Сербы во время агонии федеративной Югославии. 1945–1992 годы

Основным признаком развития сербского народа, как и всех других в югославском государственном объединении, было перерастание отсталого крестьянского общества в полуиндустриальное европейское государство. В чем бы ни обвиняли страну, которая была создана по образцу восточноевропейских «диктатур пролетариата», в период от окончания войны в 1945 году и вплоть до падения коммунизма в 1990-м она осуществила цивилизационный скачок в некое новое общество, которого раньше не существовало. По мнению главного историка современного капитализма Фернана Броделя, все восточноевропейские диктатуры создавали исключительно подходящие условия для построения индустриальных обществ. Как и во всех других случаях, они должны были пройти через суровую фазу первоначального накопления капитала, которая, конечно, не была аналогична этой же фазе в странах Западной Европы в XVI веке, но ее результаты сопоставимы, а жертв было больше.

Четыре века тому назад «овцы съели людей», как выразился Томас Мор, создав метафору для алчных землевладельцев, превративших поля для вспашки в поля для выпаса овец. В странах Восточной Европы после 1945 года промышленные машины «съели крестьян». Коллективизация села предоставляла социальную основу, необходимую для разграбления богатств сельского хозяйства. На этой базе и была осуществлена ускоренная индустриализация сельских общин ценой общей пауперизации старой деревни.

В 1937 году в Сербии сельское население составляло 76,3%; во Франции, к примеру, — 29%. В некоторых частях Югославии, где жил сербский народ, процент аграрного населения был еще выше. В Боснии и Герцеговине, по переписи 1948 года, в городах жило только 10% населения, а доля сербов в городском населении была всего 2%. В декабре 1946 года был принят Закон о национализации, который положил начало полной маргинализации граждан, относившихся к коммунизму без симпатии. В девятимиллионной Сербии это вызвало «культурный шок», как пишет в исследовании о сербской государственности Любодраг Димич. Однако в тот момент не был нанесен удар по ремесленникам, это было сделано во время второй волны национализации, в 1948 году.

За период успешной индустриализации в первые 20 лет, с 1945 по 1965 год, село навсегда покинули 9 200 000 человек. Миллион сербов переселились в Сербию из других республик. Это внутреннее переселение в большей мере способствовало деградации города, чем прогрессу деревни. По словам Димича, и город, и село стали «культурными гибридами». Выплеснувшись на городские улицы Сербии, эти без малого десять миллионов смыли старых горожан.

В это же время в коллективизированном селе создается аграрный пролетариат. И с той и с другой стороны происходит «имитация жизни» — в городе живут на деревенский манер, а в селе исчезает менталитет хозяина собственной земли, работающего не на продажу. Это превращение бывших солдат в новых граждан Бранко Чопич назвал «восьмой атакой — на шелковое белье».

Если бы история была театральной сценой, превращение Старого Белграда в новый индустриальный город можно было бы представить метаморфозой прекрасной куколки в уродливую бабочку. Писатель Иво Андрич считал, что Старый Белград простирается до площади Славия, откуда начинается периферия. В Старом городе сохраняли манеру целовать даме руку, уступать девушке место в трамвае, а бабушку называть «старамайкой» — старшей мамой. В пределах «круга двойки» дольше всего сохранялся культ европейских шляп. Но в вихре смены общественной системы после 1945 года и эта культура постепенно перемещалась на кладбище. Когда в 1965 году после долгой эмиграции на родину возвратился поэт и писатель Милош Црнянский, он написал, что Старый Белград «встретил его с заплаканными глазами».

Первый пятилетний план всестороннего развития югославского общества был принят в 1947 году. Разница подходов диктовалась географическим положением отдельных республик и оборонной стратегией в случае войны. Тяжелая индустрия, которая должна была обеспечивать армию вооружением, была сконцентрирована в Сербии и Боснии и Герцеговине. Производство грузовиков с довоенной белградской фабрики перемещается в ремонтные мастерские и на завод, созданные нацистами в Мариборе для всего Балканского региона. Сербия позднее построила мощный завод по производству грузовиков в Прибое. В это же время возводится колоссальный алюминиевый комбинат в Фужине. Немцы намеревались из балканских бокситов производить до 200 000 тонн алюминия в год, при том что США производили всего 500 000 тонн. Босния и Герцеговина получила железорудный комбинат в Зенице, куда руду и качественный уголь подвозили с побережья по железной дороге. Это производство с самого начала было нерентабельным. Так же, как и аналогичное — в Смедереве, которое имело некоторое преимущество благодаря дешевизне доставки угля и руды речными судами. Сербия создавала цветную металлургию, в первую очередь выплавку цинка и олова в Приштине (Косово и Метохия) и меди в Боре. В Нише строится фабрика «Электронная индустрия». Первые радиоприемники продавали по списку ударникам труда и заслуженным гражданам, осуществляя, таким образом, функцию окультуривания. Судостроение размещается на бывших итальянских верфях в Риеке и в Пуле, а Бока-Которский залив в этом отношении приходит в упадок. Под Травником вырастает новый «город пушек», в окрестностях Сараева — предприятия по производству танков, в Мостаре — большой авиационный завод. На всех этих производствах первыми учителями были мастера крагуевацкого военного завода. Строительство индустрии по системе пятилеток после 1965 года трансформируется. К этому времени Сербия создала индустрию моторов и машин (тракторы, грузовики, автомобили), станкостроение (Ниш, Белград), нефтехимию (Панчево, Нови-Сад).

Очень поздно появляется последовательная критика плановой системы, отказ от которой начался в 1965 году. В знаменитом Меморандуме САНУ 1986 года констатируется, что планирование разрушено в своей основе, хотя формально оно сохранялось. Уже на вторую половину 1960-х годов план не был принят, а «последующие пятилетние планы, без необходимых средств и мер поддержки, остались ни к чему не обязывающими декларациями». За это время число сербов в Хорватии с четверти общего числа жителей в 1881 году упало до 12% в 1991 году. До начала гражданской войны 1991 года в Сербию из Боснии и Герцеговины переселилось около миллиона человек. До переписи 1981 года в Сербию оттуда переехали 266 637 сербов, в Хорватию — 205 542 этнических хорвата. То есть исход немусульманского населения составлял 13 500 человек каждый год. В Сербии переселенцы в основном теснятся в городах, за исключением небольшого числа осевших в селах Воеводины. Таким образом, в Сербии доля сельскохозяйственного населения с 74,7% в 1948 году уменьшилась до 56% в 1961 году.

Несмотря на все неудачи, которые произошли после 1965 года, когда стремительный рост индустрии спадает, необходимо признать, что предыдущий период, с конца 1945 года, представлял собой исторический цивилизационный переворот. Коммунизм все еще был религией и именно поэтому оказался столь эффективен. Массовые молодежные трудовые акции применялись с самого начала создания освобожденных территорий после 1941 года, хотя подобная практика не существовала на тот момент в СССР. Строятся железнодорожные ветки Брчко — Бановичи и Шамац — Сараево, где вместо узкой колеи закладывается европейская. Автодорогу Загреб — Белград прокладывают участники молодежных акций. В европейских странах и в Германии эта система, после того как нацисты пришли к власти в 1933 году, стала играть роль маховика для вывода экономики из кризиса и стагнации.

И хотя нельзя утверждать, что эта практика была позаимствована Югославией из немецкого опыта, она и здесь выполняла функцию маховика, чтобы вывести общество из исторического кризиса аграрного перенаселения и трансформировать его в урбанистическую индустриальную общность.

Первый пятилетний план 1947 года базировался на финансах, выведенных из сельскохозяйственного производства. Существовали различные формы задруг (сельхозкооперативов), некоторые были унаследованы из довоенного времени. Крестьянские трудовые задруги по модели советских колхозов распространились в 1949 году как доказательство верности советскому типу социализма после разрыва с СССР. За этим последовала насильственная коллективизация. Больше всего она затронула Воеводину, которая постепенно становилась житницей всей Югославии. В Сербии 21% обрабатываемых площадей принадлежал крестьянским трудовым задругам. В Боснии этот показатель был несколько ниже, а в Македонии и Черногории достигал 50% и даже 80% обрабатываемых площадей, что было самым высоким показателем в государстве. В Хорватии и Словении он был существенно ниже — 12 и 14%.

После освобождения в 1945 году вводится система насильственного откупа земли государством по фиксированным ценам. Такая практика продолжалась и после 1946 года. Жизнь показала, что крестьянские задруги по образцу советских колхозов не приносят прибыли и увеличения производства.

Вообще, сельхозкооперативы и в Советском Союзе не были явлением сугубо коммунистического происхождения. Они возникли в результате копирования кооперативов (Marktgenossenshaft), которые в 1919 году создавались немецкими коммунистами при попытке осуществить социалистическую революцию, чтобы прокормить голодных рабочих в городах. Другой пример дают анархисты на Украине, опиравшиеся на традиции общин ХIХ века. Система машинно-тракторных станций просуществовала до 1950 года, а обязательный выкуп зерна — на год дольше. Насильственное создание задруг вызвало сопротивление. В декабре 1949 года в окрестностях Велика-Кладуши взбунтовалось мусульманское население. Там, помимо прочего, кампания по запрету женской мусульманской одежды вызвала протест, который генерал Оманович подавил военной силой. Часть албанского населения, опираясь на еще довоенные дипломатические договоренности между Югославией и Турцией, добилась переселения в Турцию.

Буквальное копирование советской системы продлилось недолго, вместо нее стали практиковаться выкуп обрабатываемых площадей и их аренда для создания полноценного агропромышленного комплекса. После 1955 года повсеместно внедряется механизация. В 1974 году в Югославии было 195 125 тракторов, в то время как в 1951 году их было всего 6 266. Несмотря на все недостатки, которые существовали у такого жесткого способа создания современного сельского хозяйства, это все-таки был весьма успешный цивилизационный скачок. Наибольшее значение имело разделение югославской территории на земли, где выращиваются зерновые, и на те (в основном на юге страны), где остается возможность и для выращивания других сельхозкультур. Впервые в истории крестьянам южных областей (Черногория, Герцеговина, Далмация) не нужно было использовать деревянное рало для вспашки участка на каменных кручах. Неудачными оказались попытки культивирования хлопка вместо ячменя, выращивания арахиса и улучшения природных условий с помощью высаживания эвкалипта. Одновременно с исчезновением деревянного плуга пропали и куропатки, а кабаны переселились на более прохладный север. Впервые в нашей истории крестьяне начинают покупать готовый хлеб, а не выпекать самостоятельно. Модернизация общества, однако, не была столь успешной в среде албанских и боснийских мусульман. Положительные аспекты модернизации свел на нет демографический взрыв.

Югославия начала строиться как социалистическое федеративное государство на тех территориях, которые очертили вековые традиции и объединение страны в 1918 году. При этом до сих пор не совсем ясно, считал ли узкий круг близких к маршалу Тито людей, что Югославия навсегда должна сохранить именно такой облик. Они, как ни крути, были молодежью, воспитанной в духе планетарного объединения трудящихся всего мира в некую новую общность, где национальное государство уже не выступает идеалом. В разговоре с иностранными журналистами в 1953 году Тито заявил, что он «хотел бы дожить до того момента, когда Югославия максимально сплотится в устойчивое объединение, когда она будет не только формальным союзом, но и в реальности станет единой югославской нацией, составленной из прежних пяти разных народов». В другом случае он говорил о границах между югославскими республиками как о темных разводах на мраморной колонне, которые не разъединяют, а сплачивают материал.

