— Хочешь знать, почему я еще здесь, а не на два метра под землей? — спросил я.

Она невольно сглотнула.

— Значит, Гектор был прав, — пробормотала она.

— В чем?

— Он сказал, что там, на острове, почувствовал — ты не врал. Когда говорил, что не сможешь пережить смерть дочери. — Она тяжело задышала. — «Мам, он чувствует то же, что и я», — сказал он мне после того вечера.

Темные мысли. Туманное облако.

— Так ты и вправду собирался покончить с собой на острове?

Я снова покосился на место 7D. Парень в футболке с девизом, кажется, навострил уши и побледнел еще больше. Я его понимал. Возможно, он впервые путешествовал один, а рядом с ним пилот обсуждала суицид. Будь я жизнелюбом, я бы тоже не горел желанием перед самым прыжком обсуждать тщетность бытия с парнем, с которым мне предстоял тандемный прыжок с парашютом. Но вернемся к Кристин.

— А ты знаешь другие причины, по которым взрослые люди на мостках связывают себе ноги скотчем? — спросил я. — Не считая любителей фетиша, конечно.

Я попытался повернуться к ней, стараясь не порвать рубашку в такой тесноте.

— Дай угадаю. Ты сейчас думаешь: «Ага, раз уж этот Саша до сих пор жив, значит, не так уж всерьез он и собирался сводить счеты с жизнью».

На самом деле, на острове я намеревался прямиком из пустого бассейна промаршировать в полноводное озеро Ванзе. Но именно в том месте, где я вышел через лес к берегу, на песке стояла весельная лодка. А в ней — одна полупустая и две нераспечатанные банки пива. Учитывая мою жажду, я счел это знаком свыше: некая высшая сила решила, что сегодня — еще не тот самый день.

— Прежде всего, я рада, что ты все еще здесь, — сказала Кристин, стойко выдерживая мой тяжелый взгляд. Я впервые заметил, что у нее желто-зеленые глаза. У меня они смотрелись бы как глаза ядовитой змеи, а у нее на ум приходило слово «незаурядные». (Моя бабуля Ленор, кстати, глядя на ее сегодняшний образ, наверняка назвала бы ее «шустрой штучкой»).

— И возвращаясь к твоему вопросу: да, я надеюсь, что тот вечер изменил тебя.

Я кивнул.

— Понимаю.

— Что?

— Ну, все ведь и впрямь складывается просто восхитительно. Я — в крайней, исключительной ситуации, морально полностью раздавлен. И тут я встречаю невероятно странную, но в чем-то привлекательную женщину, с которой, скрываясь от полиции, вынужден провести совершенно безумное родительское собрание. На нем я становлюсь ближе к себе, ускользаю из лап смерти и даже спасаю жизнь юного создания. И, по воле судьбы, эта невероятно странная и привлекательная мать как раз собирается разводиться, а потому я, разумеется, очищенный и полностью преображенный, по уши влюбляюсь и стану мальчику лучшим отцом, чем родной, вместо того чтобы добровольно отправиться на тот свет.

Пассажир с места 7D поднял руку, как в школе, пытаясь что-то нам донести, но я не собирался его спрашивать, а Кристин полностью повернулась ко мне и не видела, что происходит у нее за спиной.

— А ты ничуть не самонадеян, да? — спросила она.

— Почему?

— С чего ты вообще взял эту абсурдную идею, будто я захочу впустить тебя в свою жизнь?

— А с чего ты взяла эту абсурдную идею, будто одна-единственная ночь может меня исцелить? — выпалил я в ответ, внезапно вспылив. С яростью ребенка, которого подразнили мороженым, а потом отняли, не дав и лизнуть, я продолжил: — Знаешь что? Сыт я по горло такими, как ты. Нынче каждый второй гражданин с зачатками эмпатии мнит себя психологом. Ты тоже думаешь, что раз сочувствие и такт для тебя не пустые слова, то одного твоего потрясающего чутья хватит, чтобы меня вылечить. В духе: «Ты только посмотри, каким замечательным было родительское собрание! Жизнь — необычная, но захватывающая и прекрасная штука. Теперь-то ты уж точно понял, что нельзя так просто от нее избавляться!»

Мне пришлось кашлянуть, что, вероятно, сделало мою тираду менее внушительной и выставило меня слабаком.

— Но вот что я тебе скажу: если у тебя когда-нибудь начнется Альцгеймер и ты проведешь чудесный день в парке со своим сиделкой, он же не скажет тебе потом: «Ну вот, фрау Шмольке, вы же сами видели, как прекрасно цветут розы и сколько радости вам доставляет наблюдать за скачущими по лужайке кроликами. Так что в следующий раз, когда Гектор приедет к вам в санаторий, будьте добры, возьмите себя в руки и извольте его узнать, когда он попытается вас обнять».

— Я понимаю, к чему ты клонишь.

