— Эй, подожди! — крикнул я.

Понятия не имею, было ли такое в пособии «Предотвращение самоубийств для чайников». До сих пор я увлекался литературой прямо противоположного толка. Трамплин, во всяком случае, раскачивался еще сильнее (дурной знак), но парень отступил на шаг от края, что я счел маленькой победой.

— Черт! — донеслось сверху. У него были длинные темные волосы (впрочем, здесь все казалось темным), которые он смахнул со лба. — Какого лешего, вы еще кто такой?

Хороший вопрос. В сущности, даже философский.

— Ты меня не знаешь.

Кажется, это была первая правда, которую я произнес за весь вечер.

Я на миг посветил себе в лицо фонариком, но тут же засомневался: не произвело ли это, наоборот, пугающий эффект? Если верить рекламе шампуня от перхоти из девяностых, второго шанса произвести первое впечатление не бывает, а я не хотел, чтобы наша первая встреча с Гектором выглядела так, будто я Джек Николсон в «Сиянии». Поэтому я поспешно добавил:

— Боюсь, в данный момент я единственный человек на этом острове, который знает и понимает тебя лучше всех.

— Не понимаю.

Отлично, мы ходили по кругу. Но, учитывая, что козла только что пустили в огород — то есть тот, кто сам устал от жизни, превратился в специалиста по предотвращению суицида, — для начала все шло не так уж плохо.

— Я сам однажды был в такой же ситуации, как ты, — сказал я, прекрасно понимая, что некоторые из стоявших вокруг сейчас закатят глаза.

На безопасном расстоянии от края бассейна постепенно собиралось все больше лучей от фонариков, и я с присущей мне проницательностью заключил, что их, скорее всего, держат люди. Собравшиеся родители, учителя и воспитатели, должно быть, решили, что я сейчас буду испытывать на Гекторе свои дилетантские познания, почерпнутые из голливудских фильмов. Там ведь эксперты по переговорам тоже всегда первым делом пытаются найти с самоубийцей нечто общее. И, судя по следующей реплике Гектора, у меня это получилось блестяще.

— Отвали, дед! — крикнул он.

Господи, да при чем тут опять мой возраст? Впрочем, ладно, по крайней мере, он со мной заговорил.

— Знаю, я намного старше тебя, — ответил я, предчувствуя, что сейчас последует тирада на тему «старикам не понять проблем школьника». — Но я хорошо помню свои школьные годы. Там творились по-настоящему жуткие вещи. И меня тоже травили. Только, в отличие от тебя, не родители, которые хотели, чтобы я вылетел из школы, а одноклассники. И поверь, я тогда тоже мечтал нырнуть «солдатиком» в пустой бассейн.

— Правда? — крикнул Гектор.

Я, очевидно, задел его за живое.

Стоп! Прежде чем вы начнете хвалить меня за эмпатию, способную потягаться с проницательностью профайлеров из фильмов про серийных убийц, должен признаться: на второй странице письма, которое дала нам Катарина, было написано следующее:

«Дорогая Катарина, спасибо тебе за дружбу и любовь. Но я больше не могу. Все на меня наезжают, никто (кроме тебя) не скажет доброго слова. Теперь меня еще и из школы хотят выгнать, и мы больше не увидимся. Так что я лучше уйду сам. Навсегда».

— И почему вы этого не сделали? — спросил Гектор.

К несчастью, он пошевелился, причем в неверном направлении, отчего трамплин зашатался так же ненадежно, как пьяный велосипедист.

Почему я не прыгнул?

Ох, какой тонкий лед. Не тот вопрос. Я понадеялся отвлечь его странно сформулированной фразой, и это сработало:

— Давай лучше поговорим о том, чего ты «не делал».

— А?

— Я же сказал, что знаю тебя. И вот доказательство: я знаю, что ты не бил Катарину.

— Да неужели?

— Нет. Исключено. Или ты носишь кольцо?