Остается вопросом, разделяли ли соратники Тито идеал усовершенствования той страны, которую история вложила им в руки, готовы ли были заботиться о ней. Разрыв с Советским Союзом обозначил перепутье, после которого смутные перспективы построения в будущем социализма какого-то иного типа перестали существовать. Коммунистическая партия поначалу строго сохраняла кадровую политику подпольной организации. Она увеличилась с 12 000 в начале революции до 141 066 членов в конце. Только после разрыва с СССР в 1948 году партия становится публичной и массовой в своей собственной стране, превратившись в огромную силу — сначала объединив 283 000 членов, а затем и 483 000. До 1948 года Компартия представляла собою нечто «покрытое туманом». В мае 1945 года создается Коммунистическая партия Сербии, с отдельными подразделениями в Воеводине, Косове и Метохии, а в августе 1946 года появляются коммунистические партии Боснии и Герцеговины и Черногории. В Боснии и Герцеговине это произошло на тайном конгрессе в городе Мостар. Материалы его никогда не были опубликованы, историки не располагают даже базовой информацией об этом событии.

Самый значительный вопрос в связи с созданием социалистической Югославии: в какой мере сербские члены коммунистического руководства были допущены к принятию решений и насколько осознавали, что больше всего усилий прилагалось к тому, чтобы уменьшить значение Сербии в будущем государстве? Для потомков коммунистов вопрос, существовала ли разница во взглядах ближнего круга маршала Тито и сербских коммунистических политиков, все еще остается без ответа. Вместо ответов на вопросы — зияющая пустота. Только в последние годы этот вакуум стал постепенно заполняться информацией о том, что с самого начала существовали глубокие расхождения по поводу места, которое должен занять сербский народ в будущей югославянской или, возможно, балканской федерации. Только когда ветром от разрыва с советским руководством в 1948 году смело председателя правительства Народной республики Сербия Благое Нешковича, стали проясняться подлинные факты. Он был снят с должности 5 сентября 1948 года на волне арестов в связи с разрывом отношений с Коминформом. В официальном заявлении комиссии, которая разбирала дело Нешковича, Петар Стамболич заявил, что Нешкович ему «много раз говорил, что он уверен, что именно он был главной преградой на пути национальной политики Иосипа Броза, которая, по более поздней формулировке Лазара Колишевского, была основана на принципе “Слабая Сербия — сильная Югославия”, и именно поэтому Иосип Броз решил удалить его из политической жизни Югославии».

Доктор Нешкович был коммунистом с довоенных времен, участником войны в Испании в качестве врача, одно время был секретарем ЦК партии Сербии и председателем правительства.

Несогласие доктора Нешковича с решением сербского вопроса сформировалось в самом начале, сразу после прихода коммунистов к власти в 1944 году. В более поздних обвинениях, вплоть до 1952 года, ему ставилось в вину, что он якобы неверно указал время вступления в КП и обстоятельства участия в гражданской войне в Испании. В письме ЦК КП Сербии Политбюро ЦК КП Югославии 30 сентября 1952 года указывается, что Нешкович имел «отрицательный взгляд на автономию Косова и Метохии, и эта его позиция основывалась на том факте, что шиптары участвовали во Второй мировой войне на стороне сил Оси, и на тех злодействах, которые они совершили в отношении сербов». (Нешкович выступал также против навязывания латиницы в Сербии.) Сразу после войны он отверг предложение румынского ЦК по поводу присоединения Тимокской Краины, населенной влахами, к Румынии. Он обвинялся в том, что «непосредственно после войны руководство Сербии выступало за то, чтобы венгры из Воеводины были переселены в Венгрию, а сербы из Венгрии, наоборот, могли переселиться в Воеводину». По этому поводу в Белград приезжали венгерские руководители Ракоши и Фаркаш, но Тито решил вопрос по-своему, не ставя в известность сербское руководство, которое с ним могло не согласиться. Доктор Нешкович выразил свое несогласие лично Тито. Он многократно выступал с отрицанием возможности албанской автономии в Сербии как отдельной области, оставляя за албанцами право в лучшем случае на один округ. В заявлении 8 сентября 1952 года Джорджие Пайкович обвинял Нешковича в том, что он мнение тех, кто выступал за автономию албанцев, «припечатывал клеймом националистических безграмотных взглядов и т. д. И в этом случае он повторил, что шиптары тяжко нагрешили в войну, что им и округа много, а акции недовольства вообще могут повлечь их выселение». Он выступал против балканской федерации, в которой Албании была бы отдана Метохия, а Сербии — Черногория.

В разговоре со Сталиным в Москве в апреле 1947 года Кардель заявил: «У нас на территории Косова и Метохии и сейчас албанцев больше, чем сербов. Мы планируем позднее, когда еще теснее сплотимся с албанцами, уступить им эти территории». С болгарским коммунистическим руководством также шли переговоры о будущих еще более тесных связях, с возможным включением Пиринской Македонии в Вардарскую Македонию. По вопросу поддержки восстания греческих коммунистов со Сталиным не было достигнуто полного понимания. Историк Йоже Пирьевец — словенец, преподававший в итальянских университетах, в 1990 году в работе о холодной и горячей войне между Сталиным и Тито утверждает, что югославские коммунисты в Северной Италии тайно организовали вооруженное формирование с 8000 стволов.

Американский историк Лоренс Вайтнер утверждает, что существовали разногласия между Сталиным и Тито по вопросу победы коммунистов в Греции. Когда на конференции в Потсдаме в июле 1945 года британцы попытались обсудить действия коммунистов в Югославии, тотчас в ответ был поднят вопрос о коммунистах в Греции. Однако когда Черчилль отозвал свои претензии по Югославии, вопрос о Греции был снят. У британцев оказались полностью развязаны руки в Греции, и когда один из руководителей греческой КП отправился в Москву искать поддержки для восстания против британцев, то был сразу отправлен назад. «В отличие от русских, югославы в ноябре 1945 года поддерживали КП Греции в ее сопротивлении приказу о разоружении. Поэтому следили за развитием борьбы в Афинах с растущим воодушевлением», а в выступлениях по радио жестко критиковалась политика Великобритании.

На основании этого можно смело утверждать, что югославское руководство и дальше оставалось привержено определенным концепциям Коминтерна, хотя сама организация и была ликвидирована в 1943 году, как раз из-за разногласий вокруг национального вопроса и национальных приоритетов. К сожалению, слишком мало источников, раскрывающих идеологические расхождения между руководством СССР и Югославии после роспуска Коминтерна в 1943 году. Именно из-за югославских коммунистов в сентябре 1947 года в Варшаве было создано Информационное бюро коммунистических и рабочих партий, включающее в себя по два представителя из компартий Болгарии, Италии, Франции, Венгрии, Польши, СССР, Югославии и Чехословакии, позднее добавилась и Албания. Информбюро было неудачной копией Коминтерна под контролем советского руководства, хотя располагалось оно сначала в Белграде, а потом в Бухаресте. В резолюции, на основании которой Югославия была в 1948 году исключена из этого органа, Сталин подбросил югославскому руководству сообщение, что Кардель предлагал обсудить вхождение Югославии в советское государство. Но и сейчас не удалось выяснить, в каком виде и когда это предложение поступило и кто за всем этим стоял.

Достоверность этого обвинения Сталина не стоит подвергать сомнению, потому что оно логически вытекает из довоенных убеждений Карделя, в соответствии с которыми неизменная цель словенского национального движения — государственная независимость Словении. Из-за наличия фашистских государств у самых границ союз с сербами был необходим, но идеалом совершенно недвусмысленно оставалось независимое национальное государство. Это государство в таком случае могло бы входить в какие-то иные союзы, но Кардель не говорил о некоем расширенном европейском проекте вокруг советского государства.

В Югославии, с ее огромной партией, укреплял свои позиции последовательный диктаторский режим, в известной степени законспирированный в силу преследуемых им конечных целей. Нельзя осмыслить будущий кризис югославского государства, не принимая во внимание тот факт, что его руководство преследовало разные цели до и после разрыва с СССР в 1948 году. Существует расхождение в понимании принципа «народной демократии», на основании которого должны были создаваться новые социалистические страны.

Невозможно детально изучить глубинные причины разрыва Югославской компартии с советским руководством. В уже упоминавшейся книге Анатолия Аникеева утверждается, что «югославский вождь был уменьшенной копией Сталина, стремился на Балканах установить гегемонию Югославии».

После встречи с Тито в апреле 1945 года Димитров так описывал югославского лидера: «Общее впечатление недопонимания всей сложности ситуации и будущих проблем, как и всегда самоуверенный, показное высокомерие и несомненное головокружение от успехов». Это мало согласовывалось с убеждением Сталина, которым он поделился с Димитровым тогда же, в апреле 1945 года, что война успешно завершится, но после периода восстановления, через 15 или 20 лет, неминуема новая война. Стремление к гегемонии на Балканах было несомненной основой для недоразумений между двумя сторонами, но подобное желание в той или иной мере присуще любому политику. Должны были существовать и некие более глубокие противоречия. Так и не был до конца раскрыт вопрос о том, что югославские руководители думали о государственных границах страны, которой руководили. На встрече со Сталиным в январе 1945 года Андрия Хебранг, как руководитель югославской делегации, сформулировал территориальные претензии Югославии. На западе Югославия претендовала на Истрию и Триест, на севере — на Каринтию, в Венгрии — на города Печуй и Байя. На востоке — на Темишвар и Решицу, объединение Пиринской и Эгейской Македонии с вардарским ядром Македонии и присоединение Салоник. Сталин тогда выразил убеждение, что это возможно только в том случае, если народ, проживающий в этих областях, выразит желание войти в югославское государство. Он сказал Хебрангу: «Будет создана ситуация, при которой вы станете врагами и для Румынии, и для Венгрии, и для Греции — как если бы вы захотели воевать со всем миром. Нет никакого смысла создавать такую ситуацию». Сталину до конца было неясно, почему совпадали идеи югославов о балканской федерации и аналогичные планы британских дипломатов. Когда Энтони Иден в октябре 1943 года предложил создание такой федерации, Сталин ответил, что это будет искусственное объединение. В британской докладной записке от июня 1944 года значится, что некоторые страны будут недовольны советской гегемонией, в группе недовольных в качестве примера приведен был именно «генерал Тито». Аникеев высказывает мысль, что британский дипломат Маклин намеренно хотел скомпрометировать Тито. Югославы были недовольны и тем, что Албания имеет прямые дипломатические контакты с Москвой, каковые должны были бы осуществляться только через югославские власти. В январе 1948 года Димитров сообщил Сталину, что в «народных демократиях» существует план создания не только балканской федерации, но «и широкой федерации от Балтики до Эгейского моря». Не хватает только слова Intermarium, которое уже сказано на Западе, но еще не достигло Белграда.

В Югославии не особенно уважали принцип многопартийности в основе Народного фронта. Как и в других странах, в Югославии левые партии переживали внутренние изменения и превращались в сопутствующие элементы Коммунистической партии. Единый народный фронт Югославии был создан на съезде в Белграде 5–7 августа 1945 года. Его основой стали молодежные, женские, профсоюзные организации. Присутствие других партий было необходимо, поскольку ради их привлечения организация и создавалась, но все они в ее составе теряют свою идентичность. К октябрю 1945 года из государственных органов выходят Милан Грол, Иван Шубашич и еще несколько политиков из довоенной Хорватской крестьянской партии. Конфликт коммунистов с Драголюбом Йовановичем привел его в тюрьму, а потом на каторгу на девять лет. В тот момент народ не оценил наивных оппонентов Тито, вопреки тому, что утверждают их более поздние последователи. После смерти в 1948 году лидера Республиканской партии Яши Продановича на его могиле оставили граффити: «Верен Королю, верен Тито даже — здесь лежит продажный Яша». Еще до того, как Народный фронт перерос в 1952 году в Социалистический союз трудового народа Югославии, он стал единственной в стране политической организацией, по сути — дочерней структурой (субсидиарием) Компартии. Постепенно устраняется и формальная автономия других партий. Любая попытка со стороны некоммунистической партии организовать свое молодежное крыло приводит к массовым арестам. Один из монастырей на Фрушке-Горе был превращен во временную тюрьму.

