так жаль.

Виктор молча кивнул. Понятно, что тот имел в виду. Уже четыре года не надо объяснять причину соболезнований.

— Я думал, пребывание на острове пойдет вам на пользу. Поэтому и пришел к вам.

— Да?

— Я видел, как вы сходили с парома, и обрадовался. Думал, что вы тут развеетесь, станете лучше выглядеть. Но…

— Что «но»?

— Вы еще бледнее, чем были неделю назад. Что-то случилось?

«Да, случилось. Кошмар под названием „моя жизнь“. И от твоего прихода мне ничуть не легче».

Но Виктор, конечно, не высказал своих мыслей, а лишь смиренно покачал головой.

Хальберштадт закрыл за собой калитку и строго посмотрел на него:

— Не важно. Я могу ошибаться. Возможно, все не так страшно. И все-таки, когда вновь встретите ее, вспомните о моих словах.

Виктор кивнул.

— Я серьезно. Следите за собой. А то у меня какое-то дурное предчувствие.

— Да-да, спасибо.

Виктор запер входную дверь и смотрел в глазок на уходящего бургомистра, пока тот не исчез из его поля зрения.

Что здесь происходит? Что все это значит?

Пройдут еще четыре долгих дня, прежде чем он узнает ответ. Но, к сожалению, в тот момент для него уже будет слишком поздно.

 

Глава 7

 

 

Журнал «Бунте»: «Есть ли у вас еще надежда?»

 

Второй вопрос интервью был самым ужасным для Виктора. С десяти утра после беспокойной ночи и безвкусного завтрака он сидел перед ноутбуком. Но сегодня нашлась хорошая отговорка, почему за полчаса он так ничего и не написал. У него однозначно грипп. Вчерашнее головокружение пропало, зато с самого пробуждения ему трудно глотать и появился насморк. Тем не менее он решил отработать потерянное вчера время.

Надежда?

Ему хотелось ответить вопросом:

«Надежда на что? Что она жива или что найдут ее труп?»

Окно задрожало от сильного порыва ветра. Виктор вспомнил, что по радио говорили о штормовых предупреждениях. Сегодня днем до острова дойдет ураган «Антон», предвестники которого были заметны вчера. А сейчас вдали над морем темнела грозная стена дождя и шквальные ветры обрушивались на берег. Температура за ночь сильно упала, и огонь в камине горел теперь не только ради красоты, но и чтобы помочь масляным радиаторам отопления. Взглянув еще раз в окно, он отметил, что на бурных волнах нет ни единой лодки — значит, рыбаки слышали предостережения береговой охраны.

Виктор опять уткнулся в монитор.

Надежда.

Виктор занес было пальцы над клавиатурой, но вдруг сжал кулаки и тут же растопырил пальцы, так и не дотронувшись до клавиш. Когда он впервые прочел этот вопрос, в его мозгу словно взорвалась воображаемая плотина, и первой же хлынувшей мыслью стало воспоминание о последних днях отца. В семьдесят четыре года Густав Ларенц заболел раком лимфатической железы, и лишь морфин позволял ему выносить длительные боли. Но на последней стадии даже сильные таблетки не могли полностью заглушить боль. «Словно под колпаком, полным тумана…» — описывал он сыну притуплённые атаки мигреней, которые требовалось отбивать каждые два часа с помощью лекарств.

«Словно под колпаком, полным тумана. Вот где погребена моя надежда. Кажется, отцовские симптомы добрались до меня. Как заразная болезнь. Только у меня рак поразил не лимфатическую железу, а разум. И метастазы плодятся в моем рассудке».

Глубоко вздохнув, Виктор стал печатать.

Да, надежда еще осталась. Что однажды домработница объявит о посетителе, который отказался проходить в гостиную и ждет в прихожей. Этот мужчина будет обеими руками сжимать фуражку и молча посмотрит Виктору прямо в глаза. И он сразу все поймет. Еще до того, как служащий произнесет самые что ни на есть окончательные и безнадежные слова: «Мне очень жаль». Вот его надежда.

Изабель же каждый вечер молилась о противоположном. Он был в этом уверен, хотя и не понимал, откуда у нее берутся силы. Но где-то глубоко внутри ее жила вера. Она верила, что однажды, вернувшись с привычной прогулки, увидит на дорожке брошенный велосипед Жози. И, прежде чем она его поднимет, чтобы поставить на место, со стороны озера, смеясь, прибежит Жози. За руку с папой, здоровая и счастливая. «Что у нас на обед?» — крикнет она издалека. И все будет как раньше. А Изабель не удивится. И даже не спросит, где дочь провела все эти годы. Только погладит ее по золотистым с рыжеватым отливом волосам, которые станут еще длиннее. Она все воспримет как должное: возвращение дочери, воссоединение семьи. С тем же спокойствием, с каким сейчас принимала многолетнюю разлуку. Это была ее надежда, о которой Изабель никогда не говорила.

«Итак, я ответил на ваш вопрос?»

Виктор безучастно отметил, что вновь разговаривает сам с собой. Его воображаемым собеседником была на этот раз Ида фон Штрахвиц, редактор журнала, которой он послезавтра обещал послать первые ответы.

Ноутбук издал звук, напомнивший Виктору старую кофейную машину, — именно с таким звуком последние остатки воды выплескивались в фильтр. Пожалуй, лучше стереть последние строчки. Но, к своему изумлению, он обнаружил, что стирать нечего. За последние полчаса он написал одно-единственное предложение, которое было слабо связано с вопросом:

 

«Между знанием и догадкой лежат жизнь и смерть».

 

Больше ему ничего не удалось написать, потому что зазвонил телефон. Впервые за все время на Паркуме. Он невольно вздрогнул от непривычного громкого звука, разорвавшего тишину маленького дома. После четырех звонков он снял тяжелую трубку. Как и почти все в доме, этот черный дисковый телефон, стоявший на столике рядом с книжной полкой, достался ему от отца.