Он, насколько я мог разглядеть, помотал головой.

Именно это смутило меня еще на фотографии с телефона Арне. Синяк! Когда отец Катарины всего несколько часов спустя влепил мне на мостках похожий удар, он, сам того не зная, в прямом смысле вбил мне в голову еще одну подсказку. Его кулак показал мне, что травма у его дочери вряд ли могла быть нанесена маленьким мальчиком.

Почему? Что ж, кожа вокруг брови Катарины была не в синяках, а рассечена. Вероятно, кольцом. Скорее всего, перстнем с камнем с острыми гранями. (Да, знаю. Во мне умер судмедэксперт.)

Доска снова задрожала. Гектор нервно переминался с ноги на ногу. Что, если он обернется слишком рано? Вильма еще не была на расстоянии вытянутой руки — она притаилась на верхних ступенях вышки.

— И контрольную ты украл не для себя, — поспешил я крикнуть наверх. — Ты круглый отличник. Тебе это не нужно. В отличие от Катарины, как я узнал сегодня на родительском собрании от ее папы.

Тишина. Лишь невнятный шепот родителей, воспитателей и учителей, наблюдавших за мной от края бассейна.

— Ей срочно нужны хорошие оценки, чтобы ее перевели в следующий класс, я прав? Ты пытался украсть для нее задания по математике.

— Уходите, пожалуйста! — попросил Гектор. Его голос звучал устало.

— Это ее ты нарисовал на коллаже. Катарина — девочка с черным сердцем. А ты — слеза, что катится вниз, так?

Ответа не последовало. Обычно я не люблю, когда со мной говорят свысока, но в этот момент я бы все отдал за его голос. Паузу в разговоре, которую Гектор мне любезно предоставил, не сделав, по крайней мере, ни одного заметного движения, я использовал, чтобы изложить ему свою теорию:

— Знаешь, сначала я подумал, что Катарину избил ее собственный отец. Но потом я задался вопросом: с чего бы тебе его защищать? Нет, это был не Арне Бремер. Это был тот тип, что увел у него жену, пока твоя мама летала на дальние расстояния, верно? В синяке Катарины виноват твой отец.

За этим последовало то же, что я обычно наблюдал на сайтах знакомств до женитьбы, когда писал личные сообщения привлекательным женщинам: никакой реакции.

— Я, правда, не совсем представляю, как все произошло. Катарина застала его? Со своей матерью? Она вмешалась? Твой отец в пылу ссоры ударил ее?

Я закашлялся. К сожалению, во время моего короткого заплыва в озере я не догадался сделать хотя бы глоток воды. Слишком мало жидкости плюс слишком много вечерних криков — плохая комбинация.

— Все было как-то так, не правда ли? — спросил я его. — И ты поступил так, как поступил бы любой ребенок в твоем возрасте, какими бы ублюдками ни были его родители. Боже, я знаю, на что способен маленький мальчик, чтобы его любили. Он выступает посредником, лицемерит, умоляет и лжет. Ты солгал ради своего отца. Взял вину на себя и всем сказал, что это был ты. Что ты причинил боль Катарине.

— Прекратите!

А, наконец-то. Он еще жив. На мгновение мне показалось, что он давно прыгнул, похоронив меня под собой, а я произношу свой монолог, переживая предсмертный опыт.

— Я же сказал, убирайтесь, дед!

Ладно, теперь он заговорил как вышибала из фридрихсхайнского клуба, отвечающий на мой вопрос, почему он меня не пустил, хотя только что пропустил двух психов в кожаных штанах, с голыми торсами и школьными ранцами.

— Я уйду, только когда передам тебе два сообщения, — пообещал я Гектору. — Одно хорошее и одно плохое. С какого хочешь начать?

— Да отвалите вы, мужик!

— Хорошо, тогда сначала плохое. Это не прекратится. Никогда.

— Что?