Для понимания истории сербского и других югославских народов во времена коммунистического правления 1945–1992 годов необходимо прежде всего обозначить пути решения национального вопроса, как его понимали и отстаивали вожди движения в свои молодые годы, до войны 1941 года. Эдвард Кардель — в будущем главный идеолог движения, отец всех законов и конституций, по которым менялось общество и государство, — в 1939 году опубликовал исследование «Развитие словенского национального вопроса». Тогда он выступал под псевдонимом Сперанс, который во время войны будет заменен. Он уже в самом начале заявил, что словенский народ в 1918 году не осуществил свои национальные чаяния. Вместо этого народ оказался в еще большей степени разделенным, а в рамках югославского государства он не является равноправным с другими народами. Он разделен между четырьмя государствами, а на границах его оказались две империалистические силы. Целью словенцев всегда было создание собственного независимого государства, а унитарное объединение — это лишь одно из обличий тирании.

Они держались Австрии, поскольку так диктовал Ватикан. Католическая церковь не была способна смириться с мыслью, что Югославией могло руководить православие, пишет Кардель. После 1918 года развитие Хорватии и Словении продемонстрировало, что сербы, хорваты и словенцы — «три самостоятельных народа, братское существование которых может быть достигнуто только тогда, когда в политическом устройстве государства будет гарантировано свободное развитие каждого из народов».

В настоящее время (1939) словенцы должны придерживаться рамок югославского государства, но только с учетом изменчивой ситуации. Кардель в данном случае апеллировал к убежденности словенских крестьян, что Германия может принести им независимость, как это произошло со словаками. «Вместо лозунга о самоопределении народа, обманчивого и пустого, если его не дополнить гарантиями народной независимости, мы провозгласили лозунг о самоопределении народа вплоть до отделения, которое только в такой формулировке гарантирует, что любой народ может свободно определять путь взаимодействия с другими народами». Кардель цитирует слова Масарика, относящиеся к октябрю 1918 года, о том, что свобода является основным условием федерализации и что «свободные народы Центральной и Западной Европы легко будут федерализироваться, если посчитают это необходимым». Кардель не одобряет центральноевропейскую интеграцию словенского народа. Словенцы Югославии должны создать ядро, вокруг которого объединится весь словенский народ. «Югославия имеет значение для словенцев ровно в той степени и до того момента, в которой и до которого она сможет обеспечивать словенские народные интересы. Если кто-то будет пытаться искать смысл Югославии на каких-то иных путях — он непременно окажется в тупике». В первом издании своего исследования Кардель высоко оценивает политику Владко Мачека. Он повторяет его интерпретацию национализма как стремления к свободе, хотя в принципе национализм он осуждает. При этом Кардель считает, что Югославию в существующем формате надо поддерживать, потому что она дает возможность защищать словенские национальные интересы и исторические чаяния.

Когда в 1962 году Кардель закладывал основы новой югославской конституции с тенденцией превращения федерации в конфедерацию, эти довоенные размышления стали более очевидными. Они и до 1962 года лежали в основе его тактики. Вопрос о Триесте не считался закрытым. Была создана отдельная организация Компартии в Триесте и Юлийской Краине, имевшая тесные связи со Словенией. Дважды возникали международные кризисы из-за сбитых американских самолетов, в одном случае погиб весь экипаж.

Такое понимание положения Словении в югославском союзном государстве никоим образом не подразумевало ухудшения отношений с СССР. Не вызывают доверия теории о том, что исключение КПЮ из Информбюро произошло из-за недовольства вождей югославских коммунистов тем, что их используют Советы. Сторонники этой теории любят приводить в пример идею создания смешанных обществ, которые грозили превратить Югославию в колониальный объект Советского Союза. Это было одним из факторов раскола, но не самым решающим.

Сейчас трудно обнаружить корни разногласий советского и югославского руководства, которые привели в 1948 году к полному разрыву. Неизбежность этих расхождений обнаружилась и в отношениях со всеми другими коммунистическими движениями, которые сами, без помощи советских танков, пришли к власти в своих странах. В случае Китая пропасть была даже глубже. Начиная с Антикоминтерновского пакта в Европе 1937 года руководство югославских коммунистов должно было изображать, что оно полностью самостоятельно и не действует по указке из Москвы. Была предпринята попытка ликвидировать Коминтерн в 1939 году, после договора с Третьим рейхом и введения советских войск в три балтийские республики. Позднее Сталин объяснял Джиласу, что это не было сделано, потому что воспринималось бы как вынужденный шаг, под нажимом немцев. Основой расхождений югославского и советского руководства стал набор факторов, каждый из которых сам по себе практически невидим и не кажется значительным. Югославские вожди не могли следовать указаниям не выскакивать вперед с провозглашением своей конечной цели, то есть коммунизма, по той простой причине, что они не имели никакой укорененности в том народе, который по приказу из Москвы должны были возглавить. Много хуже, чем анонимность руководителей, было неуважение к ним в национальном общественном мнении, которое демонстрировалось каждый раз, как эти вожди пытались себя проявить.

Тито на всех встречах с англосаксонскими представителями так стремился их убедить в своей самостоятельности, что было ясно, что он и сам в это верит. Активность масонских лож, особенно находящихся в Лондоне, не дает исследователям говорить в полный голос. В любом случае существует вероятность, что Тито согласился на определенные уступки британской политике, о которых не мог с уверенностью сказать, что они будут одобрены «хозяином» в Москве. Ему было не очень приятно, когда он возглавил государственную делегацию в Москву на первую официальную встречу со Сталиным. Милован Джилас в книге «Разговоры со Сталиным» в 1962 году описал, как нервничал и был подавлен Тито в самолете перед посадкой в Москве. Конечно, нервничал он не от перелета, а в связи с предстоящей встречей: «Измученный, зеленый, он выдавил из себя последнюю каплю силы воли, чтобы произнести слова приветствия и выдержать все церемонии». Джилас, уже имевший опыт собственных бесед со Сталиным, был убежден, что целью Сталина было запугать лидеров КПЮ «с тем, чтобы ослабить их связи с Западом и в то же время подчинить их политику своим интересам, вписать в свои отношения с западными державами и в особенности с Великобританией». Несомненно, советская разведка знала об обещаниях Тито Черчиллю больше, чем мы можем себе представить.

Страх в глазах югославских лидеров во время первой личной встречи со Сталиным послужил, вероятно, причиной того, что после приветствий первые слова советского вождя были о туалете. Сталин даже показал рукой направление, куда следует идти.

Хотя Сталин ценил Тито за то, что тот мог сориентироваться в любой ситуации, и верил, что Тито может быть весьма полезен для развития коммунистического движения в Западной Европе, он не любил импровизации Тито. Все советские руководители, включая и самого Сталина, должны были оповещать Политбюро о публичных выступлениях и согласовывать их текст. Тито никогда не читал своих речей, он всегда импровизировал. Сталин его строго одернул, указав, что ему лично придется публично дезавуировать одно из выступлений Тито — в Мариборе, когда Иосип Броз, перечисляя страны, угнетавшие югославский народ, назвал и Советский Союз в числе угнетателей. Однажды, выступая в Баня-Луке, Тито обратился к местным жителям со словами «Товарищи жители Тузлы!». В этом же стиле он назвал жителей Требинье черногорцами, потому что с трибуны увидел, что большинство слушателей стоят в черногорских шапках — завратках. В жизни Тито книги играли небольшую роль, за исключением тех, где были в большом количестве его собственные портреты (на многих Тито изображен внимательно читающим старые книги с золотым обрезом из королевской библиотеки). Грамотность не была сильной стороной его образования. Он не писал и не зачитывал на съездах доклады, не оставил после себя письменных проектов, записок или теоретических разработок. Великим государственным деятелем его сделали интуиция и хорошее знание человеческого характера.

С позиции сегодняшнего дня может сложиться впечатление, что главной причиной разрыва с СССР в 1948 году было самостоятельное определение Югославией национальных приоритетов. Сталин наблюдал и даже в какой-то момент одобрял усилия Югославии по созданию балканской федерации. В одном разговоре он даже изобразил на пальцах, как югославы могут проглотить Албанию, если пожелают. Австрийский историк югославского происхождения Владислав Марьянович в работе, посвященной австрийской политике развития Центральной Европы, утверждает, что Сталин противился идее создания балканской федерации потому, что она должна была охватить Югославию, Болгарию, Грецию, Албанию, Венгрию, Чехословакию, Румынию и даже Польшу.

И сам этот факт, и цепь умозаключений, которая из него проистекает, наука как-то не приняла во внимание, тем самым сильно обеднив материалы для изучения вражды между двумя коммунистическими странами. Подобная концепция организации стран Восточной Европы на самом деле существовала. Британский Форин-офис с 1942 года был извещен о том, что Ватикан возвращается к довоенной идее Интермариума (Междуморья). Речь идет о странах между Балтийским, Черным, Эгейским и Адриатическим морями. В 1930 году под этим объединением понимался союз стран, представляющий из себя естественный кордон у границ Советского Союза. В конце войны в 1945 году эту или похожую идею подхватил генерал де Голль. Американский представитель при французском президенте полковник Ф. О. Микше впоследствии опубликует книгу о Дунайской федерации — исследование об ошибках прошлого и о возможности жизнеспособной Европы регионов в будущем. В это свое «Дунайское содружество» он не включил югославские земли, но связал с Австрией Чехию, Моравию, Словакию и Рутению. Пока коммунисты не взяли власть в Чехословакии в 1948 году, в этом не было ничего нереального. После разрыва отношений между СССР и ФНРЮ в 1948 году американские стратеги в эту схему стали включать и Югославию. Владислав Марьянович цитирует депешу австрийского посла в Белграде от 1955 года о том, что маршал Тито проявил заинтересованность в сотрудничестве с Австрией, с тем чтобы вытеснить русских из Центральной Европы. Югославское руководство в более поздние годы будет серьезным образом заниматься укреплением связей с Австрией на государственном и региональном уровне.

Исключение Югославии из Коминформа в 1948 году представляло собой переломное событие в триумфе югославской версии коммунизма под руководством маршала Тито. Его биографы отмечают, что в самом начале кризиса только Тито был хладнокровно спокоен и вместо просиживания на бесконечных собраниях уехал на Бриони отдыхать. Это являет собой прекрасную картину тихого геройства, которое, конечно, подходит югославскому маршалу. При этом не следует забывать, что часть архипелага Бриони — места летнего отдыха Габсбургов и итальянского короля — в тот момент находилась под британской оккупацией. Не стоит утверждать, но вполне вероятно, что здесь маршал мог спокойно посоветоваться с каким-то важным британским официальным лицом. Эта история — хороший повод для историков еще раз прошерстить старые архивы.

Сначала ЦК КПЮ предал огласке внутреннее обсуждение резолюции Коминформа. Объяснив попутно, что Тито и Кардель не могли отправиться на заседание Коминформа в Бухаресте, поскольку были уверены, что оттуда уже не вернутся. После этого Центральный комитет Компартии Боснии и Герцеговины в полном составе приехал в Белград и потребовал объяснений от ЦК КПЮ. Единственным, кто смог принять боснийских товарищей, оказался Джуро Пуцар, который им посоветовал ориентироваться на него, потому что он «все понимает». Не случайно он практически сразу же стал новым секретарем этого ЦК. Попытка внутрипартийной фронды для боснийского руководства в общем прошла без последствий, разве что предыдущего секретаря ЦК Боснии и Герцеговины Родолюба Чолаковича на весь остаток жизни отстранили от руководства, вел он себя тихо.