— Я вам не помешала?

Виктор мысленно застонал. Он предчувствовал, что это случится. Разом навалились вчерашнее головокружение и сегодняшние симптомы болезни.

— По-моему, мы с вами договорились.

— Да, — односложно ответила она.

— Вы же собирались сегодня утром уехать. Когда отходит ваш паром?

— Поэтому я вам и звоню. Я не могу уехать.

— Послушайте. — Виктор нервно поднял голову, впервые заметив по углам потолка паутину. — Мы вчера все обсудили. У вас сейчас спокойная фаза, так что вы без проблем можете вернуться в Берлин. Как приедете, немедленно идите к ван Друйзену, а я тем временем…

— Я не могу, — прервала его Анна, не повышая голоса. Виктор знал, что она сейчас скажет. — Паром отменили из-за непогоды. Я застряла на острове.

 

Глава 8

 

Он прекрасно понимал. Все было ясно по звуку ее голоса. Анна говорила так, будто самолично устроила грозу ради того, чтобы мешать его работе, мешать его прощанию с прошлым. Она, очевидно, хотела что-то ему рассказать. Что-то важное, ради чего она совершила непростое путешествие из Берлина на Паркум. Но почему-то она не рассказала это вчера. Виктор не знал, что это, но был уверен, что Анна не покинет остров, не облегчив душу. Поэтому ей необходимо прийти. Виктор помылся и переоделся. В ванной тремя глотками выпил стакан воды с аспирином. Он чувствовал тяжесть в глазах — безошибочный признак скорой головной боли. Может, и температуры. При таких симптомах Виктор обычно принимал две капсулы катадолона. Но от них клонило в сон, а Виктору казалось, что лучше не терять бдительность перед незваным гостем. Он чувствовал себя больным, но не уставшим, когда Синдбад ранним вечером настороженно зарычал у входной двери.

— Я пошла немного прогуляться и заметила свет у вас в гостиной, — с улыбкой объяснила Анна, когда Виктор открыл дверь.

Он нахмурился. Прогуляться? В такую погоду даже собаку никто не будет долго выгуливать. Обещанный ливень пока не начался, но уже накрапывало. Анна была одета совсем не для пеших прогулок в дождь: тонкий шерстяной костюм и туфли на каблуках. От поселка до его пляжного домика надо идти минут пятнадцать, причем по грязной дороге, однако на ее элегантных туфлях не заметно ни единого пятна. И у нее были сухие волосы, хотя Виктор не увидел в руках ни платка, ни зонтика.

— Я пришла некстати?

Виктор понял, что не успел еще ничего сказать, а лишь ошеломленно глядел на нее.

— Ну да, то есть я… — Он запнулся. — Простите, я себя не очень хорошо чувствую, наверное, простудился.

«И после рассказа Хальберштадта не особенно хочется пускать тебя в дом».

— Ой. — С ее лица пропала улыбка. — Мне так жаль.

Над морем сверкнула молния, осветив окрестности. Вскоре раздался раскат грома. Непогода подбиралась все ближе. Виктор рассердился. Теперь нельзя было захлопнуть дверь перед настырной гостьей. Из вежливости придется терпеть присутствие Анны, по крайней мере пока не пройдет первый ливень.

— Раз уж вы потрудились дойти до меня, давайте выпьем чаю, — неохотно предложил он.

Анна, не раздумывая, согласилась. Она снова улыбалась, как показалось Виктору, триумфально. Как ребенок, которому после долгого рева в магазине мама наконец покупает желанные сладости.

Она последовала за ним в каминную комнату, где оба заняли свои вчерашние места. Она села на диван, положив ногу на ногу. Он встал перед столом спиной к окну.

— Пожалуйста, чай там.

Взяв свою чашку, он указал ей на каминную полочку, где на подставке со свечкой стоял чайник.

— Спасибо. Может, позднее.

У Виктора совсем разболелось горло, и он отхлебнул большой глоток. «Ассам» с каждой чашкой горчил все больше.

— С вами все в порядке?

Опять тот же вопрос, что и вчера. Виктор очень злился, что она словно видит его насквозь. В конце концов, врач здесь он.

— Спасибо, все прекрасно.

— А почему же у вас такой свирепый вид, с тех пор как я пришла? Уж не злитесь ли вы на меня, доктор? Честное слово, я хотела сегодня сесть на паром. Но, к сожалению, все перевозки прекращены на неопределенное время.

— И никаких прогнозов?

— Не раньше чем через два дня. Если очень повезет, через сутки.

А если совсем не повезет, через неделю. Виктор однажды застрял здесь вот так вместе с отцом.

— Может, все-таки используем это время для нового сеанса терапии? — спросила она с мягкой улыбкой, и глазом не моргнув.

«Ей нужно от чего-то отделаться»,  — подумал Виктор.

— Вы ошибаетесь, полагая, что вчера у нас был сеанс терапии. Это была просто беседа. Вы для меня не пациентка. И шторм ничего не меняет.

— Отлично, тогда давайте продолжим нашу вчерашнюю беседу. Мне от нее стало гораздо лучше.

«Ей нужно от чего-то отделаться. И она от меня не отстанет, пока все не расскажет».

Виктор долго смотрел ей в глаза и кивнул, поняв, что первой она взгляд не отведет.

— Ну, хорошо…

«Закончим то, что мы вчера начали»,  — мысленно произнес он, когда Анна довольно откинулась на спинку кресла.

А потом она рассказала самую ужасную историю, какую Виктор когда-либо слышал.

 

Глава 9

 

— Над какой книгой вы сейчас работаете? — начиная беседу, спросил он. Он думал об этом еще сегодня при пробуждении.

«Кто следующим оживет в ваших кошмарах?»

— Я больше не пишу, по крайней мере не привычным образом.

— Что вы имеете в виду?

