Дела украинские

Борьба, в которую были вовлечены петровские войска на Украине в период 1708–1711 гг., включая переломные полтавские события, составила важный пласт в опыте крепостной войны для русской армии. Подробно случаи атаки и обороны слободских, гетманских и запорожских крепостиц будут рассмотрены ниже в главе о небольших укреплениях. Но поскольку война в этом регионе отличалась особенно активным участием местного населения, перипетии взаимоотношений с украинским казачеством в связи с обороной или взятием городов, по мнению автора, заслужили отдельного рассмотрения в данной главе.

Угроза перенесения военных действий на земли Гетманщины при наступлении Карла XII в 1708 г. вызвала волнения среди городовых казацких полков. Казаки не понаслышке знали о тактике выжженной земли (см. ниже главу о разорении земель) и, предвидя необходимость укреплять свои города и предпринимать меры к спасению имущества и семей, казаки требовали временно отпустить их со службы; многие уходили самовольно. Переяславский полковник С. Томара в письме от 23 сентября 1708 г. сообщал Г. И. Головкину о том, что стародубовский полковник И. И. Скоропадский рассказывал о намерениях вторгшегося неприятеля: «Подлинно в малороссийских городах наших имеет пустошить и разоряти и что совершенно в его ж полку стародубовском много деревень волохи огнем и мечем разорили»; сам Скоропадский «со всем ему войском врученным, спешно пошол в домы свои для управления всякого в городах и дворах своих от находу и приближения неприятелского». Опасения казачества выражались в письме так: «И болим все сердечно о городах и домах своих, дабы не познали последних разореней и нищеты. Препокорственно упадая, слезно просим милости на нас, нищетных, бедных малороссийских людей и верных пресветлому монарху подданных, показать и отпустить также для управления в домы, дабы могли целость убожества нашего соблюсти и приготовитесь на непременную и далную службу монаршескую, в которой всегда готовы пребывати и умирати».

В таких условиях русское командование обращало особое внимание на поддержание лояльности населения Гетманщины, особенно в тех городах, которые предстояло защищать от шведов. Когда в ожидании шведского нападения осенью 1708 г. в город Стародуб был введен гарнизон царских войск во главе с полковником-иноземцем, выяснилось, что «зело то не угодно черкасам, что иноземцу быть камендантом, об обидах каких приходят бить челом, и от него рассутку нет; а я слышал, что жалуютца черкасы, лутче они опхождения имеют с русскими», – так докладывал царю обстановку Ф. Бартенев . Судя по письму Шереметева Петру от 14 октября, комендантом стародубовской крепости был назначен полковник «Фейлейгейм» , и царь велел фельдмаршалу: «Каменданта русского изволте определить в Стародуб ради многих причин» . О настроениях местных жителей сообщал Петру 31 октября 1708 г. Я. В. Брюс, когда писал о том, как русская армия была встречена в городе Глухове: «Как гарнизон наш сюды вступил, то вся чернь зело обрадовалась. Токмо не гораздо приятен их приход был старшине здешнему, а наипаче всех здешнему сотнику, который поехал к господину фельдмаршалу Шереметеву купно с Четвертинским князем. И сказывают многие здешние жители, что он весьма Мазепиной партии, который у него всегда детей крещивал».

События в Батурине, где царским войскам пришлось брать штурмом гетманскую столицу, стали для Петра предостережением, что для надежности в украинские города необходимо было вводить русские полки; а казакам Батурин ставился в пример того, что ожидает перебежчиков. В письме от 9 ноября 1708 г. к казакам и старшине Прилуцкого полка царь подчеркивал требование беспрепятственно впускать царские войска в крепость: «Буде же кто дерзает сему нашему, великого государя, указу учинитися ослушен и ево, генерала нашего маеора, впустить с войском во оной не похощет, и с теми також учинено будет, как и с седящими в Батурине, которые, ослушался нашего, великого государя, указу, войск наших не впустили и взяты от наших войск приступом, а которые противились, те побиты, а заводчики из них кажнены». Аналогичное требование в тот же день было отправлено коменданту Белоцерковского замка; а князю М. М. Голицыну Петр писал: «Буде ж казаки добровольно впустить наших людей не похотят, то потрудись, чтоб оный город силою взять, и тогда и над оными, как с изменниками, поступить, и город и замок тогда вовсе разорить». Позднее, 28 ноября 1708 г., когда сложилась угроза захвата Полтавы шведами или перехода полтавского гарнизона на сторону Мазепы, Петр отправил указ князю А. Г. Волконскому, где значилось: «Ехать к Полтаве с Ынгермонланским полком и… тшитца всякими мерами добротою весть людей наших в город… Буде же (от чего Боже сохрани) запрутца и конечно боронитца захотят жестоко, тогда… штормовать оной город (буде в нем знатного числа шведов прежде его не прислано) с помощиею Божиею и завотчикоф взять. В протчем все, что непритяелю к убытку, а нам к ползе, – чинить с помощию Божиею, как доброму и чесному человеку надлежит, потом ответ дать». В декабре 1708 г. Полтава была всего лишь одним из многих городов, куда входили русские гарнизоны, и никто не мог предполагать, какие испытания были уготованы горожанам и гарнизону. Бригадир Волконский докладывал Меншикову: «По указу его царского величества и по приказу вашему с полком Ингерманласким в Плотаву пошел декабря дня 3-го. Из того города жители, наказной полковник, и старшина, и казаки и мещане приняли ласково стречею за городом» .