Поднялся ветер. Прохладу, за которую еще несколько часов назад я бы почку отдал, теперь я проклинал. Пока это был лишь шелест листвы. Но что, если верхушки деревьев скоро начнут гнуться и пойдет дождь?

— Ложь во спасение никогда не прекратится, — сказал я. — Неправда. Мы лжем до глубокой старости. Не потому, что мы все плохие люди. А потому, что мы слабы. Потому что мы не хотим, чтобы другие видели нашу слабость.

Я указал куда-то в темноту. Понятия не имею, ждала ли там семья Зузи и Матиаса Бринксов. Тем не менее я сказал:

— Вон там, например, видишь ту пару? Они изменяют друг другу. Она свайпает вправо в Тиндере таких же мужиков, как твой отец. А он подхватывает венерические заболевания в борделе. А там, — я указал на Шлаббеков, которые действительно стояли под фонарем, но тут же скрылись из светового конуса, словно внезапно вспомнили о своей аллергии на свет, — эти двое делают вид, что хотят сделать мир лучше с помощью здоровой пищи, а сами за актовым залом втихаря сбывают говяжьи котлеты тем, кто больше заплатит.

— Ч-что-о-о? А почему мне ничего не досталось? — услышал я ворчание Фрости откуда-то издалека.

— Мы, взрослые, все носим маски и боимся, что кто-то придет и сорвет их. А те двое вон там… — я посветил фонариком в сторону силуэтов, где, как я предполагал, находились Тозевайты, — …они носят дешевые подделки, которые выглядят обманчиво дорого, чтобы все думали, будто у них денег больше, чем комаров на этом острове. Но разве это так ужасно?

Я сделал короткую паузу.

— Ответ: да. Но не для меня. Не для тебя. И ни для кого из тех, кому они рассказывают эти сказки. Только для них самих. Мы все в первую очередь лжем и обманываем самих себя. Мы пускаем пыль в глаза, чтобы нами восхищались, чтобы нас любили или хотя бы симпатизировали нам, и — вот сейчас кульминация, Гектор — делаем это ради людей, которые нам в большинстве своем даже не нравятся, а часто мы их и вовсе не знаем. Я не исключение. Я пришел сюда сегодня и всем солгал. Я всем сказал, что я твой отец.

Тишина. Словно мой словесный поток его пришиб. К счастью, не до смерти, иначе все мои усилия пошли бы насмарку.

— Это еще зачем? — спросил Гектор. Он уже не звучал так сердито. Скорее устало.

— Это долгая и совершенно безумная история.

По сути, потому что я хотел избежать ареста за попытку угона автомобиля. Ведь полиция забрала бы у меня не только гортензию, но и шнурки с ремнем, а это сделало бы невозможным лишить себя жизни ночью в камере предварительного заключения. Но упоминать об этом сейчас было, пожалуй, не лучшее время.

— Я подумал, что для меня и окружающих будет лучше, если я выдам себя за другого, — сказал я. — Как и ты. Ты выдал себя за драчуна и эгоистичного вора. А на самом деле ты полная противоположность. Ты чувствителен, это видно по твоим рисункам. У тебя мрачные мысли, это сейчас видит каждый. И ты жертвуешь собой. Ради своего отца. Ради Катарины.

Пауза.

Затем:

— А что насчет хорошей?

— Что?

— Вы сказали, есть и хорошая новость.

Ах да, точно. Этот умник наверху, конечно же, все запомнил.

— Хорошая новость в том, что еще не поздно. Знаешь, я, как и ты, застрял в темном облаке тумана. Оно лишает меня сил дышать. Я чувствую это с тех пор, как потерял свою дочь. Она умерла.

— Правда?

— Да. И я не могу этого вынести.

— И это, по-вашему, хорошая новость?

Хм. Справедливое замечание. Пожалуй, мне стоит поработать над последовательностью своих аргументов.