— Я решила писать только о себе самой. Автобиографию, если угодно. Таким образом я убивала трех зайцев. Во-первых, давала волю своему художественному таланту. Во-вторых, перерабатывала свое прошлое. И, в-третьих, не позволяла персонажам вмешиваться в мою жизнь и сводить меня с ума.

— Понятно. Тогда расскажите о вашем последнем сильном приступе. Который и привел вас в клинику.

Глубоко вздохнув, Анна сложила руки, как для молитвы.

— Последним ожившим персонажем романа была героиня современной детской сказки.

— О чем была эта сказка?

— О маленькой девочке Шарлотте. Такой нежный светловолосый ангел, как на рекламе пряников или шоколада.

— Не самый опасный персонаж. Такого вполне приятно увидеть вживую.

— Да, конечно. Шарлотта была настоящим сокровищем. И каждый, кто ее видел, сразу же влюблялся в нее. Она была единственной дочерью короля и жила в маленьком дворце на острове.

— А о чем именно история?

— О поиске. Однажды Шарлотта неожиданно заболела. Очень серьезно.

Виктор собирался сделать еще один глоток, но отставил чашку. Его внимание было приковано к Анне.

— Ее то и дело бросало в жар, она слабела и таяла на глазах. Ее осматривали медики всего королевства, но никто не нашел причину ее недуга. Родители совсем отчаялись. День ото дня малышке становилось все хуже.

Виктор затаил дыхание, ловя каждое слово Анны.

— И однажды маленькая Шарлотта решила сама победить свою хворь и убежала из дома.

«Жози».

Виктор пытался прогнать мысль о дочери, но это было невозможно.

— Что-что? — удивленно спросила Анна.

Виктор даже не заметил, что, видимо, заговорил вслух. Он нервно провел рукой по волосам.

— Ничего, я не хотел вас прерывать. Продолжайте.

— Итак, она решила отыскать причину своей болезни. Понимаете, вся история — это метафора. Больная девочка, которая не сдается, а, наоборот, действует и идет в мир.

«Такого не бывает. Это невозможно». Виктор не мог ничего больше сформулировать. Он знал это чувство. Впервые оно посетило его в приемной доктора Грольке. И с тех пор приходило ежедневно. Вплоть до того момента, когда он решил окончательно покончить с поисками дочери.

— С вами правда все в порядке, доктор Ларенц?

— Что? Ох… — Только сейчас он осознал, что пальцами правой руки нервно стучит по столешнице красного дерева. — Простите, я, наверное, слишком много чая выпил. Расскажите же еще про Шарлотту. Что там дальше случилось?

«Что случилось с Жози?»

— Не знаю.

— Как? Вы не знаете, чем закончилась ваша собственная книга? — Вопрос прозвучал громче, чем того хотелось Виктору, однако Анну, казалось, это ничуть не изумило.

— Я же говорила, что не дописала ее. Это фрагмент. Поэтому Шарлотта не оставляет меня в покое, и потому начался этот кошмар.

Кошмар?

— Что вы имеете в виду?

— Как я уже говорила, Шарлотта была последним героем, вошедшим в мою жизнь. То, что я пережила с ней вместе, оказалось настолько ужасно, что у меня случился срыв.

— Расскажите по порядку. Что именно произошло?

Виктор отдавал себе отчет, что ведет себя неправильно. Пациентка еще не была готова к тому, чтобы говорить о травме. Но ему необходимо было все узнать. Анна молча уставилась в пол, и он решил вести себя более осмотрительно.

— Когда вам впервые явилась Шарлотта?

— Примерно четыре года тому назад в Берлине. Зимой.

«Двадцать шестого ноября », — добавил про себя Виктор.

— Я шла в магазин, когда вдруг сзади раздался громкий шум. Скрип резины, дребезжание металла, звон стекла — звуки автокатастрофы. Я еще подумала: «Надеюсь, никто не пострадал» — и обернулась. И увидела девочку. Она стояла посредине улицы, словно парализованная. Явно, это она была виновницей аварии.

Виктор сжался.

— Внезапно, как будто повинуясь невидимому сигналу, она повернула голову, посмотрела прямо на меня и улыбнулась. Я сразу узнала ее. Это была моя маленькая больная девочка, Шарлотта. Она подбежала и взяла меня за руку.

«Ее тонкие руки. Такие хрупкие».

— Теперь окаменела я. С одной стороны, я понимала, что ее нет и быть не может. С другой — все было очень реально. Я не могла противиться и пошла за ней.

— Куда? Где именно это случилось?

— Разве это важно?

Анна удивленно взглянула на него и, казалось, не хотела дальше рассказывать.

— Нет, конечно. Простите меня. Продолжайте.

Она откашлялась и встала.

— Если позволите, доктор Ларенц, я бы хотела сделать перерыв. Я все время принуждала вас к разговору. Но теперь понимаю, что сама не готова. Эти видения были для меня очень страшны. И говорить о них гораздо труднее, чем я думала.

— Ну разумеется, — согласился Виктор, хотя страстно желал услышать ее историю. Он тоже встал.

— Я не буду больше к вам приставать. Может, уже завтра уеду домой.

Нет!

Виктор судорожно искал какую-нибудь зацепку. Он не мог допустить, чтобы она навсегда ушла, хотя всего несколько минут тому назад хотел этого больше всего на свете.

— Последний вопрос. — Виктор беспомощно стоял посреди комнаты. — Как вы хотели назвать вашу книгу?

— У нее было только рабочее название — «Девять».

— Почему девять?

— Потому что Шарлотте исполнилось девять лет, когда она убежала.

— Ох!

Слишком маленькая!

Виктор с удивлением понял, что слова Анны произвели на него сильное впечатление. Он так страстно ждал, что шизофренические видения пациентки имели реальную основу.