После 1948 года Югославия пережила период террора. Любодраг Димич в монографии «О сербской государственности» (2001) утверждает, что по стране были раскинуты сети из двух миллионов информаторов и доносчиков. Были осуждены 55 663 подозрительных гражданина, по официальным данным, но арестованных было значительно больше. Впоследствии признали, что большинство из них были невиновны. В Сербии был арестован 28 661 человек, в Хорватии — 22 000. И в основном это были сербы. Концентрационный лагерь на Голи-Отоке станет символом жестокости в югославской истории, несмотря на то что большинство народа одобряло эти меры. Утверждают, что идею с Голи-Отоком подсказал Эдвард Кардель. В Греции существовал подобный же остров-тюрьма для греческих коммунистов, кому-нибудь стоило бы провести их сравнительное исследование. Есть предположение, что от системы наказаний, построенной на самооговоре, погибли 400 человек, но пострадавшие исчисляются тысячами. Это была самая ужасная тирания в мире на тот момент. Но она хотя бы достаточно быстро завершилась, результатом чего стала демократизация политического режима. Последствием репрессий стала ситуация, когда все боялись брать на себя ответственность и принимать какие-то, пусть даже чисто символические, решения. И только в титовской старой гвардии все еще попадались люди, которые были способны на это. Другими словами, очевидный прогресс, движение к большей политической толерантности происходили не от норм закона, но от воли людей, которые сами в своем закрытом кругу определяли направление развития страны.

Политический строй, который стала создавать Югославия после разрыва отношений с Советским Союзом в 1948 году и начала десталинизации восточноевропейского тоталитаризма, все же не был вполне демократическим. Он и в дальнейшем, вплоть до смерти Тито в 1980 году, оставался диктатурой одной личности, а после его смерти стал диктатурой изолированной элиты, в ряды которой нельзя было войти извне. Сразу же после разрыва со Сталиным началось введение мер децентрализации и рост права на самоуправление. В декабре 1949 года 215 большим предприятиям оборонной промышленности разрешили начать эксперимент с введением рабочего самоуправления. В итоге скупщина 27 июня 1950 года приняла Закон о рабочем самоуправлении. Из индустриального сектора этот опыт распространился на просвещение, затем на общественную деятельность, за исключением индивидуальных предпринимателей и сельских задруг. Партийные структуры по-прежнему все держали в своей власти. Историк Джон Лампе в уже упоминавшейся книге «Югославия как история» приводит текст депеши американского посла от 1954 года о том, что «Тито и его ближний круг изучают проблему того, как осуществить децентрализацию, но не потерять политический контроль. Пришли к выводу, что фиксированные цены и организация партийной иерархии на настоящий момент являются лучшей гарантией, чем классовое сознание». Таким образом, самоуправление было только видимостью. Это массивные декорации, в которых продолжал действовать старый коммунистический порядок государственного контроля всего сущего.

Введение рабочего самоуправления в Югославии дало дорогу развитию нового типа социализма, освобожденного от тоталитарных скреп. Его еще называли социализмом с человеческим лицом. Прежде чем перейти к попытке определения, что из себя представлял «титоизм», как его называли везде в мире, необходимо ответить на вопрос, откуда вообще появилась идея о рабочем самоуправлении. Существовало убеждение в том, что это «все по Марксу», кафанские шутники уточняли: «Не по Марксу, а по братьям Маркс. Наполовину по Карлу, наполовину по Граучо». Приводились какие-то аналогии из времен Парижской коммуны 1871 года, но подтверждений этому не найдено. Ссылались на разные периоды советской истории. Перез Баро выступал с интересной теорией о том, что «рабочий контроль над промышленностью», осуществлявшийся с осени 1936 года в Каталонии, стал образцом для Югославии.

Дело не только в рабочих советах на предприятиях и во всех общественных организациях, важен сам дух, философия общности — коллективизма, на которой, собственно, все и строилось. Практически такая же система коллективизма и рабочего самоуправления была впервые заложена в основание общества и государства Бенито Муссолини в Республике Сало (в 1944 году). После того как его освободили немецкие десантники, Муссолини прежде всего отправился к Гитлеру в его прусское «Волчье логово», а вернувшись в Италию, начал жестко обновлять фашистскую партию и партийную милицию. На съезде в городе Сало на севере Италии страна была провозглашена новой социальной республикой. Началась жестокая гражданская война, наложившая печать на все будущее Италии.

В итальянском фашизме и ранее существовала дискуссия о трансформации общества, от государственного капитализма к либеральным, самоуправляемым формам. Необходимо было создать новый общественный порядок, который не являлся бы классическим капитализмом, но исключил бы классический бюрократизм социалистической системы советского образца.

Муссолини вообще не считал, что он предал социалистические идеалы своей юности, когда стал основателем фашистского движения. Он считал, что социалистическую революцию может осуществить только общество, которое прошло свою гражданскую войну, революцию и имеет опыт развитого капитализма, и это вполне вписывается в учение Маркса. Первое же фашистское государство в истории — Итальянское регентство Каранаро поэта Габриэле д’Аннунцио — должно было стать историческим воплощением социального государства. В конституции этой страны (Carta del Carnaro) во введении говорится: «Правление трудового народа, демократия, основанная на праве на труд, а по образу власти децентрализованное государство на базе различного рода автономий». Как показывает Любинка Тошева-Карпович в прекрасном исследовании этого государства, из девяти корпораций, которые составляли основу общества, рабочие поставлены в первую, а рабочий вопрос является первым по очередности. Предвиделись и некоторые элементарные формы самоуправления, поскольку предполагались «экономические советы» на предприятиях. Д’Аннунцио хвастался, что в этой новой социальной системе «большевистский чертополох превратился в итальянскую розу» — большевистская революция на латинский манер. При изучении возможного влияния этой идеологии на югославскую систему самоуправляющегося социализма очень важным представляется тот факт, что масонские организации всецело поддерживали эту разновидность социального государства. Масонская ложа «Сириус» из города Риека тотчас же после объявления конституции «регентства» заявила, что «полностью поддерживает этот документ, который несет в себе все ценности масонства, провозглашая моральный, материальный и социальный прогресс всех граждан». Вождю этого государства д’Аннунцио передали, что ему «безгранично и полностью верят». В будущем, не написанном пока исследовании вскрыть отношения масонства и титоизма будет наиболее сложной задачей.

В Италии же система корпораций по модели д’Аннунцио была введена в 1927 году. Следующий шаг — «обобществление» в Республике Сало в 1944 году. Вместо государства собственником средств производства становятся коллективы, устанавливается новый тип собственности. На съезде в Сало принят новый устав, или официально — Декларация социализации. В отличие от Югославии, обобществление в Италии относилось только к стратегической, тяжелой и средней промышленности. Малые предприятия оставались в частной собственности. На обобществленных, социализированных предприятиях вводятся общественные советы, а кроме них еще и совет директоров, существуют избираемый директор и одна руководящая партия, которая руководит процессом, не выходя на сцену. Германские нацисты с сомнением относились к такой «социализации» и считали ее плагиатом коммунизма. Инспектируя автомобильные заводы в Турине, немецкий посол понаблюдал эту новую систему управления и пришел к выводу, что даже в управлении таким большим промышленным комплексом она показала свою эффективность. Он был убежден, что итальянский фашизм экспериментирует с коммунистической идеей. Само обращение к подобному эксперименту свидетельствует о страхе перед социальной революцией, и именно это выступает историческим основанием для столь крупной трансформации фашизма для сохранения его дальнейшего существования.

Система обобществления была введена на всех промышленных предприятиях с капитализацией свыше миллиона лир или с более чем сотней занятых рабочих. Из этого можно сделать вывод, что подобная система управления существовала и на тех предприятиях, которые располагались на территориях, освобожденных югославскими партизанами на Балканах, как утверждается в «Энциклопедии самоуправления» (1979). В Риеке, Истрии, около Горицы в самом деле находились обобществленные заводы — пока не пришла армия Югославии и не национализировала их.

Идея социализации производства оказалась принята югославским обществом только благодаря тому, что имела более раннюю европейскую и локальную сербскую традицию. Как писал Сава Моич в работе «Хозяйственный парламент» (1929), в конституции Веймарской республики были предусмотрены рабочие советы в промышленности. В сербской традиции не стоит искать аналогии в аграрных кооперативах Светозара Марковича в 1872 году, а стоит обратиться к поправкам в Видовданскую конституцию 1921 года со стороны Земледельческой партии Михайло Аврамовича. Эта партия к тому времени совершила идеологическую эволюцию вправо и, как говорит Моич, «в силу этого потеряла популярность в народе». В четникском движении генерала Михаиловича была группа отдельных личностей и партий (Социалистическая партия Живко Топаловича), которые имели проекты введения рабочих советов в промышленности. Усташское движение в Хорватии сильно отличалось в этом от сербского четничества, так как постулировало в своих идеологических основах, что «каждый индивидуум должен иметь частную собственность».

Анализ двух основных постановлений, которыми вводились в силу югославские законы о социализации промышленности, свидетельствует, что именно фашистские законы были положены в основание аналогичных югославских. А от этого зависит и конечная историческая оценка югославского опыта: было ли это результатом эволюции югославского коммунизма и оригинальным решением или только бледными побегами на спиленном итальянском пне времен 1944–1945 годов. Основополагающий итальянский документ — «Веронский манифест. Декрет о социализации предприятий», принятый на первом конгрессе обновленного фашизма (Республиканской фашистской партии) в Вероне 13 января 1944 года. Основополагающий югославский документ — «Основной закон об управлении государственными хозяйственными предприятиями и высшими хозяйственными объединениями трудовыми коллективами». Оба опубликованы в государственных СМИ. Югославский был опубликован 5 июня 1950 года. Итальянский имел 48 частей по семи тематическим разделам, а югославский — 50 частей по шести разделам. Названия разделов заставляют предположить, что югославский законодатель держал перед собой на столе итальянский образец от 1944 года.

«Веронский манифест» (La Carta di Verona)	«Основной закон об управлении государственными хозяйственными предприятиями»
1. Управление предприятием	Основные положения
2. Руководство обобществленного предприятия. Пункт 4: «Собрание трудящихся, управляющий совет, надзорная коллегия»	Рабочий совет предприятия
3. Руководство предприятием в частной собственности	Управляющий совет предприятия
4. Руководство предприятием в государственной собственности	Директор предприятия
5. Совместные решения различных управленческих структур	Рабочий совет, управляющий комитет и директор
6. Руководитель предприятия и администрация	Завершающий этап принятия решений
7. Квоты и капиталы	Не предусматриваются

Итальянский манифест предусматривает, что предприятием управляют директор, общее собрание, управляющий совет и надзорная коллегия (collegio sindacale). Между нашим и итальянским законами существуют различия, касающиеся государственной и частной промышленности, акционерных обществ и обществ с ограниченной ответственностью. В двух последних случаях исключается надзорная коллегия. Итальянского директора выбирает общее собрание тайным голосованием, в случаях с частным капиталом также и партнеры. Югославского директора назначает государство. Югославское самоуправление отличается от итальянского тем, что рабочие советы, которые выбирают управляющие комитеты, не имеют надзорной коллегии. В обоих случаях имеется общее собрание всех занятых, которое в югославском законе называется рабочим коллективом (позднее «собранием трудящихся»). В обоих случаях предприятия должны иметь свой устав (в югославском законе «свод правил»), а все занятые делятся на категории — рабочих, технический персонал и чиновников администрации. В югославском законе предусматривается, что количество кандидатов должно соответствовать числу рассматриваемых мест, а в итальянском кандидатов предусмотрено большее число, чем предложенных вакансий. Задачами этих самоуправляющихся органов является управление предприятием, включая те бюджеты, которые согласованы с планами государства (в итальянском законе — министерства). В обоих случаях существует функция раздела общественного излишка среди работников предприятия. Итальянский закон предусматривает, что работники при распределении должны получить не менее 30% прибыли, а югославский закон об этом не говорит.