Однако эксцессы случались и несмотря на явную заинтересованность русского командования в том, чтобы не отталкивать украинское население недружественными действиями. В эпоху, когда профессиональные военные практически не делили мирное население на «свое» и «чужое», офицеры, солдаты и казаки могли рассматривать в качестве военной добычи даже города своего государства. Местечко Ромны было занято шведами с 18 ноября по 18 декабря 1708 г., а на следующий день туда вошли русские войска. О произошедшем царю сперва сообщил адъютант А. Ушаков 19 декабря: «И пришли со оными [бригадиром Фасманом и полковником Витераннером (Ветеранием). – Б. М.] в Ромен декабря 12 (19?) дня в ночи, и оные командиры не поставили караулов, как пришли в местечко. Которые тутошние народы обрадовались приходу нашему, и радость их превратилась в печаль: домы их пришли в разорение, якобы по повелению вышних командиров. При них командированные драгуны храмы отбивали и домы их грабили, а на них смотря и казаки и иные тожь чинили. И потом оные командиры приказали то местечко и слободы жечь. И я в том им воспрещал; истинно чаял я, что по указу вашего величества, и как после пришел господин генерал Аларт, и в том имел великое сумнение, что разорили без повеления». Сам генерал Алларт в тот же день отправил письмо с подробностями.

«Вашему царскому величеству доношу всеподданнейше, что я к вечеру вчера со всею кавалериею сюда [в Ромны. – Б. М.] пришел, також и генерал-лейтенант Гейнски з двумя баталионы пехоты, которая на сани посажена. И как я сюда пришел, и хотя партия под командою полковника Ветерания без потеряния и одного человека сюда счастливо в Ромну на разсвете вошли, и никого здесь не застали, кроме 1 шведского капитана, 1 порутчика и 1 прапорщика и сих в росписи объявленных особ. Офицеры пришли сами к полковнику Ветеранию и добровольно отдались, и желают у вашего величества службу получить, ибо они из войска левенгауптова, и как их полки в ыные розделены, и того ради они по се число волантерами были. И также ожидаю указу, что изволите о сих полонянниках и о волентерах чинить. А как я з генералом Гейнскином сюда пришел, то все здесь застал в наивящей конфузии: все домы во всем городе разграблены, и ни ворот ни одних не осажено [т. е. к городским воротам не были приставлены караулы. – Б. М.], ни главного караулу не поставлено, и ни малого порядку для унятия грабежу не учинено, и все салдаты пьяны, и ежели б 300 или 400 человек от неприятеля пришло, то б мочно их лехко без труда паки вон выбить. И я, то увидя, все труды приложил з генералом-лейтенантом Гейнскином, дабы все зло отвратить: и осадил все пятеры ворота здешние, и поставил главной караул, но добытчики [т. е. мародеры. – Б. М.] потом стами из города вон пошли. И тако сие отчасти поусмирено. Також они сей город в 4-х или 5-ти местах зажгли, которое утушено, кроме шпиталу, который згорел. И по сим непорядкам может ваше величество разсудить, каково честному генералу то досадно такие конфузии видеть. Того ради не мог оставить для исполнения справедливости и ради моей чести, а особливо к содержанию вашего величества службы, ради неискуства, сих командантов бригадира Фастмана и полковника Ветерания за арест взять, отчасти понеже они вашего величества интерес мало во осмотрении имели и грабежу не запретили и никого за арест взять не велели, и потом, чаю, что иногда они сами в том участие имеют, которое впредь по розыску явится, и не могут они никогда доказать, чтоб они какой указ от меня и от генерала Гейнскина имели, чтоб повелено было им в городе грабить. Я велю еще более тех офицеров за арест взять, которые сами грабили».

По этому эпизоду, нашедшему отражение в украинской летописи («пред рождеством христовым донци и великоросияне напавши на Ромен, зграбовали»), было назначено расследование и обещано суровое наказание. Г. И. Головкин приказывал майору Бартеневу: «Офицеров в Ромнах (по розыску) казнить смертию на страх другим, а рядовых, буде меньше 10 человек, то казнить третьего, буде же больше 10 человек, то седьмого или 9-го. Также накрепко розыскать о главных офицерах, не было ль от них позволения на тот грабеж. И потом с оными полковниками, и аудитором и розыском приезжай сюды, не мешкав по учиненной казни над вышереченными; казаков – [каждого. – Б. М.] двадцатого» Бартенев получил также царский указ: «Которые афицеры и рядовые приличатца в ромейской рухледи, и тех послать в Ромну и там повесить» . Подробностями о результатах следствия мы не располагаем; мы знаем лишь, что Ветераний в 1710 г. был переведен полковником в Пермский драгунский полк, в октябре 1711 года, занимал бригадирскую должность, командуя тремя драгунскими полками, расквартированными после Прутской кампании в Рославле, а в 1720 г. был пожалован в бригадиры. Этот офицер, кстати, до русской армии успел послужить в шведской и в польской .