Он медленно подходил к Анне. У него однозначно была температура. Да и головная боль не прошла, несмотря на аспирин, который он выпил после душа. Боль стучала в висках, и на глазах выступили слезы. Фигура Анны вдруг потеряла четкие очертания, словно он смотрел на нее сквозь стакан с водой. Виктор моргнул, а когда его зрение вновь прояснилось, он заметил в глазах Анны нечто, чему вначале не нашел объяснения. А потом понял: он ее знал. Где-то, когда-то, давным-давно, он уже с ней встречался. Но не мог соотнести ее лицо ни с одним человеком и ни с одним именем. Так бывает, когда не можешь вспомнить, как зовут какого-то актера и в каком фильме его видел.

Он неловко подал ей пальто и проводил до двери. Анна уже ступила одной ногой за порог, как вдруг обернулась, и неожиданно ее рот оказался прямо перед лицом Виктора.

— Ах, я еще вспомнила. Раз вы спрашивали.

— Что? — Виктор чуть отодвинулся, ощущая ту же скованность, что и в самом начале беседы.

— Не знаю, важно ли это. Но у книги был еще подзаголовок. Очень странный, потому что не имел никакого отношения к истории. Он пришел мне в голову как-то в ванной и показался довольно милым.

— Какой же?

Виктор спросил себя, хочет ли он вообще слышать ответ. Но было поздно.

— «Голубой котенок», — произнесла Анна, — не спрашивайте меня почему. Мне показалось, что будет довольно мило, если на обложке нарисовать голубого котенка.

 

Глава 10

 

— …Давай-ка повторим для надежности…

Виктор буквально видел, как толстенький частный детектив на том конце провода обескураженно качает головой. Он позвонил Каю, как только Анна ушла.

— Итак, к тебе на Паркуме ворвалась сумасшедшая женщина.

— Да.

— И она уверяет, будто ее преследуют персонажи ее собственных романов?

— Примерно так.

— И мне нужно выяснить, насколько бредни этой, как ее…

— Анны. Прости, Кай, но я не могу сказать тебе ее полное имя без крайней необходимости. Хотя я больше не работаю психиатром, но она все-таки пациентка, и существует врачебная тайна.

До тех пор, пока это возможно.

— Как хочешь. Но ты что, действительно думаешь, что шизофренические приступы твоей новой пациентки могут иметь что-то общее с исчезновением твоей дочери?

— Вот именно.

— Ты понимаешь, что я об этом думаю?

— Конечно, понимаю, — ответил Виктор. — Ты считаешь, что я окончательно свихнулся.

— Мягко говоря.

— Я тебя отлично понимаю, Кай, но подумай сам. Ее рассказы не могут быть простым совпадением.

— Ты считаешь, что не должны быть совпадением? Ведь верно?

Виктор пропустил это мимо ушей.

— Маленькая девочка страдает от необъяснимой болезни и вдруг исчезает. В Берлине.

— Ну хорошо, — согласился Кай, — а вдруг она тебя обманывает? Вдруг она знает про Жози?

— Не забывай, мы ни разу не упоминали в прессе про болезнь. Об этом-то она знать не может.

Это посоветовала полиция. Они посчитали, что таинственные симптомы необъяснимой болезни Жозефины будут без толку муссироваться журналистами и подогреют нездоровый интерес людей к сенсациям.

«И вдобавок у нас будет достоверная информация, которая позволит отличить настоящих похитителей от тех, кто просто захочет получить с вас деньги», — сказал тогда молодой следователь.

И правда, в скором времени начались звонки бесчестных любителей легкой наживы, утверждавших, что они украли Жозефину. Но на вопрос о ее самочувствии все как один отвечали: «Прекрасно» или «Для ее ситуации хорошо», — чем выдавали себя. Потому что не может хорошо себя чувствовать человек, у которого ежедневно случаются коллапсы.

— Ладно, доктор, — продолжил сыщик. — Больная девочка убегает из дома. В Берлине. Пока все сходится. Но что значит эта история про королевскую дочь, живущую в замке на острове?

— Но Шваненвердер, где мы живем, — это действительно остров, который связан с районом Целендорф одним-единственным мостом. А нашу виллу ты сам в шутку называл «дворец». А что до королевской дочки, так Изабель всегда называла… то есть называет Жози принцессой. Вот тебе и связь.

— Не обижайся, Виктор, я уже четыре года работаю на тебя, и мы даже подружились. И на правах друга хочу сказать, что рассказ этой женщины напоминает мне газетные гороскопы — настолько усредненные, что каждый может подстроить эти слова под себя.

— И все же я не прощу себе, если буду знать, что не сделал для Жози все, что в человеческих силах.

— Ладно. Ты — хозяин. Но я напомню тебе, что последнее свидетельское показание, которое заслуживает доверия, — это слова пожилой супружеской пары. Они видели, как маленькая девочка выходила от врача вместе с мужчиной. Они решили, что это отец и дочь. Их слова подтвердил хозяин киоска на углу. Твою дочь увел мужчина средних лет. А не женщина. Кроме того, Жози было двенадцать, а не девять лет.

— А как же голубой котенок? Ты же прекрасно знаешь, что это любимая игрушка Жози. Котенок Непомук.

— Хорошо-хорошо. И все-таки в этом нет никакого смысла. Предположим, связь есть. Но что нужно от тебя этой женщине? Если она четыре года назад украла Жози, то почему не прячется, а преследует тебя на далеком острове?

— Я не утверждаю, что пациентка в этом замешана. Я только говорю, что она что-то знает. И это «что-то» я постараюсь вытянуть из нее при следующем сеансе.

— Значит, вы снова встретитесь?

— Да, я пригласил ее к себе завтра утром. Надеюсь, что она придет, хотя я все время был с ней довольно нелюбезен.

— А почему бы тебе не спросить ее завтра напрямую?

— Каким образом?

— Покажи ей фотографию Жози и спроси, узнает ли она девочку. Если да, вызывай полицию.

— Но у меня здесь нет ни одной хорошей фотографии, только ксероксы газет.

— Могу прислать тебе по факсу.