— Нет, не понимаешь! Если бы я пришел к тебе с прободным аппендицитом, ты бы позвонила в скорую, а не попросила лечь на кухонный стол, чтобы прооперировать меня ножом для хлеба. Но когда я прихожу с кровоточащей душой, ты считаешь, что справишься с задачей и сможешь вправить мой отравленный разум одними лишь теплыми, мудрыми словами.

— Эм, простите… Ваш разговор меня немного нервирует, — встрял пассажир 7D.

— Тогда глотни валиума, — посоветовала Кристин, хотя этот совет, возможно, стоило бы применить к себе. Теперь уже и она заметно злилась. — А ты… — это относилось ко мне, — …сейчас же спустись со своих высот. Я ничего не говорила. Я не давала тебе ни советов, ни рекомендаций. И я не дура. Я прекрасно понимаю, зачем ты летишь в Швейцарию.

Да, милые швейцарцы. Они ведь известны не только шоколадом, часами, банками и своим нейтралитетом, но и тем, что в определенных кругах там знают, как оказать людям некоторую поддержку в их последнем путешествии. Честно говоря, родительское собрание и впрямь изменило меня: оно показало, что усталость от жизни сделала меня бесконечно слабым и что без посторонней помощи мне не справиться.

— Ты упрекаешь меня в том, что я даю тебе советы? — спросила Кристин. — Саша Небель, я настолько тебя не знаю, что не осмелилась бы порекомендовать тебе даже зубную пасту или сорт туалетной бумаги, не говоря уже о том, как и стоит ли тебе жить.

«Max White Extreme» и «четырехслойная ультрамягкая», — вертелось у меня на языке.

— Я изучила этот вопрос, — продолжила она. — В том числе из-за Гектора. Только в Германии ежегодно от шести до семи тысяч человек умирают в результате суицида. Это больше, чем от ДТП, наркотиков, убийств и ВИЧ вместе взятых. И все равно каждый такой случай рассматривается как редкая, единичная трагедия.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Близкие самоубийц…

— Стоп! — перебил я, показывая баскетбольный жест «тайм-аут». — Самоубийство — это когда террорист намеренно увлекает за собой в могилу других. А добровольный уход из жизни, при котором умирает только тот, кто сам этого ищет, — не преступление, и такие люди, как я, уж точно не убийцы.

— Боже милостивый! — простонал пассажир с 7D.

— Хорошо, тогда суицидентов, — раздраженно уступила Кристин с 7B. — С их родными, друзьями и близкими в нашем обществе обращаются как с прокаженными. Священник не говорит о причине смерти, родители стыдливо пишут в некрологе «сердечная недостаточность» и «скоропостижно», но за спиной шепчутся: «Как же они не заметили? Они же должны были ему помочь!»

Я хотел сказать ей, что вот тут-то мы и могли бы подать друг другу руку. Именно это я и имел в виду, когда говорил, что все лезут с советами, но никто не знает, о чем речь. Если подумать, это было довольно точным определением родительского собрания.

— На одного само… суицидента приходится множество друзей, знакомых, коллег, родственников. И большинство из них чувствуют себя виноватыми. Осужденными.

— Именно поэтому я ненавижу сериалы вроде «13 причин почему», — вставил я. Тактика сбивания с толку. Сказать что-то на первый взгляд абсурдное, но имеющее смысл, и тем самым прервать словесный поток собеседника.

— Что ты имеешь в виду?

— Там все подается так, будто есть тринадцать виновных и одна жертва. Но все не так просто. Вина — это здесь вообще не та категория. Как бы ни было понятно наше желание найти виновного в любой катастрофе, в случае суицида это в корне неверно.

— Я очень даже виновата в том, что мой сын чуть не лишил себя жизни, — возразила Кристин.

— Неверно. Ты виновата в том, что вовремя не заметила приведшие к этому факторы. Если бы Гектор довел дело до конца и мы бы опоздали, это была бы вина, с которой тебе пришлось бы жить и которая, скорее всего, тебя бы и погубила. Но первопричиной были бы обстоятельства, на которые ты едва ли можешь повлиять или которые не в силах изменить. Например, чувствительность Гектора. Его, по сравнению с другими детьми, вероятно, более обостренное восприятие. Факт в том, что, к сожалению, существуют сотни тысяч заброшенных детей, с которыми обращаются куда хуже и которые растут в гораздо более плачевных условиях, но при этом не лезут на вышку для прыжков в воду.

Я заговорил быстрее, чтобы ей труднее было меня прервать.

— Может, у Гектора нападки вызывают иную реакцию, чем у сверстников, по гормональным причинам? Может, у него не в порядке щитовидная железа? Или он пережил единичное травмирующее событие, от которого его никто не мог защитить и которое привело к посттравматическому стрессовому расстройству? Все это нужно исследовать, но не тебе, потому что ты в этом не профессионал.