Во избежание подобных инцидентов, еще в октябре 1708 года при перенесении боевых действий на территорию Гетманщины, Б. П. Шереметевым был опубликован царский указ «всем малоросийского народу жителям, дабы из городов, сел и деревень, на которые пойдет войско его царского величества, никто не выбегал, понеже жителям никаких обид и разорений и грабителств и протчаго своеволия чинено не будет, и заказано о том в войске под смертною казнию. Чего ради малоросийского народу жителям хлеб и скот и живность и иной всякий харч привозить на продажу в войско его царского величества безо всякого опасения, что у них покупано будет поволною настоящею ценою. А естли кто дерзнет оным какую обиду и разорение учинить, и те безо всякие пощады восприимут по суду наказание. И кому какая из жителей малоросийских обида приключитца, тому о том объявлять нам самому». 20 декабря вышел очередной указ на ту же тему: «Повелеваем мы, великий государь, всем вышеимянованным как войск наших великоросийских, обретающихся в Глухове и в Глуховском уезде, офицерам и рядовым, так и прочим всяких чинов людям, которым чрез те места ехать случитца, дабы в том городе Глухове и в уезде Глуховском жителям никаких обид и разорений отнюдь не чинили и провианту и фуражу, кроме определенного, без указу, також и подвод без подорожных самоволно не брали под опасением за своеволство офицеры – воинского суда, а рядовые – наказания» .

Впрочем, как только возникала опасность занятия города неприятелем, гарнизон должен был уничтожить все, что могло послужить к снабжению вражеской армии; такой приказ Петр дал генералу Алларту 19 декабря 1708 г. относительно гарнизона Ромен: «Ежели неприятель придет силной, то б субстанцию, то есть правиянт и фураж, сожгли (а строенья отнюдь не палили)» . Не исключено, что превратное толкование аналогичного приказа и стало причиной описанного выше ромейского разорения.

В условиях, когда со шведским вторжением малороссийское казачество (и в первую очередь гетманская старшина) раскололось на сторонников Мазепы и на верных русскому царю, правительство принимало разнообразные меры к сохранению лояльности. Надежной гарантией становились родственники; в частности в записках генералиссимуса Монтекукколи можно найти совет «держать под рукой» жен и детей ненадежных лазутчиков. Казачий полковник полтавского городового полка И. П. Левенец вместе со своей старшиной «склонялся к изменнику Мазепе», об этом сообщал бригадир Ф. В. Шидловский Г. И. Головкину 25 ноября 1708 г.. В январе 1709 г. Меншиков доносил царю: «Полтавской [полковник] в своей верности великие клятвы приносил и сам просил, дабы для вящего уверения жену и детей ево вывесть куды потребно будет, а о детях имянно просил, чтоб им в Харкове для учения в Славенской школе быть» . О том, что Левенец имел сношения со шведами, известно из записок Гилленкрока. Расположившись в окрестностях Полтавы еще в марте, шведы вели переговоры «с казацким полковником Левеным, находившимся с русскими в Полтаве. Этот полковник хотел доставить нам случай напасть врасплох на Полтаву. Но переговоры не имели успеха. Неприятель, узнав про это, арестовал и выпроводил из города казацкаго полковника» . Крекшин со ссылкой на письмо Келина сообщает, что 27 марта 1709 г. за сговор с запорожцами о переходе на шведскую сторону в полтавском полку были схвачены полковник Левенец и семь сердюков . В апреле 1709 года Меншиков вытребовал его с женой и детьми в Харьков; «Левенец отдал детей своих в харьковские словесные школы и дети эти служили как бы залогом верности их родителя» . Действие это, видимо, согласовывалось с мнением Петра, который о вывозе «Левенцовой жены» писал Меншикову 9 мая 1709 года . Прошведская партия также рассматривала жен в качестве залога преданности мужей – Адлерфельд пишет, что казачий полковник Апостол был недоволен требованием Мазепы привезти свою жену и семью в Ромны к армии, как сделали другие «казачьи дамы»