— Ну пришли. Однако я все равно не смогу ею воспользоваться. Пока не смогу.

— Почему?

— Потому что женщина точно не врет в одном — она больна. А если у нее шизофрения, то мне, как врачу, нужно завоевать ее доверие. Она уже дала мне понять, что не хочет говорить об этом случае. Если я завтра намекну, будто считаю ее соучастницей преступления, она полностью замкнется. И я от нее ничего не добьюсь. Я не хочу рисковать, пока есть хотя бы искорка надежды, что Жози жива.

Надежды.

— Знаешь, что я тебе скажу, Виктор? Надежда — это осколок в пятке. Пока он торчит там, тебе больно при каждом шаге. А если его вытащить, потечет кровь, но через какое-то время все заживет и ты сможешь нормально ходить. Это время называется трауром. И я считаю, тебе следует наконец вытащить этот осколок, прости за прямоту. Бог мой! Четыре года прошло. У нас есть свидетельства получше, чем слова какой-то женщины, которая сама себя отправила в психушку.

Так Кай Стратманн, сам того не ведая, ответил за Виктора на второй вопрос интервью.

— Хорошо, Кай, обещаю, что перестану искать дочь, если ты окажешь мне последнюю услугу.

— Какую?

— Проверь, пожалуйста, была ли авария двадцать шестого ноября поблизости от врачебной практики доктора Грольке. Примерно между пятнадцатью тридцатью и шестнадцатью пятнадцатью. Сможешь?

— Да. Но до тех пор ты будешь сидеть тихо и заниматься этим дурацким интервью, понятно?

Виктор поблагодарил его, уйдя от прямого ответа.

 

Глава 11

 

Паркум, три дня до истины

 

«Вопрос: Кто был для вас главным помощником в то время помимо вашей семьи?»

 

Виктор засмеялся. Через несколько минут должна была прийти Анна. Хотя он не был уверен наверняка, что она вернется. Вчера, при прощании, она не дала ясного ответа, поэтому сейчас он старался отвлечь себя работой над интервью. Чтобы не думать о Шарлотте (или о Жози?), он выбрал самые простые вопросы.

Главным помощником?

Тут не надо долго думать. Ответом было одно слово: «алкоголь».

Чем дольше длилась разлука с Жози, тем больше ему приходилось пить, чтобы притупить боль. В первый год хватало одного глотка, чтобы заглушить мрачные мысли, теперь и бокала не достаточно. И алкоголь не только заглушал. Он давал ответы. Более того, он сам был ответом.

«Вопрос: Если бы лучше следил за ней тогда, она бы сейчас была, наверное, жива?»

Ответ: Водка.

«Вопрос: Почему я так долго и совершенно бесцельно ждал в приемной?»

Ответ: Плевать на марку, главное — побольше.

Виктор откинул голову и задумался о продолжении вчерашнего разговора. Кай пока не звонил и не рассказывал, удалось ли ему что-нибудь выяснить про аварию. Но Виктор не мог больше ждать.

Ему надо знать, что случилось дальше в истории Анны, нужны новые сведения для сопоставлений и связей, пусть даже самых фантастических. И ему надо выпить.

Виктор коротко рассмеялся. Можно было утешить себя тем, что чай с ромом полезен ему сейчас с медицинской точки зрения, ведь простуда не отступала. Возможно, ром и помог бы. Но, к счастью, Виктор был разумен и оставил своего лучшего друга и помощника дома. Он приехал на Паркум трезвым как стеклышко. И это оказалось правильным решением. Ибо «мистер Джим Бим» и его брат «Джек Дэниэлс» были в последние годы его лучшими собеседниками. Причем разговоры оказывались столь увлекательными, что бывали дни, когда у него мелькала лишь одна ясная мысль — где же новая бутылка?

Поначалу Изабель старалась оторвать его от алкоголя. Она с ним разговаривала, утешала его, успокаивала и все чаще умоляла.

Потом, после периода ярости, она сделала то, что советуют в группах взаимопомощи для членов семей алкоголиков: пустила все на самотек. Она без предупреждения переехала в отель и даже не звонила ему. Он заметил пустоту на вилле, лишь когда все запасы закончились, а он был не в силах самостоятельно дойти через весь остров до магазина при бензоколонке.

Вместе с бессилием пришла боль. Вместе с болью — воспоминания.

О первых зубах Жози.

Дни рождения.

Первый класс.

Велосипед на Рождество.

Совместные поездки на машине.

И Альберт.

Альберт.

Виктор глядел на темное море и так погрузился в воспоминания, что не услышал тихие шаги за спиной.

Альберт.

Если бы его спросили о причине, почему он перестал пить, он назвал бы этого маленького незнакомого старика.

Раньше, еще при жизни, он каждый день примерно в пять часов вечера возвращался по автостраде с работы. Сразу после радиовышки, около старой, полуразвалившейся трибуны АФУСа, с которой зрители когда-то следили за летними автогонками, постоянно стоял старик, наблюдавший за вечерним потоком машин. Он стоял рядом с шатким женским велосипедом, на котором, видимо, приехал, у дыры в заборе. Это было единственное неогороженное место автобана от Веддинга до Потсдама. Всякий раз, когда Виктор на «вольво» проезжал мимо, он задавал себе вопрос, что заставляет этого человека смотреть вслед задним фарам бесчисленного множества машин. Он видел старика сотню раз, но ему никак не удавалось разглядеть выражение его лица. И, встретив старика, Виктор не узнал бы его, хотя видел ежедневно.

Жози тоже заметила этого человека, когда однажды они вместе с Изабель возвращались с немецко-французского праздника.

— Почему он там стоит? — спросила она, обернувшись.

— Он, кажется, несколько не в себе, — поставила четкий диагноз Изабель, но Жози это не удовлетворило.

— Я думаю, его зовут Альберт, — пробормотала она себе под нос, но Виктор все же ее услышал.