Необходимо учитывать, что итальянский закон не предусматривает обобществление производств, которые имеют менее ста занятых, а югославский предписывает социализацию всех предприятий. В Италии самоуправление распространялось только на промышленность, но не на культуру, науки и другую общественную деятельность. Разница и в том, что югославский закон разделил рабочий и управляющий советы, а в итальянском варианте это одна и та же структура, называющаяся consiglio di amministrazione (di gestione). Югославский закон перепоручает самоуправление предприятия управляющему совету, а не рабочему, который его выбирает и тем самым удаляет от реального производства. Огромная разница — в сохранении свободного рынка в Италии, потому что социализируются только государственные предприятия, а на остальных сохраняется принцип частной собственности. Государство названо «Итальянская социальная республика», а в Югославии это произошло позднее вместе с конституционными изменениями. В Италии было неясно, как частный капитал и частная собственность стали общественными и как у капиталистов было отнято право руководства предприятием. И общественный излишек (прибыль) здесь делится. Разделение рабочего и управляющего советов привело к бюрократизации югославского самоуправления, но способствовало тому, чтобы эти советы не превратились только в препирательства вокруг разделения общественного излишка.

И это не единственная институция из тех, что введены в конституцию социалистической Югославии, будучи при этом подобием аналогичных институтов межвоенных или военных фашистских государств. После резни венских рабочих и провозглашения диктатуры в Австрии в 1934 году была введена совершенно новая структура государства и парламента. Вместо выборов депутатов (59 человек) их в парламент направляли и отбирали различные социальные группы. Целью такой процедуры было стремление предотвратить растворение Австрии в немецком Третьем рейхе. Конституция 1 мая 1934 года провозгласила в Австрии христианское социальное государство (Christliche Ständestaat). Это была федерация традиционных австрийских земель (Länder), что было похоже на итальянскую систему, провозглашенную в 1927 «Уставом корпораций».

Конституция социалистической Югославии 1963 года, теоретическую часть которой разрабатывал Эдвард Кардель (с Владимиром Бакаричем), весьма походила на конституцию Австрийской христианской республики.

Государственный совет (Staatsrat)	Союзное вече
Культурный совет (Kulturrat)	Образовательно-культурный совет
Экономический совет (Wirtschaftsrat)	Экономический совет
Земельный совет (Länderrat)	Организационно-политический совет

В случае Югославии существовало и Народное вече, аналогичное Совету земель в Австрии в 1934 году. Оно занималось вопросами изменения конституции и общими вопросами государственного политического строя. В австрийской системе в Культурный совет делегатов выбирала католическая церковь. Югославские историки отмечали схожесть австрийского и югославского конституционного устройства, а вот совпадения с «Уставом социализации» в Италии 1944 года были публично признаны только в момент кризиса коммунизма. Не совсем ясно, каким образом в словарь бюрократии вошло название «Устав самоуправления» применительно к конституции 1963 года. Наука не занималась изучением этого вопроса, да и кто бы осмелился тогда этим заниматься.

Можно было бы поразмышлять о происхождении этих заимствований из чуждых философских систем. Эдвард Кардель стремился к тому, чтобы конституционные изменения в югославской федерации происходили в соответствии с традициями различных словенских социалистических движений и партий. Наиболее значимой из них была Либеральная партия — ее левое крыло, или Партия христианских социалистов, как она называлась по австрийской модели. Она, в сущности, была самостоятельным ответвлением австрийского христианского социализма. Это австрийский тип фашизма. Левое крыло возглавлял Эдвард Коцбек, которого Кардель высоко ценил как большого католического интеллектуала. Они стали союзниками по движению Сопротивления нацистской оккупации, как, собственно, и австрийские христианские социалисты, со своей христианской социальной системой закончили жизненный путь в нацистских концентрационных лагерях. Партия возобновила деятельность после 1945 года.

На основании вышеизложенного можно было бы, возвращаясь к поставленному вопросу, дать такое определение: титоизм не являлся развитием сталинского тоталитаризма в сторону демократии, но был деградацией от сталинизма к католическим тоталитарным диктатурам Центральной Европы в межвоенный период. Важно задуматься над тем, были ли эти заимствования из итальянского и австрийского недавнего прошлого сознательными. Скорее всего, это произошло вследствие недостатка знаний и серьезной идеологической базы. Балканы всегда заимствовали европейские образцы, но ни разу не смогли полностью реализовать их в повседневной жизни. Подобно тому, как для Тито государственный контроль был надежней классового сознания пролетариата, и эта ученая риторика была, в сущности, тоже неудачной внешней декорацией.

В стремлении избежать сталинистского типа тоталитаризма югославские коммунистические вожди начали реформы, которые так и не стали новой социальной и политической реальностью. Внешне дело изменилось, люди стали дышать несколько свободнее, с 1961 года свободнее путешествовали по миру, но государственный строй сохранил свою коммунистическую сущность. Итальянская модель самоуправления 1944 года предполагала наличие свободного капиталистического рынка. Но он не проник во все поры югославского общества. В югославском варианте так и не были введены свободные рыночные отношения, хотя об этом постоянно говорилось — «доходные отношения» на производстве стали программной целью, самим фактом наличия которой югославский коммунизм существенно отличался от всех других восточноевропейских систем. Югославия пропустила возможность первой осуществить примирение идеи коммунистического равенства трудящихся с капиталистической жаждой прибыли. Вместо нее эту историческую роль сыграл Китай.

Разрыв отношений с советским блоком стран давал определенные внешнеполитические выгоды. В истории у каждого второго диктаторского режима бывают короткие фазы, когда диктатор получает общенародную поддержку, а система полицейского государства становится своего рода однопартийной демократией. Именно такой период наступил в Югославии в 1955 году и длился вплоть до 1962 года. Несмотря на жесткость политических условий, Тито показал себя искусным политиком. Его безграничная способность к импровизации усиливалась неформальным личным авторитетом. Почти постоянно проживая в резиденции на Бриони, в отдалении от общества, сотворив из курортного острова неофициальную югославскую столицу, всегда в невероятных мундирах, в компании красивых людей — на фоне восточноевропейских руководителей, «людей в сером», он излучал воистину царственное сияние.

И в годы войны, и, судя по всему, в довоенное время для Тито была характерна склонность к личному комфорту. Когда шеф-повар лучшего загребского ресторана в отеле «Эспланада» сбежал от усташей, он быстро нашел себя в партизанском штабе Тито. Любая критика роскоши или даже намек на нее в абсолютно бедной стране политически подавляется. Юмореска Бранко Чопича «Еретический рассказ», в которой описывается отдых на закрытом морском курорте какого-то большого начальника, была воспринята как покушение на авторитет самого руководителя страны. Из-за этого рассказа Чопича союзы литераторов по всей стране проводили собрания, лекции в университетах и молодежных организациях. Некоторые считали диссидентским и произведение самого крупного югославского писателя Иво Андрича «Рассказ о слоне визиря». В рассказе описывается, как в городе Травник обиталище турецкого визиря, которого позвали для наведения порядка жесткой рукой и репрессиями, превратилось в своего рода зоопарк, где люди живут в нищенских условиях, а животные пребывают в роскоши. Как и у Тито на островах Бриони, у визиря свой зоопарк.

Внешнеполитический престиж страны сильно окреп после официальных визитов Тито в Бирму и Индию в 1954 году. Первоначальный импульс имел характер личных встреч, однако после того, как во время прохода через Суэцкий канал с Тито встретился и египетский президент Насер, из этих встреч, по сути дела, и выросло всемирное Движение неприсоединения. Триумвират — маршал Тито, полковник Насер и президент Джавахарлал Неру — был вскоре расширен участием президента Кипра архиепископа Макариоса (Мускоса). Это движение не принесло Югославии особой выгоды, поскольку оказалось, что в кризисные времена на его помощь рассчитывать не приходится. А вот для повышения авторитета Югославии в мире, в самых разных областях жизни, политики, культуры, Движение неприсоединения сыграло важнейшую роль.

После смерти Сталина в 1953 году в СССР постепенно таяли ледяные торосы, сковавшие югославский корабль. Перезагрузка отношений и визит Хрущева в Югославию имели позитивные последствия для внутреннего развития страны. Создавалось впечатление, что раны от разрыва двух стран и гонений 1949–1950 годов на «сталинистов» начали зарастать. В то же время Югославия экономически расцветала. Основанием для этого служила обильная помощь западных стран. Руководитель одного из американских подразделений, ответственных за проведение саботажа и диверсий в коммунистических странах (covert actions), Джордж Кеннан еще 28 июня 1948 года, когда были разорваны отношения Югославии и восточного блока, охарактеризовал Тито как «охотничьего пса, который умеет выжидать и которому больше не нужен поводок». Другие американские функционеры были еще лучше осведомлены. В своей истории югославско-американских отношений после 1945 года авторы Дж. Лампе, Р. Прикетт и Л. Адамович приводят цитату американского посла в ФНРЮ от июня 1947 года: «Югославы не должны вечно смиренно принимать советские инструкции».

Существовали явные признаки желания югославов теснее сотрудничать с западными странами. Во многом это объяснялось провалами в чрезмерно амбициозном пятилетнем плане экономического развития, бреши в котором пытались закрыть путем продажи полезных ископаемых западным странам. Но главной причиной было все более крепнущее убеждение Сталина в наличии самостоятельных политических связей маршала Тито с британским истеблишментом. Подлинную причину советского недоверия югославскому плану балканской федерации историкам предстоит выяснить в далеком будущем. Джордж Кеннан после 1948 года радикально изменил свое мнение и пришел к выводу, что «такой Тито — наш самый драгоценный приз в борьбе за ослабление и остановку русской экспансии. Надо предоставить ему возможность по-своему трудиться над тем, чтобы Восточная Европа стала самостоятельной».

Тито опасался, что в случае нападения Советов на Югославию западные союзники используют эту возможность для ликвидации социалистического государства. С целью снятия этого вопроса 15–20 ноября 1952 года в Белграде состоялись переговоры между тройственной делегацией американских, британских и французских представителей и югославской стороной. Представляется неточным убеждение некоторых югославских историков, что Сталин готовил вооруженное разбирательство с югославскими коммунистами. Хотя советские угрозы и запугивание в адрес Тито в самом деле дают основания для таких мыслей. Российский историк Анатолий Аникеев цитирует слова Сталина о том, что Тито надо оставить в покое, потому что он, в сущности, — коммунист.