На случай, чтобы базой для мазепинцев не стала Белая Церковь, Петр велел князю М. М. Голицыну послать туда войска. Даже если казаки Белой Церкви не станут оказывать сопротивления, их предписывалось вывести из крепости, а саму крепость разоружить: «Естли впустить похотят войски наши доброволно, то пошли в ту крепость, сколко человек пристойно немедленно по своему разсмотрению; и вошедши, прикажи казаков из оного замку выслать в Киев, а оттуды под команду гетмана Скуропацкого. И потом вели вывесть оттуды пушки и аммуницию, и валы, хотя не вовсе, разорить, однакож чтоб вне обороне остались, и люди наши паки к вам возвратились». Из той же предосторожности («дабы тот проклятой вместо Батурина сей город на гнездо себе не избрал») Петр приказал Голицыну вывезти артиллерию из Гадяча . В Белой Церкви в ноябре 1708 года располагался полк сердюков (наемных пеших казаков) полковника Бурляя силой в 800 человек и хранились «мазепины некоторые пожитки». Киевский воевода князь Д. М. Голицын «всякими способами старался, дабы оных к себе привлечь без оружия и успокоить, и Божиею помощию, счастьем всемилостивейшего Государя и наукою вашей светлости чрез способ добра полковника Бурля уговорил и замок Белоцерковский и пожитки Мазепины у него принял, и посажены взамок ис Киевского гварнизона 300 человек, а пожитки велел в Киев привести… А оному сердюцкому полковнику за отдачю фортеции обещано дать 100 рублев, сотникам по 40, казакам по 2 рубли» , – уточнял князь Д. М. Голицын в письме Меншикову от 21 ноября 1708 г., каким именно образом удалось уговорить казаков отказаться от сопротивления.

В местечке Рашевке, занятом шведами и атакованном русским отрядом генерал-майора Бема, местное население приняло активное участие в разгроме шведского гарнизона; так об этом рассказал на допросе взятый в плен шведского драгунского полка полковник Альфентель (Альбедиль): «От здешних обывателей никакой склонности не видел, понеже и во время нынешней атаки в Рашевке жители тамошние немалое число перед ним от войск их побили; и провианту ни откуда не привозят, токмо они довольствуются провиантом, где стоят» .

Впрочем, были случаи поддержки украинским населением и противной стороны. Малоизвестные эпизоды зимней кампании 1709 г. на Украине относятся к марту, когда запорожцы открыто примкнули к Мазепе. В местечках Царичанке и Нехвороще местные жители вместе с сечевиками выступили против царских войск. В Царичанке серьезные потери убитыми и пленными были нанесены драгунской бригаде Кампеля. В Нехвороще казаки засели и застрелили конногренадерского полковника Кропотова, который поехал их уговаривать. Подробности последовавшего штурма неизвестны; был убит еще один старший офицер, а участники событий позднее упоминали штурм Нехворощи как одну из значимых акций своей военной карьеры. Селение после взятия было уничтожено, защитники и местные жители перебиты. Вскоре эти события были упомянуты в универсале к запорожцам: «В Цариченке и в иных местах, где, за изменою некоторых своевольных, многие невинные погибли».

О высоком моральном духе гражданского населения осажденной Полтавы существует свидетельство легендарного характера: «Это возбудило в Полтаве такую бодрость, что, по прочтении царского письма, дали в соборной церкви присягу защищаться до последней капли крови и заранее объявляли изменником всякого, кто захочет поступать противно этой присяге. Один благоразумный обыватель на сходке стал толковать, что, ввиду ослабления сил и недостатка средств для осажденных, не лучше ли будет сдать Полтаву, выговорив у неприятеля льготные условия. Полтавцы, услышавши такое слово от своего земляка, пришли в неистовство, тотчас позвали протопопа, приказали ему напутствовать оратора причащением Св. Таин, а когда дело духовное было исполнено, вывели из храма и побили камнями и дубинами». Схожую историю о пережитой горожанами Полтавы осаде, о верности и предательстве, среди прочих обстоятельств Полтавской баталии и осады, слышал в 1765 г. археограф М.М. Щербатов от фельдмаршала П.С. Салтыкова: «Петр I, подошед к Полтаве, кидал в пушке бомбы со увещевательными письмами к гражданам, утверждая их в верности, из которых одна бомба с письмами упала на мосту, была поднята и чтена в ратуше, что по их полковой дом назывался. Тут граждане рассуди, что не могут ничего от швецкого короля надеяться, а хотя б и могли надеяться, полутче было защищатись и умереть за их законнаго государя, чего ради и определили идти вторично в верности и в твердом защищении присягу учинить в соборную церковь пред чудотворным образом Пресветлой Богородицы, а естли кто спротивен будет того убить до смерти, что и учинили с одним писарем, а некто другой хотящей сопротивляться сей резолюции спасен бегством выкинувшись в окошко».

Достоверность этих эпизодов проверить сложно, зато у нас есть более прозаичный документ, описывающий состояние дел в гарнизоне. 8 июня 1709 г. полтавский комендант полковник Келин получил от Меншикова повеление «ответствовать о провианте»; Келину предписывалось организовать поиск провизии, которую мещане могут прятать в ямах, и отчитаться о найденном и обо всех наличных запасах. В ответ полковник сообщал: «Впредь будущей месяц правианту не будет и на три дни; не толко солдатам, но и всем будет нужда; у мещан взять провианту нечего, что они люди не запасные, которые ныне казаки и задержаны… жане в осаде тех кормят мещане, а в ямах искать негде;… Еще доношу вашему светлейшеству, из здешних обывателей и из забежан много мрут, имеют нужду в свинцу и в ф… ядрах ручных, ежели возможно прислать и серы; салдатам нужда и в денежном жалованье».