— Почему же Альберт?

— Потому что он старый и одинокий.

— Ага, значит, это имя для старых и одиноких мужчин?

— Да, — просто ответила девочка, и разговор закончился.

Так у незнакомца на обочине появилось имя, и теперь Виктор порой ловил себя на том, что кивает старику, проезжая мимо:

— Привет, Альберт!

Лишь много позже, очнувшись как-то на мраморном полу в ванной, он вдруг понял, что Альберт тоже что-то искал. Что-то, что однажды потерял и надеялся отыскать теперь в потоке машин, которые мчались мимо него. Это была родная душа для Виктора. И только ему пришла в голову эта догадка, как он немедля сел за руль «вольво». Но уже издалека увидел, что Альберта нет на месте. И все последующие дни, пока Виктор ездил на поиски, старик больше не показывался.

А Виктору так хотелось спросить его: «Простите, пожалуйста, что вы ищете? Вы тоже кого-то потеряли?»

Но Альберт пропал.

Как Жози.

Когда на восемнадцатый день бесплодных поисков он вернулся домой с намерением открыть новую бутылку, перед дверью его ждала Изабель с письмом в руке. Это было предложение об интервью для «Бунте».

 

— Доктор Ларенц?

Вопрос резко оборвал его воспоминания. Он испуганно вскочил, ударившись правым коленом о письменный стол, и одновременно поперхнулся и закашлялся.

— Я вновь должна перед вами извиниться, — сказала Анна, которая невозмутимо стояла позади него, не делая ни малейшей попытки ему помочь. — Не хотела вас пугать, но я постучала, а дверь оказалась открыта.

Виктор понимающе кивнул, хотя был уверен в том, что запирал входную дверь. Он провел рукой по лицу и обнаружил, что на лбу выступил пот.

— Вы выглядите хуже, чем вчера. Пожалуй, я пойду.

Виктор заметил на себе очень внимательный взгляд Анны и понял, что до сих пор ничего не сказал.

— Нет. — Голос прозвучал громче, чем Виктор рассчитывал.

Анна наклонила голову, словно не поняла его слов.

— Нет, — повторил Виктор, — в этом нет необходимости. Прошу вас, садитесь. Очень хорошо, что вы пришли. У меня есть ряд вопросов.

 

Глава 12

 

Сняв шарф и пальто, Анна вновь удобно устроилась на диване. Виктор остался у стола. Он сделал вид, что ищет в компьютере какие-то записи по ее случаю. На самом деле вся важная информация хранилась в его собственной памяти, и ему хотелось чуть оттянуть время, чтобы прийти в себя перед разговором.

Он немного успокоился, но понимал, что нужно максимально сосредоточиться, чтобы следить за сегодняшним рассказом. Он чувствовал себя как после бессонной ночи: его мучили бессилие, опустошенность, сонливость. Вдобавок головная боль, гнездившаяся в затылке, раскидывала свои щупальца по всей голове. Стиснув пульсирующие виски, Виктор посмотрел на море.

Вздымающиеся волны были цвета иссиня-черных чернил. Они выглядели угрожающе. Чем сильнее сгущались облака, тем темнее становились волны. Видимость была не более двух морских миль, и горизонт с каждой минутой подбирался все ближе к острову.

В отражении в окне Виктор заметил, как Анна налила себе чай и приготовилась к беседе. Он развернул к ней кресло, стоявшее у письменного стола, и заговорил:

— Давайте продолжим с того места, где мы вчера прервались.

— Хорошо.

Когда она поднесла тонкую чашку к губам, Виктор задумался, останется ли на мейсеновском фарфоре отпечаток ее светло-красной помады.

— Вы сказали, что Шарлотта убежала из дома, не предупредив об этом родителей?

— Да.

Жози так никогда не поступила бы. Виктор всю ночь думал над этой возможностью и в конце концов решил, что исчезновение дочери не может объясняться столь банальной причиной. Она не была бунтаркой.

— Шарлотта покинула отчий дом, чтобы отыскать причину своего недуга, — сказала Анна. — Это содержание книги с первой по двадцать третью страницу. Болезнь, недоумение врачей и побег. Я дошла до этого места, но больше не написала ни строчки.

— Да, вы об этом вчера говорили. И что послужило этому виной?

— Ответ банален: я попросту не знала, как закончить историю. Я сохранила начало текста в компьютере и вскоре забыла про него.

— До того момента, пока Шарлотта не воплотилась в жизни.

— Именно так. И это было ужасно. Как вы знаете, у меня и раньше были шизофренические «звоночки». Я видела ненастоящие цвета, слышала голоса и звуки, но Шарлотта оказалась венцом. Из всех персонажей моих книг она была самым реальным видением.

Чересчур реальна?

Глотнув чаю, Виктор отметил, что простуда поразила вкусовые рецепторы. Он не понимал, то ли чай горчил, то ли это горечь от капель в нос.

— Итак, вы сказали, что Шарлотту чуть не переехала машина.

— Да, в этот момент я ее впервые увидела.

— И затем вы ушли с ней вместе?

— Наоборот, — покачала головой Анна, — не я ушла с Шарлоттой, а она меня попросила пойти вместе с ней.

— Почему?

— Она захотела, чтобы я дописала ее роман. Она спросила дословно вот что: «Почему есть только две главы? Что будет дальше? Я не хочу навечно остаться больной».

— Значит, ваш собственный персонаж призвал вас закончить книгу?

— Да. Я сказала Шарлотте всю правду. Я ничего не могу для нее сделать, потому что не знаю, как эта история должна развиваться.

— Как она на это отреагировала?

— Она взяла меня за руку и сказала: «Пойдем, я помогу тебе. Я покажу тебе то место, где все началось. Может, тогда ты придумаешь конец нашей истории».

Нашей истории?

— И что это было за место?

— Не знаю, где-то под Берлином. Я едва помню нашу поездку.