Сталин имел основание считать Тито импровизатором. Все большие перемены, и в первую очередь идея об общественной собственности как лекарстве против бюрократизации, так и остались большой неоправданной импровизацией. Великий импровизатор весьма смахивал на «великого комбинатора» Остапа Бендера у Ильфа и Петрова. Французский историк Жиль Труд в неопубликованном исследовании о маршале Тито приводит краткое изложение донесения американского генерала Томаса Хэнди от декабря 1952 года. По словам Хэнди, встрече с тройственной делегацией предшествовали несколько визитов: генерала Вильсона в Белград в январе 1951 года, Милована Джиласа в Лондон в феврале 1951 года, генерала Кочу Поповича в Париж в мае 1951 года, а также «тайная военная конференция» американских и британских военных посланников с югославскими военными «в Словении в июле 1951 года». «Трехсторонний комитет» встречался также 6 августа 1951 года в Пентагоне с югославской делегацией из 16 офицеров (в том числе двух генералов и министра Владимира Велебита). Председательствовал генерал Холмстед. В итоге 15 ноября 1952 года Тито принял тройственную делегацию и полтора часа с ней проговорил. Затем началась шестидневная конференция двух сторон. Югославскую сторону возглавляли генерал Пеко Дапчевич и пять офицеров. Конференция продемонстрировала существенные несогласия по проблеме обороны от возможного нападения со стороны Советского Союза. Дапчевич «выразил свою боязнь», что три четверти югославской территории и населения были бы оккупированы за 15–30 дней, а Белград за шесть дней. В этом случае югославская армия отступала в «боснийские укрытия». Западные представители посчитали такой прогноз слишком пессимистичным и запросили у Югославии «наступательную стратегию». Генерал Хэнди добавил, что «северо-восток Италии, Югославия и Греция составляют единую оборонную зону, то есть юго-восточное крыло НАТО». Задачей Югославии была бы оборона «центрального горного массива» со стороны адриатического побережья, с сооружением транспортных линий, затем «люблянский» и «вардарский проходы» — первый в сторону долины реки По, а второй в сторону Салоник.

Западные специалисты посчитали, что югославские стратеги переоценили силы советской армии на целых 29 дивизий. В нападении на Югославию по факту смогли бы участвовать не 370 000 человек, а только 75 000. «В этом контексте был поставлен вопрос о переброске авиабаз НАТО из Италии в Югославию». Советы отправили бы 11 венгерских дивизий «в прорыв на Адриатику до Риеки», а болгарские 11 дивизий с радостью «захотели бы прихватить Македонию». Могли подключиться и румыны. В этом случае Югославия получила бы военную помощь танками, самолетами, французскую лицензию на производство реактивных самолетов (на авиационном заводе «Соко» в Мостаре), а также 1 миллиард американских долларов на траты в период с 1948 по 1955 год и 6,6 миллиарда французских франков. В результате, было заявлено на этом совещании, Югославия вместе с Турцией и Грецией формирует Балканский пакт. Этот союз рассматривался как «дополнение к блоку НАТО, как юго-восточное крыло Европы». Узнав из западных СМИ, что Тито обещал шефу ЦРУ, что Югославия будет воевать против СССР, Благое Нешкович выразил протест, поскольку такой серьезный вопрос не может решаться на личной основе. Его сместили и забыли о нем в скором времени.

Это соглашение позволило Тито сохранить югославский коммунистический режим, но это было и начало внутренней коррозии, которая привела Югославию к разлому. Если судить по датам все этих визитов, а также кратких личных встреч с Тито, создается впечатление, что существовал еще один, значительно более глубоко законспирированный канал связи, кроме этого, формально «совершенно секретного». Инициатива исходила от Запада, чтобы предотвратить разворот Югославии назад к советскому блоку.

Союз коммунистической страны с исламской диктатурой, в которой американские союзники тщетно пытались ввести хотя бы еще одну партию, и, с другой стороны, с монархическим режимом, от которого население было политически и социально абсолютно отчуждено, являлся для всех участников союзом вынужденным. Энтузиазм народных масс, поначалу ему сопутствовавший, исчерпал себя в ходе протокольных визитов греческого короля с его аристократической придворной свитой и турецкого президента к коммунистическому диктатору. Если неподготовленный зритель будет просматривать документальную съемку торжественного приема греческого короля в резиденции Тито, он рискует не разобраться в том, кто здесь настоящий монарх, а кто только изображает такового. Во время переговоров в формате треугольника югославский министр иностранных дел Коча Попович давал такие инструкции новым послам (Даниле Лекичу): «Вопросов задавайте как можно больше, ответов давайте как можно меньше». Из памяти народа, однако, быстро стерлись сияние королевских регалий и позолота мундиров с иконостасами орденов. Осталась в памяти шутка про Сулью и Муйю, которые к приезду турецкой делегации на главной сараевской улице поставили флаги — «один наш — с полумесяцем и звездой и один ихний — триколор с пятиконечной звездой». Из Турции Тито привез идею Голубого поезда — личного поезда главы государства, по образцу того, каким пользовались лидеры Турции со времен Кемаля Ататюрка. То есть кое-что от Балканского пакта все-таки осталось.

Американская помощь начала поступать в 1949 году, пика достигла в 1953-м. Помощь продуктами питания, включение Югославии в план Маршалла привели к общему улучшению экономического положения. Помощь в 296 миллионов долларов на вооружение армии из 600 000 солдат не могла быть компенсирована экспортом югославских товаров (в 1953 году ФНРЮ экспортировала на 26 миллионов динаров, а импортировала на 234 миллиона). В особенности возросла помощь со стороны Америки после избрания президентом Джона Кеннеди в 1961 году. До 1968 года в бюджет Югославии поступило 2,5 миллиарда долларов, тем самым был спровоцирован неконтролируемый рост государственного долга, который достиг в конце концов суммы 12 миллиардов долларов. И хотя американский политический интерес к Югославии угас после того, как стало ясно, что югославская модель рабочего самоуправления не может рассматриваться как эффективное орудие ослабления советской системы, вплоть до самого финала в 1992 году Югославия будет оставаться для США приоритетным направлением. Все сильнее ощущалось, что католические движения — гораздо более надежный союзник в деле противодействия Советам. Польша приобрела особое значение, да и в Югославии голос католиков начал звучать все громче.

Югославия наслаждалась наметившейся внутренней социальной и политической гармонией. Осуждение и казнь кардинала Степинаца не имели глубоких последствий. Степинац не обманывал, когда заявлял, что камень, брошенный в церковь, падет на голову бросавшего. Британский Форин-офис не стремился поддерживать защитников Степинаца, прежде всего из-за ответственности за геноцид сербского народа, но и потому, что не хотел показывать пальцем на папу Пия ХII. Последствия этого умиротворения в особенности сказались в той части Югославии, где вековая религиозная нетерпимость оставила глубокий рубец на всем обществе. Речь идет о Боснии и Герцеговине и частях Хорватии, населенных сербским меньшинством. И хотя югославский унитаризм неустанно провозглашался главным государственным неприятелем, он в тот исторический период явственно ощущался. Белград сделался подлинной столицей большой европейской державы. Некоторые республиканские столицы и крупные города рассматривали Белград как образец успешного развития. Белградский университет стал головным университетом практически для всех новых университетов в стране, прежде всего в Скопье и Сараеве, затем в Приштине, Нови-Саде, Подгорице (Титограде), Нише. И только после июля 1968 года, из-за волнений во всех югославских вузах, ориентацию на столичный университет стали рассматривать как подозрительную.

Кризис югославского государства обусловлен неспособностью руководителей страны — титовского окружения — примириться с тем фактом, что цели, которые они преследовали до революции 1941 года, — освобождение югославянских народов от политики унитаризма, — вступили в противоречие с действительностью. Путь естественного развития вел не к распаду югославского сообщества, а в противоположном направлении. Югославия начала унифицироваться, сначала в культурном отношении. Латинское письмо быстро вытесняло сначала сербскую, а потом и македонскую кириллицу. С другой стороны, по всей стране в моду вошел белградский жаргон и столичная «экавица».

Идеолог югославского коммунизма Эдвард Кардель был первым, кто попытался бить в набат. Он был больше чем правой рукой маршала Тито, он был его братом-близнецом, с которым они вдвоем руководили страной. Именно в его адрес прежде всего звучали упреки в том, что «черный клерикализм», который разрушил королевскую Югославию, сменился «красным клерикализмом» Нового времени. По принципу невообразимого смешения масла и воды этот сплав выглядел абсурдно, но не нереально. Так, например, занявшие место священников политики противопоставляли «тирольскую культуру» в национальной традиции двух католических народов и «европейскую культуру» у остальных народов и народностей Югославии.

Уже в 1957 году Эдвард Кардель в обновленном издании своего довоенного сочинения о словенском национальном вопросе написал, что «с бюрократически-централистскими тенденциями неразрывно связан великосербский национализм». Он пишет о великосербизме, но по факту получается, что о югославизме. Это была лишь верхушка айсберга, принесшая с собой новый поворот в истории югославской революции, поворот, который изначально не был в ней заложен, революция его не пестовала, не взращивала и не обуславливала. В то благословенное время, когда казалось, что ход истории, наконец, подтверждает югославянскую идею о возможности сосуществования настолько разобщенного населения, которое веками религиозной нетерпимости превращалось во враждующие лагеря, инъекция яда произошла с самого верха — со стороны руководства той самой революции.

Эдвард Кардель был наивысшим достижением словенской национальной культуры за всю историю Словении. Никогда ни до, ни после не будет человека, который получил бы в свои руки возможность управлять европейской страной с 20 миллионами жителей. Это государство было создано на волне восстания сербского народа в 1941 году для спасения Югославии как страны и как исторической идеи. Эдвард Кардель — Мефистофель югославской революции, с которым история пошутила, дав ему в руки ключ от эффективного насилия, известного как «диктатура пролетариата», которым можно менять историческую судьбу целых народов.

В период, когда казалось, что Югославия становится на ноги как полноценное государство, Эдвард Кардель с группой вождей помельче начинает формировать собственную философию: югославская революция 1941 года имела целью исключительно строительство социализма, и ее главное достижение — право любого народа на выход из союза и присоединение к другому государству. Хорватский историк Душан Биланджич так описывает карделевскую концепцию исторического смысла югославской революции 1941–1945 годов: «Единственной аутентично югославской силой из участников войны и революции являлась Коммунистическая партия Югославии. Но и ее политическая концепция не была однозначной. Главной целью КПЮ был захват власти, уничтожение капитализма и строительство социалистическо-коммунистического общества. При таком подходе создание хорватского, сербского, югославского или какого бы то ни было другого национального государства было второстепенной целью. В этом смысле государственное образование может быть и балканским, и подунайским, и центральноевропейским, а также и панъевропейским, интегрированным с СССР. Единственной основой государства, таким образом, становится коммунизм в том виде, в каком его начал продвигать Коминтерн с момента своего основания в 1919 году… Тезис, что социализм, а не Югославия был главной целью КПЮ, подчеркивал Эдвард Кардель — главный автор всех ее конституций и законов, совместно с Тито главный ее архитектор. Он повторял это многократно в шестидесятые годы, когда разразился кризис государственности, предупреждая унитаристов, что КПЮ в 1941–1945 годах воевала не только за возрождение Югославии, но и за создание социалистических отношений».

Никогда подунайский клерикализм не имел такого влияния, какое дала Карделю «диктатура пролетариата».

Так замыкается круг. Эдвард Кардель в своей истории словенского национального вопроса в 1939 году четко обозначил, что смысл словенской истории состоит в том, чтобы создать собственное национальное государство, причем в рамках югославского союза, а затем, используя право на отделение, выбрать для себя какой-то другой федеративный союз, исходя из текущих интересов. Сохранить такой образ мысли он смог, будучи на вершине личной диктатуры, в государстве, полностью находившемся под жестким полицейским контролем. Если бы в Югославии существовала свобода мысли, хотя бы такая, как в июне 1968 года, подобные тезисы было бы невозможно даже представить в теории, а уж тем более невозможно было бы сделать из них «Начертание» для всего будущего развития югославских народов. Эта разрушительная идеология — величайшее историческое достижение словенской культуры. Только через разрушение государства, созданного на пирамидах костей нескольких миллионов человек, словенцы смогли свою республику привести к членству в противоестественном центральноевропейском союзе, в котором нет ничего прогрессивного.