После Полтавского сражения военные действия на территории Украины прекратились, но возобновились в 1711 г., когда активизировались противники Москвы в этом регионе. В поход новой антироссийской коалиции выступили казаки гетмана Филиппа Орлика (преемника Мазепы) и поляки «киевского воеводы» Юзефа Потоцкого (сторонника прошведского польского короля Станислава Лещинского), однако основной боевой силой стали татары ногайской и буджацкой орды под руководством Мехмет-Гирея, младшего сына крымского хана Девлет-Герея II; Карл XII был идеологом союза, но выставить войска не мог . На протяжении своей истории, находясь между такими центрами силы, как Россия, Польша и Крым, украинская казачья старшина традиционно склонялась то к одной, то к другой стороне в зависимости от обстановки; а в Северной войне к «постоянным» игрокам в регионе прибавилась Швеция. Петровское правительство следило за настроениями местного населения, и эти настроения вызывали тревогу даже в относительно спокойном 1710 г. Мнение части казаков наглядно выразил некий «гетманский посланный» казак в дорожном разговоре с Чигиринским сотником Невенчанным: «А у нас на Украине слышно, государь хочет украинских всех людей перевесть за Москву, а на Украине поселить русских людей». На вопрос, не собираются ли мятежные запорожцы прийти с повинной к царю, было сказано: «Разве будут дураки, что пойдут; они добрый способ делают, что орду подымают; а как орду подымут, вся Украина свободна будет, а то от москалей вся Украина пропала». На основании таких данных князь Д. М. Голицын доносил Меншикову 17 февраля 1710 г.: «Зело надобно, дабы во всех порубежных городах были полковники к нам склонны». Судя по допросным речам Чигиринского казака Корнея Сранченко, который в ноябре 1710 года захватил в плен одного запорожца, «между ими запорожцами есть противность происходит: пехота хотят принести повинную Государю, а конница не хотят». Другое донесение, отправленное А. Д. Меншикову в 1710 г., гласило: «Гетманского регименту в людях зело в службе малое старательство является и в мыслях своих стали не таковы к службе охотны, больше в Запорожье идут, а запорожцы зело суровы стали и Бог знает, что из них выростет, – скрытно чинят» . В переписке с братом П. М. Апраксин так сформулировал обстановку на Украине: «Жаль, что тамошняя Украина под такие часы опустошена и черкасы, розбиранием в разные собинные интересы, озлоблены, о чем и мы не неизвестны, однакоже не оставит Бог в правости сущих» .

Подобные настроения скоро вылились в открытый конфликт царского гарнизона крепостицы Новосергиевской с обитавшими в ней казаками. Крепость эта была построена в 1689 г. по приказу князя В. Голицына на р. Самаре, недалеко от Новобогородицкой крепости и также предназначалась для усиления контроля над татарской границей и над Запорожьем, вызывая протест запорожцев . Когда крымские татары в феврале 1711 г. подошли к Новосергиевскому, казаки предпочли не вступать в противостояние с ханом, а сдать город и разоружить стоявший в крепости небольшой отряд царской пехоты. О том, как это произошло, рассказал Семен Самойлов, сержант Колпакова полка . Казаки собрали в замке жен, детей и пожитки и сперва собирались биться с татарами «до последней меры». Хан, потеряв несколько человек от огня из крепости, вызвал казачьего сотника Пляку на переговоры и обещал отступить от города в обмен на провиант. «А их солдат была только одна рота с капитаном с Иваном Мухановым, и то капитан и все при нем урядники и солдаты тому Пляке провианту давать не велели. И Пляка и черкасы в том их не послушали и на другой день, собрав он, Пляка, всех черкас с ружьем и косами, и, взяв их капитана и солдат, отвели к хану. И хан спрашивал их, есть-ли войска московские в Белгороде и в Плотаве, а потом говорил, чтоб они шли служить к королю шведскому, а если не пойдут, то велит он, хан, порубить их всех. И они сказали, что служить они шведу не хотят, и хан велел, обобрав у них ружье, отдать за караул… И как пришли на Орчик, и на другой день орда вся с ханом пошла к Водолаге, а их, солдат, велел хан отпустить, и велел идти им в русские городы, а в черкасские идти не велели. И шли они от того урочища, пронимаясь до Самары, лесами и, не дошед до Самары верст за 80, на лесу напали на них в полночь запорожцы и татары, и разогнали их всех врознь. И пришло с ним, сержантом, на Самару солдат сорок три человека, а капитан с достальными солдаты, где подевались или пойманы, про то не ведает». Об этом же эпизоде нашествия крымского хана Девлет Гирея поведали 8 марта 1711 г. в своих «распросных речах» взятые в плен татары, бывшие «под знаменем Темира-мурзы Мансурова»: «А шли-де они с ханом от Перекопа до Самары 23 дня и, пришед к Богородицкому, что на Самаре, хотели чинить в слободах разорение. И из того города стали по них стрелять из пушек и они-де, не приступая к тому городу, пошли к Новосергиевскому, и хан-де послал наперед от себя запорожских черкас уговаривать Новосергиевских жителей, чтоб они без бою сдались. И того-де города сотник Фляка ему, хану, отдался без бою и русских людей, солдат человек с шестьдесят или больше, отдал и тех-де русских людей, отведчи от города миль с пять, он, хан, отпустил. А от того-де Сергиевского города пришли под Водолаги и чрез договор того-же сотника Фляка водолажские жители ему, хану, сдались без бою-ж. И от Водолаг пошли под городок Мерефу и, не дошед Мерефы, близ Водолаг его, татарина, взяли с двумя татары-ж чугуевские калмыки и убили из них татар человек с шестьдесят» .