Кристин выглядела не слишком убежденной. Пассажир 7D зажал уши пальцами и затянул: «Ля-ля-ля».

— Ты говоришь, что я не опытный терапевт, а значит, не могу понять таких, как ты, и даже собственного сына. И если в итоге случится худшее, то никто не виноват. Так что, мне теперь просто сложить руки и предоставить действовать другим?

— Снова неверно. Для таких, как я, существует профессиональная помощь, это правда. Ты обеспечила ею Гектора, и это хорошо. Но самое важное, в чем нуждаются люди с депрессией, темными мыслями и суицидальными наклонностями, — это семья.

Которой у меня никогда не было.

— Эта семья, к которой относятся и друзья, — она как дом. Ты, Кристин, — это дом. Ты можешь оставить его пустым, как в последнее время, когда так много летала. Можешь обнести его высоким забором, установить сигнализацию, системы самозащиты и спрятаться в убежище в самом глубоком подвале, заперев двери для всех остальных.

— Или я могу раскрасить его в яркие цвета, испечь пирог, накрыть на стол и распахнуть двери…

— …чтобы радушно встретить тех, кто тебе дорог, чашечкой латте макиато у потрескивающего камина. Если, конечно, на дворе зима. Иначе в гости и вправду заглянут одни лишь мерзляки со сниженной функцией щитовидки.

Она грустно улыбнулась.

— Но в конечном счете, — и это очень трудно понять, — ты не должна винить себя, если дорогой тебе человек выберет другую дверь. Ты можешь лишь открыть свою, а войти в нее он или она должны сами. И — что не менее важно — тот дорогой человек, который не принимает твое предложение помощи, тоже не несет вины. Возможно, он не видит твоего дома, потому что для него он скрыт в темном, густом тумане, хотя ты и осветила его ярким светом.

Может, он, как и я, уже слишком часто блуждал по жизни и теперь просто устал.

Кристин мягко взяла меня за руку.

— Мой дом открыт. Свет горит. И есть шоколадный торт. — Она взглянула на мои все еще влажные колени. — Но без кофе. Это слишком опасно.

— Я люблю только «Черный лес», — сказал я.

— Ну значит, обойдешься.

Мы оба рассмеялись. Пассажир с 7D запел громче, напоминая мне григорианские хоралы.

— Ладно, признаю. Когда я услышала, что ты сегодня летишь, то есть что ты еще жив, я понадеялась, что ты передумал. Теперь я поняла, что с рациональными доводами это имеет мало общего. Но, может быть, все-таки есть еще одна дверь, которую ты не заметил?

— Я…

— Ш-ш-ш! — Она приложила палец к моим губам. — Давай поищем ее вместе. Я не хочу тебя менять или пытаться удержать навсегда. Только до тех пор, пока я хоть немного не узнаю тебя, Саша. Я принимаю то, что ты — сломленный человек. Ужасно то, что тебе пришлось пережить с Ларой. Мне все равно, чем ты зарабатываешь на жизнь. Ты, как и любой другой человек на этой планете, имеешь право на телесную автономию. Никто не вправе тебе указывать. Но это не значит, что я должна молча все сносить и оставаться наедине с сомнениями и самобичеванием. Я хочу понять тебя, хочу проанализировать и, черт возьми, да, я хочу удержать тебя здесь, на земле, хотя бы до тех пор, пока не пойму хотя бы на один процент, что у тебя творится в душе.

— Это же чистый эгоизм, — усмехнулся я.

Она улыбнулась в ответ.

— А что же еще? Думаешь, я навеки твоя только потому, что ты назвал меня привлекательной?

— И невероятно странной! — добавил я.

— Конечно, дело в Гекторе. Я не хочу больше никогда пропустить или проигнорировать ни одного тревожного знака.

Тишина. Шум самолета, всхлипы и рыдания с места 7D.

— Скажи это! — потребовал я от Кристин.

Она собралась с духом и твердо посмотрела мне в глаза.

— Мы можем попробовать стать твоим домом?

Вопрос был столь же наивным, сколь и трогательным.

Как бы мне хотелось обнять ее, прижать к себе и со слезами на глазах просто сказать «да».

Я отвернулся и посмотрел в иллюминатор.

Какой парадокс. Всю жизнь я тратил энергию на то, чтобы прогибаться и меняться, лишь бы понравиться другим. Ирония судьбы заключалась в том, что теперь, когда я впервые встретил человека, который, возможно, готов был принять меня таким, какой я есть, у меня не осталось сил снять маску и просто быть собой.

Кем бы этот «собой» ни был.

— Я так устал, — произнес я, глядя сверху вниз на мир, который сквозь облака казался удивительно пустым и безлюдным.

Таким же пустым, как и место рядом со мной, когда через некоторое время я снова посмотрел направо.

Кристин исчезла.

Самолет пошел на посадку.

 

Отправить