Душан Биланджич и в других своих работах проводит тезис о том, что тесное объединение югославского общества было противоположно идеалам молодости коммунистического руководства, идеям образца 1937 года. Именно здесь следует искать корни кризиса, который начал разрушать здоровую ткань Югославии. Экономика страны до 1965 года ежегодно росла на 8%, с конца 1960-х прирост начал неуклонно сокращаться, примерно на 0,5% в год.

Результатом этих изменений стала новая конституция 1963 года. В марте 1962 года британский посол сообщал правительству Великобритании о том, что в высшем руководстве Югославии назревает раскол. Одна из сторон конфликта хотела превращения югославской федерации в конфедерацию. Децентрализация понималась этими людьми как усиление квазигосударственного элемента в союзных республиках за счет уменьшения полномочий центра. Речь шла, разумеется, не об ослаблении культа личности маршала Тито, а исключительно об ослаблении духа единства в народных массах.

Сам Тито в этом конфликте предпринял хитрый маневр, поначалу осудив сторонников конфедерации, а затем раскрывшись, — выяснилось, что он и был их главным покровителем. Эдвард Кардель отправился в Лондон «на лечение». Скорее всего, диагноз у него был чисто политический, потому что по возвращении он первым делом поехал в Боснию, чтобы обсудить с тамошними мусульманскими функционерами признание мусульман отдельным народом с занесением этого в конституцию. Основными поборниками этой идеи стали представители новой мусульманской интеллигенции. Эта прослойка к тому моменту настолько окрепла, что взяла на себя руководство единоверцами из рук довоенных землевладельцев.

Похожая ситуация сложилась и с албанцами в Косове, где новая интеллигенция перенесла борьбу за независимость из повстанческих лесов в университетские аудитории и канцелярии правящей партии. Иными словами, для перерастания национализма элит в национализм массовый было необходимо, чтобы как минимум треть народа, о котором идет речь, была грамотной, а также чтобы простой человек из села или провинциального города интересовался вопросами конституционного устройства. Всеобщего избирательного права, как в Сербии в 1903 году, в этих краях никогда не было, но его отсутствие компенсировалось высокой политической ангажированностью простых людей. Однако это не бросалось в глаза до тех пор, пока государственная верхушка не распахнула ворота истории, впустив туда регионализм и ирредентизм.

Трое ведущих мусульманских политиков — Хасан Бркич, Авдо Хумо и Осман Карабегович — были против этих хитровыдуманных новшеств. Выдающийся писатель Меша Селимович создал теорию о боснийских мусульманах как о «рукаве великой реки». Сербская река никак не может повлиять на свой рукав, но и рукав в отрыве от матери-реки ждет превращение в гнилое болото. Лишь незначительное число людей осмеливалось читать памфлет Мустафы Мулалича под странным названием «М». Большая буква «М» — символ мусульманской нации. Памфлет был издан как обычный самиздат, отпечатан на машинке под копирку. В нем Мулалич осуждал марксистскую интеллигенцию, которая отошла от лучшей религии на свете, ислама, из-за устремлений, которые ни к чему хорошему не приведут.

Основные изменения в обществе пришли с конституцией 1963 года. 7 апреля государство провозглашено Социалистической Федеративной Республикой «добровольно объединившихся и равноправных народов», определена продолжительность президентского мандата, введена должность вице-президента, разделены функции президента государства и председателя правительства. Хотя Иосип Броз Тито не был провозглашен пожизненным президентом (это произошло только в 1974 году), по факту он стал именно несменяемым главой государства. Конституция приведена в соответствие с законодательством о рабочем самоуправлении. Скупщина (парламент) поделена на несколько отдельных вечей (палат), что сделало ее буквальным подобием парламента австрийского христианского корпоративного государства 1934–1938 годов. Об этой странной тождественности еще никто в нашей науке не писал.

По новой конституции депутатов пяти федеральных палат выбирали депутаты 400 скупщин на местах. Введен принцип ротации депутатов, который попытались экстраполировать и на политических функционеров, что привело к росту министерств и ведомств, по мере того как увеличивалось число номенклатурщиков, которых нельзя было оставлять на старой работе, но нужно было сохранять в системе, в старом социальном статусе. Увеличилось число «титовских птенчиков», республиканских начальников, которые из дворца на море руководят своей нацией.

Конституция 1963 года привела к немедленному росту республиканского автономизма и вообще центробежных тенденций. Уже на съезде СКЮ 1964 года словенские делегаты (во главе со Стане Кавчичем) завели разговор о необходимости обособления республиканских экономик. К словенцам примкнул и представитель Македонии. Первым, кто поднял голос против этого предложения, был писатель и депутат Добрица Чосич. Он полагал, что такая политика приведет к внутреннему расколу и развалу Югославии, созданию национальных государств, буквально к тому, что и произошло в 1990-е годы. Чосича поддержал экспертной оценкой Хасан Бркич, один из главных авторитетов в области экономической политики и государственного планирования. Чосич и Бркич не были одиноки в своем отношении к новому курсу, хотя и были, вероятно, самыми храбрыми его критиками. В любом случае их быстро заставили замолчать.

При этом ошибочно было бы считать, что конституция 1963 года сама по себе была причиной кризиса, который непрерывно сгущался начиная с 1965 года. Истоки кризиса находились вообще вне законодательной сферы. Для начала маршал Тито учинил типичную для него историческую импровизацию, перевел стрелки и отправил Югославию на боковой путь. Когда президент Дж. Кеннеди в очередной раз начал ламентации о коммунистических странах как «закрытом обществе» и США как «открытом обществе», Тито не смолчал и заявил, что Югославия тоже является «открытым обществом». Речь шла о выдаче загранпаспортов для выезда за рубеж. МВД получило предписание упростить процедуру получения загранпаспорта и выезда из страны. В ближайшие пару лет число покинувших Югославию составило 400 000 человек, к 1974 году эта цифра выросла до 700 000, причем основная часть уехавших приходилась на Германию. По оценке самого же Тито, это целое войско, из которого можно было бы сформировать несколько армий. Лидер СФРЮ попытался затормозить отток населения новыми импровизациями, но не преуспел в этом. Река безработных начала подтапливать югославские границы. Из городов внезапно исчезли албанские сезонные рабочие, которые грузили уголь, пилили дрова, подвизались по мелочи на рынках. Сербия впервые в своей истории сталкивается с отрицательным миграционным сальдо, из нее эмигрирует большее количество людей, чем в нее иммигрирует. Большинство мигрантов составляли хорваты и албанцы, во всяком случае поначалу. Это сразу же сказалось на работе югославских культурных центров, действовавших при посольствах по всему миру. Параллельно с ними начинают действовать центры, управляемые католической церковью, как и албанские клановые землячества, очень быстро становится ясно, что их возможности превосходят возможности официальных представительств. Эмигранты все в большей степени политически отчуждаются от Югославии. Великий Импровизатор оставил нам дилемму: случайно это получилось или же тайная закулиса так все и планировала?

После разрыва отношений югославских коммунистов с советским лагерем в 1948 году усилилось американское лоббирование «Дунайской федерации». Историк Владислав Марьянович изучил эволюцию этой идеи начиная с Ричарда Кучеры, который, рассуждая о «едином дунайском жизненном пространстве», относит к нему Австрию, Чехию, Словакию, Венгрию, Румынию, Болгарию, Сербию, Албанию, Хорватию, Македонию и Словению. В американских проектах, таким образом, возродилась старая австрийская идея Интермариума. Их цель состояла в том, чтобы не просто подавить коммунизм, но превзойти Версальскую систему международных отношений, существовавшую после 1918 года.

Югославия все больше втягивалась в подобные проекты. Первой значительной вехой на этом пути стало участие республик Хорватия и Словения в Международном симпозиуме историков в Могерсдорфе в 1969 году, который продвигал идею сотрудничества территорий, некогда входивших в состав Австро-Венгрии, на региональном уровне, минуя федеральные центры. Идея о едином трансграничном регионе Альпы — Адрия впервые была сформулирована в 1972 году, к 1978-му трансформировавшись в Рабочее сообщество Альпы — Адрия, со своим бюрократическим телом в австрийском Клагенфурте, куда опять-таки вошли Словения и Хорватия, но не СФРЮ как единое целое. Марьянович настаивает на принципиальном значении этого проекта для дальнейшей судьбы Югославии, поскольку это был первый региональный проект, придуманный западными политиками, куда вошли части коммунистического государства — Хорватия и Словения. Впервые идея о регионе Альпы — Адрия была сформулирована немецким национальным идеологом Фридрихом Науманном в 1916 году.

Вторым фактором, способствовавшим югославскому кризису, более важным, чем конституция 1963 года, стала модификация сугубо внутриполитического вопроса о превращении федерации в конфедерацию в вопрос внешнеполитический. В эти процессы активно включилась немецкая Партия христианских социалистов, которую основал Фридрих Науманн. Ганс Дитрих Геншер и его наследник Клаус Кинкель, помимо того что являлись лидерами этой партии, были шефами немецкой разведки (BND). В этом качестве они активировали сеть нацистской агентуры на территории Югославии, в которую входило не менее 100 000 человек, а затем и расширили ее.

Немецкий историк Эрих Шмидт-Энбом в книге о Кинкеле «Воин из тени» проанализировал работу BND в Югославии. Ее задачей был не просто сбор информации о процессах, происходящих в стране, но и активное участие в этих процессах. Разведывательные службы Германии, Австрии, США и Италии совместно поддерживали сепаратистские тенденции в двух католических республиках Югославии. Крунослав Драганович, один из вожаков ватиканского движения крижаров, созданного в 1944 году, в 1967-м вернулся в Сараево. Он был «своим среди чужих», вращался в кругах, близких к католической церкви, а в конце 1990-х годов мусульманские журналисты обнаружили документы, из которых следует, что он на самом деле выполнял задание по восстановлению Австро-Венгрии.

Шмидт-Энбом описывает, как указанные западные разведслужбы сначала установили контакты с хорватской и словенской политической эмиграцией на Западе, а затем и с узким кругом членов ЦК СК Словении и Хорватии. Один из этого круга, Йосип Больковац, в 1996 году признался, что Иосип Броз Тито одобрял сотрудничество с немцами как минимум до 1972 года, когда он попытался эти процессы остановить. Тито, наверное, единственный пример исторического деятеля, который осознанно помогает разрушить государство, которое сам же и создал.

Территория Косова и Метохии, где действовали те же исторические процессы, становилась главной проблемой для стабильности и Сербии, и всей Югославии. Там наблюдался устойчивый рост рождаемости среди албанского и другого мусульманского населения. Если в 1948 году албанцев в Косове было 498 000 человек, то к 1981 году их община насчитывала 1 227 000 человек. По переписи 1948 года, албанцы составляли 68,5% населения края, а в 1981 году — уже 77,5%. У сербов в Косове тоже отмечается рост численности, но не такой стремительный, как у албанцев: 172 000 в 1948 году и 210 000 в 1981-м. В 1948 году сербы составляли 27,5% населения Косова и Метохии, в 1981 году — всего лишь 15%. Из-за роста населения, увеличивавшегося просто-таки азиатскими темпами, автономный край не поспевал в экономическом развитии за остальной Югославией. Отставание четко видно по статистическим данным: в 1948 году совокупный общественный продукт Косова и Метохии составлял 49% от среднего по Югославии, а в 1962 году — только 33%. По мере того как население росло, производство падало. В 1963 году создается фонд для развития отсталых областей Югославии, средствами которого, то есть средствами из общесоюзного бюджета, покрывается 65% потребностей Косова.