Возвращать крепостицу Новосергиевское под контроль правительства был отправлен генерал-майор Ф. В. Шидловский; выступая в поход он доносил Ф. М. Апраксину 6 апреля 1711 г.: «На Самар к Новосергиевскому пошел из Харькова апреля 3 числа и на речке Берестовой, близ Орели, от Новосергиевского верст за семьдесят, случась с шкардоном и с бригадиром, и с Сумским, да со мною пехоты двести человек устроено на возах, и, призвав Вышнего в помощь, пойду сам к Сергиевскому». Заодно он спрашивал инструкций – после взятия разрушить ли крепость или поставить в ней гарнизон: «Аще-ли оный городок достанем, что с ним укажет учинить, разорять-ли его или людьми осаживать, как осаживать, и провиант где брать?». 11 апреля Шидловский подошел к городку и неоднократно предлагал «изменникам…, чтоб они без кровопролития склонились» – один раз до начала штурма, но защитники в ответ сделали вылазку. После того как вылазка был отбита, последовало второе предложение сдаться, но изменники и слышать не захотели о капитуляции. Шидловскому ничего не оставалось, кроме как штурмовать крепость. В ходе штурма остатки защитников с женщинами и детьми отступили в цитадель («замок») и, получив третье предложение, наконец сдались. «И по взятию того города и остатнюю того города крепость их велел выжечь, и по части и разорить». Адмирал Апраксин, по-видимому, был недоволен разорением Новосергиевского – ведь еще недавно это был опорный пункт русской армии. И Шидловскому пришлось оправдываться и доказывать, что иного способа, кроме штурма, у него не оставалось: «Изволишь писать о сохранении Новосергиевского; и ежели бы оных изменников не было к нам таковой противности… то бы оную крепость мы не разоряли». Генерал-майор ссылался на «увещательное письмо о склонении и об отдаче города», которые он отправлял мятежникам, а также обещал предъявить «какие оные отвещательные к нам писали письма». Более того, оказалось, что в конце марта к мятежной крепости подходил верный Петру полтавский полковник со своими казаками, но был обстрелян и был вынужден отступить, т. е. у бунтовщиков был не один шанс подчиниться .

Обстановка в целом складывалась тревожная: Турция вступила в войну, татарские орды и запорожцы нападали на пограничные города, и, несмотря на то что гетманские полки участвовали в акциях правительственных войск, руководству приходилось опасаться за лояльность населения Гетманщины. Бригадир Федор Осипов, полковник Ахтырского слободского полка, писал князю Д. М. Голицыну 16 февраля 1711 г. о сложной обстановке, которая сложилась вокруг территории его полка: «Слух де промеж ордою и запорожцами носился, будто все казаки гетманские хану меют сдатися и идти у Москву воевати». От генерал-майора Шидловского Осипов получил сообщение, что «неприятель сильный идет со всех сторон и удержать его трудно», и совет «бы послать моего полку в прочие городы, чтоб в крепких местах в осаду садились, а мне-б при крепости быть и хранить себя и прочих украинских городов, як возможно». Бригадир сетовал, что не имеет возможности следовать со своими казаками для защиты Воронежа, «опасен будучи за малолюдством, как у меня, так и сумского полку казаков, а гадяцкого и полтавского указного числа казаков никого нет». Осипов «велел сходити с крайних полку моего городков жителям с женами и с детьми в крепкие городы в осаду». Голицына бригадир предостерегал, что татары при вторжении вели себя необычно (не как при обычном набеге): «Хоть кого с наших поймают, вольно из своих рук поганских пускают» и «никогда… их басурманская сила поважне так не ходили и нигде много не стояла»; все это говорило в пользу того, что крымчаки «своим лукавством… прельщают простолюдинов и непомысленных людей ко своему преклонению». «Особливе вашей милости доношу, что ведение людей еще не пришли шведского разорения и от страху в памяти, и теперь только держатся и возятся до крепких мест, покамест слышать и видять меня с полком не подалеце, и як мне дале куды отдалитись, то и никого в городех не останется, пойдут врознь по лесах, кто куда влучит гинути, слышачи таково сильной приход неприятельской, якоже и там коломацкие и мерловские городки все пусты, только нечто осталось в Красном Куте, да с Богодухова и старшинами в осаде. Что до уваги вашей милости падаю и прошу рачте (?) делати, яко бы лучше, чтоб сей край без надежности не бывал пуст».