— Расскажите подробно все, что помните, — попросил Виктор.

— Мы поехали на моей машине по шоссе на запад. Только не спрашивайте, где мы сворачивали и какие были указатели. Но я хорошо помню, что Шарлотта пристегнулась. Представляете себе? Я запомнила, что призрак, порождение моего воображения, выполнял правила.

«Да, представляю это себе. Жози была хорошо воспитана. Заслуга Изабель».

— Как долго вы ехали?

— Чуть больше часа. Мы проехали через какой-то большой населенный пункт. По-моему, это было старое русское поселение.

Виктор сжался, как в кресле зубного врача.

— Кажется, на возвышении в лесу стояла русская православная церковь. Мы проехали мимо, потом через мост, по проселочной дороге и вскоре свернули на укрепленную лесную дорогу.

Такого не…

— Где-то через километр мы остановились у маленькой просеки и вышли из машины.

Такого не бывает…

Виктор еле удержался, чтобы не вскочить и не прокричать свой следующий вопрос. Он прекрасно знал весь путь. Раньше он ездил туда почти каждые выходные.

— И куда вы пошли?

— Мы шли по тропинке, такой узкой, что приходилось идти друг за другом. В конце ее стояло маленькое деревянное бунгало современного вида. Прекрасное место.

Среди леса. Виктор знал все, что Анна может сейчас сказать.

— Никаких соседей. Со всех сторон лишь сосны, буки и березы. С деревьев только что опала нарядная пестрая листва, которая теперь мягким ковром лежала под нашими ногами. Хотя стоял холодный неуютный ноябрь, лес казался удивительно теплым. Он был так прекрасен, что я до сих пор точно не знаю, был он галлюцинацией или же настоящим. Как Шарлотта.

Виктор и сам не знал, какого объяснения ему больше хотелось — что шизофренические приступы Анны связаны с исчезновением Жози или что он подстраивает ее рассказ под свои вымыслы. В конце концов все может быть зловещим совпадением. В Хафельланде множество загородных домов.

Но лишь один из них…

— А не помните ли вы каких-то особенных звуков около этого бунгало?

Анна удивленно посмотрела на врача:

— Это имеет значение для терапии?

«Для терапии — нет. Но для меня — да».

— Да, — соврал он.

— Честно сказать, я ничего не слышала. Вообще ничего. Было тихо, как на одинокой горе, возвышающейся посреди океана.

Виктор задумчиво кивнул, хотя ему хотелось яростно мотать головой, как на рок-концерте. Он ждал именно такого ответа. Он понимал, куда Шарлотта привела Анну. Тишина в лесу Закров между городами Шпандау и Потсдам была столь ошеломительной, что на это сразу же обращал внимание любой горожанин.

Анна словно читала мысли Виктора:

— Конечно, я спросила Шарлотту, где это мы, но она удивленно взглянула на меня: «Ты должна знать это место. Это загородный дом нашей семьи. Мы с родителями проводим здесь каждое лето. И здесь же прошел последний счастливый день моей жизни. Перед тем как все началось».

— Что началось? — спросил Виктор.

— Наверное, ее болезнь. Но она пока не хотела ничего мне рассказывать. Наоборот, с какой-то яростью она указала на бунгало и сказала: «Кто из нас писательница? Расскажи мне, что там случилось!»

— Вы знали?

— К сожалению, нет. Но Шарлотта уже много раз повторяла мне, что не оставит меня в покое, пока я не допишу книгу о ней. Поэтому мне надо было составить впечатление о доме изнутри. Я разбила стекло на задней двери и, как вор, забралась в окно.

Это нелепо. Жози знала, где хранится ключ.

— Я поступила так в надежде найти внутри какую-нибудь зацепку.

— И как? Нашли что-нибудь?

— Увы, нет. Но я не знала, что искать. Единственное, что меня удивило, — это размеры бунгало. Снаружи выглядело так, будто это одноэтажный домик с тремя комнатами. Но оказалось, что помимо двух ванных комнат, большой кухни и гостиной с камином там было еще по крайней мере две спальни.

«Три»,  — молча поправил ее Виктор.

— Я заглянула во все комоды, шкафы и полки, даже в шкафчик в ванной. По счастью, это заняло совсем немного времени, потому что обстановка была пуританской. Просто, но дорого.

Филипп Старк с элементами баухауза. Так решила Изабель.

— А что же делала Шарлотта, пока вы обыскивали дом? — Виктору надо было знать все.

— Она ждала снаружи. Она сразу заявила, что никогда больше не войдет в этот дом. Слишком много зла случилось в тот день. Но она постоянно выкрикивала мне указания, стоя перед входной дверью.

Много зла?

— Какие?

— Это было очень странно. Она говорила загадками, что-то вроде: «Ищи не то, что есть, а то, чего не хватает!»

— Вы ее понимали?

— Нет. Но, увы, у меня не было возможности переспросить.

— Почему?

— Потому что вдруг случилось то, о чем мне не хочется вспоминать, доктор Ларенц.

— Что?

Виктор увидел в глазах Анны то же самое вчерашнее выражение неохоты.

— Может, лучше завтра об этом поговорим? Я не очень хорошо себя чувствую.

— Нет, лучше закончить поскорее, — настаивал Виктор и сам удивился, как непринужденно произнес эту ложь.

Все происходящее ни в коем случае не походило на обычный сеанс терапии. Это был настоящий допрос.

Анна смотрела на него в нерешительности. Виктор уже подумал, что она сейчас встанет, чтобы пойти в гостиницу. Однако она сложила руки и продолжала с глубоким вздохом.

 

Глава 13

 

— В бунгало вдруг моментально стемнело. Было, наверное, около половины пятого. Солнце должно было вот-вот сесть, стоял же конец ноября. Я вернулась в каминную комнату за зажигалкой, чтобы хоть как-то осветить коридор. И тут в слабом свете заметила в конце коридора комнату, которую раньше пропустила. Я решила, что это кладовка.