В политическом отношении определяющей была тенденция укрепления связей с соплеменниками в Албании. Двери культурного сотрудничества были распахнуты настежь. Албанский язык в Косове последовательно приводился в соответствие с государственным языком в Албании, где прошло несколько языковых реформ. Когда в 1968 году языковой нормой в Албании стал южный диалект тосков вместо среднеалбанского диалекта гегов, этот же стандарт стал внедряться в Косове. Началось национальное перерождение косовских албанцев — процесс, похожий на то, что происходило в Европе в 1815–1848 годах. Конечно же, эти процессы не были бы возможны без опоры на историческую науку. Истоки национальной идентичности боснийских мусульман внезапно обнаружились в средневековой ереси богомилов, в самом существовании которой многие серьезные ученые сомневаются. Албанские же историки поставили себе целью доказать идентичность своего народа с древним народом иллирийцев. Происходит переписывание средневековых источников об истинной этнической природе боснийцев и албанцев. В Боснии возникает теория, что боснийцы происходят от античного италийского племени босонов. Подобные сочинения индоктринированных историков получали огромную публичность. В Боснии ключевую роль сыграли Мухамед Хаджияхич, бывший функционер профашистского НДХ, и Мухамед Филипович, начальник идеологической комиссии ЦК Боснии и Герцеговины. У албанцев в этом же качестве работал Мухарем Черабрегу, в изданной албанскими эмигрантами в Нью-Йорке книге «Историческая география Албании — Косова — Хамерии» (1996) он утверждает, что название Косово происходит от албанского слова, имеющего значение «широко, высоко», то есть обозначающего горное плато. Он утверждает также, что имена философа Аристотеля и древнегреческого бога Аполлона имеют албанское происхождение. Благодаря финансовой поддержке международного торговца оружием Зулфикарпашича эти теории получили распространение и вне Балкан и даже проникли в сочинения британского историка Ноэля Малкольма. Одно время именно на этих концепциях, растиражированных Малкольмом и другими авторами, базировалась вся западноевропейская и американская политика в Юго-Восточной Европе.

Естественно, в самой Албании тоже публиковались подобного рода сочинения. Академия наук в Тиране в 1986 году напечатала на немецком языке книгу Селами Пулахи об автохтонности албанцев в Косове. По его теории, сербы впервые появились в Косове в XIII веке, а в Боснии так и вовсе в XV веке.

После сильно запоздавших попыток национального перерождения боснийцев и албанцев, уже после распада Югославии в 1992 году, возникают идеи о реинтерпретации истории этнически сербских областей в рамках этой «новой этничности». Такие проекты в Воеводине и Черногории получают идеологическую, политическую и финансовую поддержку американских неправительственных организаций. В идеологическом отношении все эти этнические ревизионисты основываются на книге американского социолога Карла Дойча о нациестроительстве. Подход Дойча заключается в том, что любая нация является искусственным конструктом, а раз так, то и новые нации могут создаваться искусственным путем. Эти идеи постепенно просачивались в западную публицистику и популярную науку и в конечном счете привели к моральному и интеллектуальному краху. Все национальные перерождения последнего времени прекрасно описывает афоризм поэта Ивана Лалича о том, что хорватский национализм покоится на трех маниях — мифомании, мегаломании и клептомании. Важен размах фантазий, здесь мелочиться не надо, замахиваться нужно широко и метить высоко, отбросив здравый смысл. В случае хорватов все их национальные перерождения оправдываются абсолютно ложным тезисом о том, что граница распространения католичества у южных славян тождественна границе расселения хорватского народа, то есть является исконной границей этнического ареала хорватов.

После падения Александра Ранковича в 1966 году в ЦК СКЮ не осталось ни одного серба из рядов старой титовской гвардии, активных участников революции. Восход звезды председателя ЦК СК Сербии Марко Никезича ненадолго породил надежду на победу свежих идей создания крупных экономических и финансовых систем как локомотивов развития. Поправки в конституцию 1968 года укрепили автономию Воеводины и Косова и Метохии, они стали конституционным элементом югославского федерализма. В общественной дискуссии о положении в Косове, как теперь все чаще стали называть автономный край, отбросив вместе с названием Метохия и сербскую его составляющую, дело дошло до раскола сербской политической элиты.

В декабре 1968 года из партии исключены историк Йован Марьянович и писатель Добрица Чосич. Марьянович критиковал провозглашение мусульман отдельной нацией и развитие экономик отдельных республик и автономий без оглядки на общеюгославскую экономику, зачастую даже в ущерб ей. Чосич критиковал вульгарный «бюрократический национализм», который использует демократизацию общества и усовершенствование системы самоуправляющегося социализма для усиления национального компонента и выделения своих республик из югославского целого. Его утверждение, что региональная бюрократия, прикрываясь лозунгами общественного прогресса, стремится осуществлять политику национального обособления, было расценено как политическая диверсия.

Политика децентрализации, которую настойчиво проводило югославское руководство, на глазах превращалась в дезинтеграцию. В июне 1968 года начались волнения в главных югославских университетах. Основными требованиями были подавление национального сепаратизма и демократизация общества. В ходе студенческих демонстраций впервые громко заявила о себе марксистская интеллигенция, ядро которой составляла группа философов, связанная с журналом Praxis. Научные идеи профессоров студенты переводили на язык улицы — «долой красных князей», «требуем свободные выборы» и т. д. Журнал Praxis начал выходить в сентябре 1964 года, изначально его редактировал Гайо Петрович, изданию удалось объединить всех югославских «креативных философов» и стать внутренней оппозицией режиму.

В том же, 1968 году накануне государственного праздника Албании (Дня флага) 27 ноября начались массовые демонстрации албанского населения Косова и Метохии. Протестующие требовали присоединения к Косову всех населенных албанцами районов Югославии (север Македонии, юг Черногории, Прешевская долина в Сербии); наиболее радикально настроенные говорили и о присоединении к Албании. Демонстрации были подавлены танками на улицах Приштины, но албанский сепаратизм это не усмирило, а только обострило.

Полностью неизученным остается вопрос о попытке Тито стабилизировать ситуацию в Югославии путем сближения с католической церковью. Первые попытки наладить отношения со Святым престолом имели место в 1966 году, а в 1971-м маршал Тито посетил Ватикан с официальным визитом. Американское руководство всячески лоббировало это сближение и обещало Югославии политическую и финансовую помощь. До сих пор неизвестно, были ли достигнуты между Тито и Святым престолом договоренности о замалчивании преступлений хорватских клерофашистов против сербского народа в НДХ. Сербский историк Милан Булаич тщательно изучил все доступные архивные материалы и не нашел этому подтверждений. Однако некоторые зарубежные авторы, такие как Авро Манхэттен (Теофил Гардини) и Карлхайнц Дешнер, утверждают, что секретные соглашения между Тито и Ватиканом были.

Будущих историков ожидает непростая задача изучить обстоятельства визита Тито в Ватикан и результаты переговоров с предстоятелем католической церкви. Крещенный в католической церкви, венчавшийся в православной, маршал Тито был официально экскоммуницирован из рядов католиков. Вопрос о том, мог ли Тито совершить личную духовную эволюцию и вернуться в лоно католической церкви, открыт. В книге, опубликованной в 2007 году, словенский драматург и режиссер Жарко Петан утверждает, что вождь самого массового атеистического движения в истории югославянских народов был криптокатоликом. Можно не верить рассказам Милована Джиласа о том, как Тито перед товарищами по партизанскому движению открыто выражал недоверие вульгарным атеистическим теориям. Сложнее не верить Петану, который настаивает, что в его распоряжении есть документальные подтверждения желания Тито перед смертью исповедаться и причаститься (собороваться). За два месяца до смерти (1980), на смертном одре в люблянском военном госпитале, Тито посетил священник Франц Крижник. Он погиб в автокатастрофе в Германии в марте того же года. Во время официального визита в Ватикан в 1971 году Тито час провел с понтификом за закрытыми дверями и без телекамер.

Начиная с кризиса фашистской Италии в 1942 году Ватикан ищет контакт с Соединенными Штатами Америки. Связь продолжится и после 1945 года и приведет к созданию Священного союза США и Святого престола. За это время католическая церковь пережила серьезную эволюцию, из противника парламентарной демократии превратилась в ее главного адепта. Принципиально важны и переговоры Ватикана с масонскими организациями Австрии и Германии, продолжавшиеся с марта 1968 по январь 1983 года. Со стороны Ватикана их вел кардинал Франьо Шепер, префект Конгрегации доктрины веры в Риме. В прошлом он был епископом Загребским и главой Хорватской католической церкви (1960–1969). Шепер в юные годы был яростным ненавистником атеистической англосаксонской цивилизации, одним из создателей университетских секций клерикальной организации крижаров; на склоне лет он стал главным проводником альянса католической церкви с этой порочной цивилизацией.

Со стороны масонов переговоры вел Курт Бареш, гроссмейстер Великой ложи Австрии. В 1983 году он подробно описал весь процесс переговоров в книге. Новый папа Иоанн Павел II после избрания в 1978 году значительно ускорил ход переговоров и привел их к успешному завершению. Первое соглашение Ватикана с австрийскими масонами подписано в 1974 году. Святой престол согласился разрешить католикам состоять в масонских ложах. С этого момента хорватские католические священники массово стали вступать в масоны. Хорватский историк Иван Мужич в 1984 году писал о «ненасильственной, но интенсивной масонизации хорватского католицизма». Особенно охотно становились масонами рядовые священники. Таким образом, католическая церковь в Хорватии сделалась инструментом американской внешней политики. Политическая глобализация, направляемая американским правительством и масонами из Трехсторонней комиссии, была адаптирована и к религии, породив идею объединения всех мировых религий и церквей под омофором римского папы. Он провозглашен духовным отцом западного христианского мира — и католиков, и протестантов.

Молодежные волнения в университетах в 1968 году определенно были индикатором состояния югославского общества, но возникли они совершенно сами по себе. Они не были частью некой традиции и не имели хоть сколько-то значительных последствий. Большая часть сербских интеллектуалов поддержали протестующих. Вся эта история была югославской версией бунта европейских студентов и интеллектуалов, который случился за месяц до этого в Париже. Это была последняя европейская попытка направить энергию общества на реформы социализма и демократии. И белградские «июньские дни» важнее в европейском, чем в национальном контексте, они прежде всего лебединая песнь европейского марксизма. Это был бунт моряков, которые, сидя в трюме, выражали недовольство кормчим, ведущим корабль, руководствуясь исключительно собственными инстинктами. Не следует ставить под сомнение выдающееся чутье Тито и его инстинкты, поскольку веры в «самоуправляющийся социализм» у него никогда и не было. Все собеседники Тито, оставившие воспоминания об общении с вождем в частных и застольных разговорах, так или иначе подтверждают этот тезис. Лучшую оценку Тито из тех турбулентных дней (ноябрь 1968 года) дал его верный соратник с 1941 года Коча Попович. «В самом средоточии наших желаний и устремлений, нашей гордости и наших идей запрятался ядовитый паук: старый, но хищный, велеречивый и жестокий, изможденный, но прожорливый, ржавый и гнилой, притворяющийся радетелем простого народа, но на самом деле самовлюбленный и бездушный… иссушенный властью и старостью, прыгающий и скачущий несмотря на седины, потому что он хочет быть главным действующим лицом всегда и везде… По отношению к СССР у него работает смесь склероза вседозволенности и капитулянтства… неизлечимого пораженчества, основывающегося на его личных, глубоко устаревших представлениях о социализме, в особенности о первом социалистическом государстве и его политике. Он прошел вполне петеновскую эволюцию от вождя освободительного движения до вожака капитулянтов, иначе и быть не могло, принимая во внимание его склероз и неутолимую жажду власти».

Отправить