Из Харькова Ф. В. Шидловский писал адмиралу Ф. М. Апраксину 5 марта 1711 г.: «Особливо вашему сиятельству доношу о людях сего краю: за прельщением, а паче за страхом великим, острую измену показали, чего никогда у нас на Украине не бывало: три местечка Водолаги без бою сдались, изменивши обще с запорожцами, других доставали и один городок достали… А в приезд мой в Харьков старшина мне все сказали: аще бы хан за Харьков дале в Украину вступил, многие-б местечка изменили, за великим страхом всех их посполитство повыдовали хану, вырубить всех». В том же письме генерал-майор писал: «А на гетманцев нам надеждей держать не для чего; они тому давно рады, первые они-ж наш край будут грабить весьма». То, что начиная войну, противники Петра (в поход выступили ногайская и буджацкая татарские орды, янычары, шведы, поляки и запорожцы) собираются «прельстить» местное население мягким обхождением, подтвердилось при допросе взятого в плен под Бреславлем в феврале 1711 г. ногайского татарина, который «сказал, что им от хана и от сына его жестоко приказано, дабы черкасам разорения и грабежу не чинить и в полон их не имать, и не рубить, а брать бы только один провиант, живности и фураж, а лошадей не брать». Взятый в том же месяце в плен поляк Иван Небельский из войска союзного туркам и шведам польского «воеводы киевского» также подтвердил: «И от него, воеводы киевского, и от султана заказано казаков из польских хлопов отнюдь не рубить и в полон не брать, и не разорять, кроме провианту и фуражу; токмо татары церкви русские разоряют». Упоминание «польских холопов» объясняет необычно мягкое поведение орды: поляки продолжали претендовать на земли Правобережной Украины и рассчитывали расположить к себе местное население.

Впрочем, боевые действия скоро приняли традиционный для этого региона и привычный для участников характер. В ожидании прихода неприятеля харьковский полковник подготовил город к обороне: «В городе у нас в Харькове все исправно и расположено, кому где на стене стоять», – писал он 14 февраля 1711 г. И когда крымский хан с запорожцами подошел к Харькову, «запорожцы грабили посады и некоторые дворы выжгли, а на город стреляли и вышеписанного числа [5 марта. – Б. М.] пошли восвояси», – писал Шидловский Апраксину . В письме из Харькова от 20 марта 1711 г. Шидловский сообщал Апраксину о нападении на еще одну крепость в начале марта: «Неприятель, как хан крымский, так и воры запорожцы, были под Новобогородицким и вошли было оные воры запорожцы в посад, и по меньшему городу из мелкого ружья только стреляли, а из города били на них из пушек. И оные воры, того города меньшого не достав, выжгли в посаде несколько хат и пошли прочь… О Новобогородицком вашему сиятельству доношу, что так крепость земляная и делана регулярно и войтить (?) об ней не извольте: не запорожцам такую крепость добывать; артиллерии и зелья достаток, только мало людей» .

Предупреждал царя о нелояльности местного населения и М. М. Голицын 22 февраля 1711 г.: «Весьма черкасы нам не безопасны по нынешнему времени, дабы неприятелю не поддались, и так ныне в Немирове и в Бреславле от них показалось, что без всякой противности оные замки воеводе Киевскому отдали, такожде и по другим деревням, которые во околичности Бреславля и Немирова, с доброжелательством неприятелям провиант дают и от них не бегут». Действительно, по сообщению языка, «как воевода киевский пришел к Немирову, и на встречу к нему из города Немировские жители вышли, войта того города с людьми, и встретили его с хлебом и в город пустили». Схожие опасения высказывал князь Г. Долгорукой Я. Брюсу 05 марта 1711 г.: «Хан крымский в нашей Украине около Полтавы и Харькова, а султан, ханский сын, и воевода киевский около Немирова обретаются. Которые, кроме провианту и фуражу, полону не берут и никакого разорения, как в наших краях в Украине, так и в здешних местах, не чинят, токмо поступают факциями; знатно, что хотят прельстить поляков и казаков к своей стороне, над которыми ген. – майор Шидловский в Украине имел пертикулярное счастье, и чаем, что оные за нынешним последним временем назад поворотятся». «Дайте нам знать, как найскорее, во многих ли местах казаки неприятелю не противились и приняли их» , – спрашивал Петр князя М. М. Голицына 5 апреля 1711 г.