Или комната Жози.

— Я направилась туда, как вдруг услышала голоса.

— Что за голоса?

— Вообще-то один голос. И он даже ничего не говорил. Я услышала плач мужчины. Тихий. Не всхлипы, а поскуливание. Оно доносилось из той самой комнаты.

— Почему вы думаете, что оттуда?

— Чем ближе я подходила, тем громче оно становилось.

— И вам не было страшно?

— Еще как было! Но когда Шарлотта на улице закричала, меня охватила паника.

— Почему она кричала? — Виктор потер шею, ему было нестерпимо больно говорить.

— Она хотела меня предостеречь. «Уже рядом! — вопила она. — Уже рядом».

— Кто?

— Не знаю. И тут я услышала, что плач прекратился. Дверная ручка прямо на моих глазах повернулась. Когда сквозняк, вызванный открывающейся дверью, задул пламя зажигалки, меня буквально парализовало.

— Почему?

— Я поняла, что «зло», о котором предупреждала Шарлотта, было уже передо мной.

Телефонный звонок прервал разговор. Он решил подойти ко второму телефону, на кухне. Изабель настояла на том, чтобы поставить на Паркуме хоть один современный кнопочный телефон.

— Ларенц слушает.

— Не знаю, хорошая это или плохая новость. — Кай без обиняков перешел сразу к делу.

— Просто расскажи все, — прошептал Виктор, не желая, чтобы Анна что-то услышала.

— Я послал на это дело одного из своих лучших людей и сам, конечно, тоже занимался розысками. Мы твердо знаем две вещи. Первое: в тот день была авария на Уландштрассе.

Сердце Виктора на секунду остановилось, чтобы тут же забиться с новой силой.

— Второе: авария не имеет ни малейшего отношения к похищению.

— Откуда такая уверенность?

— Какой-то пьяница вышел на проезжую часть, и его чуть не задавили. Это подтверждают многие очевидцы. Никакого ребенка там не было.

— Это значит…

— …Значит, что твоя пациентка, может, и больна, но не имеет никакого отношения к нашему случаю.

— Жози — это не случай!!

— Прости, пожалуйста. Да, конечно. Я глупость сказал.

— Ладно, ничего. Я тоже не хотел на тебя орать. Просто, понимаешь, я надеялся, что наконец-то нашел какую-то зацепку.

— Понятно.

«Нет. Ничего тебе не понятно. И я тебя в этом не виню. Ты же не пережил того, что выпало на мою долю. Ты не знаешь, что такое полное отчаяние, когда хватаешься за любую соломинку».

— А его нашли?

— Кого?

— Ну, того пьяницу.

— Нет. Но это ничего не меняет. На месте аварии не было ни женщины, ни ребенка. Свидетели сказали, что пьяный поплелся на парковку торгового центра «Кудамм-Каррее». Его так и не нашли — затерялся в толпе.

— Хорошо, Кай. Спасибо. Я не могу больше говорить.

— Она что, у тебя?

— Да, сидит в соседней комнате и ждет меня.

— Понятно, что ты не удержался от расспросов.

— Да.

— Ладно. Детали мне знать не обязательно. Наверное, для меня готово уже новое задание. Найти еще какие-нибудь параллели?

— Ну да.

— Послушай меня. Я хочу дать тебе один совет: кем бы ни была эта женщина, ее присутствие не к добру. Пусть уезжает! Ты же хотел побыть на острове один. И ты должен остаться один. Ей могут помочь и другие психиатры.

— Да она не может уехать. Из-за шторма больше не ходят паромы.

— Ну так по крайней мере не встречайся с ней!

Виктор понимал, что Кай прав. Он надеялся успокоиться на Паркуме, а вместо этого постоянно думает о Жози. И сегодня опять он выискивал в рассказе Анны лишь нужные ему детали, не желая слушать того, что не укладывалось в его гипотезу. Например, что Жози двенадцать лет, а не девять. И она никогда не убежала бы из дома и знала, где лежит ключ от бунгало.

— Так что?

Виктор прослушал слова Кая.

— Ты о чем?

— Ты обещал, что окончишь поиски, когда я выполню твою последнюю просьбу. Как только я разберусь с аварией, ты оставишь в покое старые раны.

— Да, знаю. Но…

— Никаких «но»!

— Я должен еще кое в чем разобраться, — невозмутимо продолжил Виктор.

— В чем же?

— Нет никаких старых ран. Они свежие. Вот уже четыре года.

 

Глава 14

 

Виктор медленно опустил трубку и нетвердой походкой направился к Анне в каминную комнату.

— Плохие новости?

Она стояла около дивана, собираясь уходить.

— Не знаю, — честно признался он. — Вы уходите?

— Да. Сеанс опять оказался для меня сложнее, чем я ожидала. Пойду и прилягу в гостинице. Мы завтра продолжим?

— Наверное.

После разговора с Каем Виктор уже не знал, что хочет.

— Давайте вы вначале мне позвоните. Да и вообще я же больше не занимаюсь психотерапией.

— Хорошо.

Ему показалось, что Анна пытливо искала в его лице каких-то изменений. Как бы то ни было, она не выказала ни малейшего удивления сменой его настроения.

Когда она наконец ушла, Виктор решил позвонить жене в Нью-Йорк. Но, пока он искал телефон отеля в карманном компьютере, телефон вновь зазвонил.

 

— Я кое-что забыл, Виктор. Это не имеет никакого отношения к нашему… м-м-м… это не связано с Жози. Но…

— Что такое?

— Мне позвонили из вашей охранной фирмы, потому что не могли отыскать ни тебя, ни Изабель.

— Нас ограбили?

— Нет, это не ограбление, а повреждение имущества. Не волнуйся, с виллой все в порядке.

— А что тогда?

— Это ваш загородный дом. То бунгало в Закрове. Какой-то бродяга разбил окно задней двери.

 

Отправить