— Я знаю, сейчас бессмысленно говорить тебе, что и в твоем случае найдется кто-то, кто не сможет пережить твою смерть.

Меня самого эта мысль не остановила бы. Не хочу обобщать, но для меня решение уйти из жизни — не рациональное. Я знаю, что мои мрачные мысли так долго меня терзают, что мой разум полностью ими окрашен. Это, естественно, влияет на мою способность логически мыслить. Если бы я взвешивал свои действия до самого последнего последствия, мысль о скорбящих по мне людях, вероятно, удержала бы меня. Но тогда, черт возьми, я бы не был на грани самоубийства.

— Речь здесь не обо мне, Гектор. Речь о тебе. А ты чертовски молод и, в отличие от меня, стоишь только в начале пути.

Строго говоря, он стоял в нескольких миллиметрах от конца очень шаткой доски, но я не хотел сейчас придираться к словам.

— Ко мне никогда не приходил такой сумасшедший незнакомец, как я, и не говорил, что нужно снять маску. Не в таком юном возрасте, как у тебя. У меня не было никого, кто бы меня понял. Кто бы увидел меня насквозь и знал: ты пытаешься всем угодить, Гектор. И когда ты доходишь до точки, где у тебя это больше не получается, ты скорее навредишь себе, чем кому-то другому.

За спиной мальчика возникла тень. Это была Вильма, она осторожно продвигалась вперед. Но доски еще не касалась.

— Ты предпочитаешь прыгнуть, чем признать, что твой отец — ублюдок, избивающий детей.

— Я все еще не понимаю, в чем хорошая новость! — крикнул в ответ Гектор, снова более энергично, что, я надеялся, не было последним всплеском сил перед прыжком.

— Хорошая новость в том, что для тебя еще далеко не все потеряно. Есть помощь. Найди ее. Прими ее. Сходи к врачу, или пусть тебя отведут к нему, или к психологу. Поговори с друзьями, с матерью. Не совершай ту же ошибку, что и я, не жди год за годом, пока у тебя не останется времени.

«Потому что тогда может случиться что-то настолько ужасное, что чаша, в которую ты пытался запереть свои темные мысли, переполнится. И ты задохнешься в том облаке, которое показал нам на своем рисунке». Последнее я лишь подумал, но не произнес, чтобы не перегружать восприимчивость мальчика.

Наступившая после моей последней фразы тишина была всеобъемлющей. Все перестали перешептываться. Большинство выключили фонарики. Даже ветер и птицы, казалось, договорились о минуте молчания. В эту абсолютную беззвучность Гектор задал вопрос всех вопросов.

— И что теперь?

— А теперь, пожалуйста, медленно обернись, — сказал я.

Вильма так и не решилась ступить на доску. Мудрое решение. Не знаю, как бы я отреагировал на месте Гектора, если бы опора, на которой я стою, вдруг начала качаться, как та пружинная курица на детской площадке.

— Не пугайся. Это моя хорошая подруга. Она сейчас проводит тебя вниз, хорошо?

Гектор обернулся. В плохом фильме сейчас бы с озера налетел внезапный порыв ветра. Или появился бы спасательный вертолет, который винтом так раскачал бы доску, что мальчик упал бы и в последний момент смог ухватиться одной рукой за край, а Вильма мучительно медленно, с искаженным лицом, под драматическую музыку подползала бы к нему.

Здесь ничего подобного не произошло, и все же случилось нечто из ряда вон выходящее. Нечто, от чего у меня буквально перехватило дух — за несколько секунд до того, как Гектор оказался в надежных объятиях Вильмы.

Гектор что-то крикнул. Это было последнее слово в короткой фразе, которое меня ошеломило. Рыдая и одновременно испытывая облегчение, он буквально выкрикнул его Вильме, прежде чем рухнуть в ее объятия.

Он сказал: — Мама, прости меня, мне так жаль…

 

Отправить