Когда разразилась война с Турцией, остро встал вопрос об обороне приграничных крепостей – там и укрепления были недостаточно сильны и на население нельзя было положиться. Например, генерал И. Бутурлин докладывал царю 9 марта 1711 г.: «А о Чигирине, по доношению тамошнего полковника Галагана, с общего-ж совету с г-ном гетманом, предложили: велели людей оттуда выслать на сю сторону Днепра и его выжечь и разорить, как возможно, для того, что место некрепкое и сидеть в нем в приход неприятельских людей невозможно; а вышепомянутый Чигиринский полковник на тамошних людей, которые были в Чигирине, надежды не имеет» . Переселение неблагонадежного населения, по-видимому, было ожидаемой мерой в подобных ситуациях. «Здешних жителей [Немирова. – Б. М.] ив домех их изволите-ль жить или за Днепр выгнать, понеже бо сей бок [берег Днепра. – Б. М.], кроме Белоцерковского полку, весь был в измене; и ежели паки учинится приход неприятельский в здешний край, чтоб к нему такие легкомысленные воры паки не пристали», – спрашивал М. М. Голицын распоряжения царя 24 апреля 1711 г. . Царь предпочел указа о выселении заднепровских жителей не давать и лично оценить обстановку на месте. Позднее рассматривался вариант отправки в Москву казаков Левобережья, примкнувших к Орлику; однако в ноябре того же года Петр велел Б. П. Шереметеву просто перегнать казаков на другую сторону Днепра.

В письме гетману Скоропадскому Г. И. Головкин 13 мая 1711 г. писал: «Водолажских жителей и других, которые в приход на Украйну хана Крымского оного встречали с хлебом и с солью, и местечка ему отдали, и отдалися ему… указал его царское величество: из тех, которые хану добровольно поддались и бились против войск Великороссийских и Малороссийских, казнить с жеребья десятого смертию, а досталных всех с женами и с детми послать к Москве для ссылки. Такожде Сергиевских жителей, которы при приходе ханском оный город отдали, и солдат его царского величества выдали, и ныне явно свое изменничество показали и билися против войск его царского величества, указал его царское величество, для постраху других, дабы таких измен чинить впредь никто не отваживался, против тогоже казнить из них тамо на Украйне десятого человека с жеребья, а досталных их всех, с женами же и с детми собрав, прислати за караулом к Москве в Приказ Малыя Росии для сылки». Петр уже спрашивал киевского губернатора Д. М. Голицына 9 марта 1711 г. об обстоятельствах сдачи Сергиевского: «Розыщи, коим образом Сергиевский татары взяли (а ты о том ничего не пишешь), а как мы слышали, что у них пороху не было. Людей, которые в нем сидели и ныне от татар свобождены, отправь к Москве; а кому город был вручен, пришли в армию в Резановым» .

«Его Царского Величества Войска Запорожского полковник полтавский» Иван Черняк 5 апреля 1711 г. доносил генералу Шидловскому о том, как он со своим полком, а также с «воеводой фортеции Новобогородицкой» Семеном Полиефтиевичем Шеншиным имели неудачные переговоры с мятежниками в местечке Вольном: «Спешно пришедши под Вольное, чинилем с оными вольнянами таковой разговор дни в великодную субботу, склоняючи их до першаго обращения к Его Царскому Пресветлому Величеству, упевняючи им тое, что, аще обратятся, то приимут себе прежнюю милость монаршую. Аже оные вольняне, будучи наполненными ядом бесурманским, того непослушными будучи, еще почали на войско мое, яко с гарматы, так и с дробного оружья, стреляти. А потом, видючи я свое малолюдствие, отступил от них под Богородичное» . Приводить в покорность мятежные местечки правительственные войска были готовы самыми жесткими и решительными мерами; после взятия Новосергиевского Шидловский сообщал Апраксину: «А для разорения села Кочережень над р. Самарою, которое они-ж воры запорожцы во время измены волнянских жителей к себе в послушание склонили, послал я Слободских и Чугуевских командрованных калмыков и казаков 650 чел. и велел тех жителей, буде не станут биться, вывесть вон, а село выжечь, а буде учинятся противны, приказал над ними так учинить, как и над новосергиевцами». О выполнении этого поручения отчитался прапорщик Михнев: «Как они пришли к тому поселению, оные люди все вышли было за Самар и в лес, которых, обнадежа, забрав с собою, привели к нам семей с двести, а то поселение пожгли».

Другую инструцию для правительственных войск мы находим в донесении генерал-майора Ешхова от 8 июля 1711 г. из местечка Жванца: «Также писал ко мне г-н полк. Болтин, что собралось воровских казаков запорожцев 200 чел. и 50 холопов, тамошних обывателей, в близости Корсуня и пристанище свое имеют в местечке Бурке, и чинят нашим людям великую шкоду, и с провиантами не пропускают. И для сего велел я командровать г-ну полк. Болтину драгун и казаков 400 чел., и велел на них ударить, где излучат в поле, чтобы таковых воров больше не собралось, и людям нашим больше шкоды не чинили. А будет на них в поле ударитьи не излучить, а будут они обретаться в местечке Бурке, и взять их в том местечке малыми людьми не можно, и велел с ними то местечко Бурки зажечь, дабы таковых воровских казаков впредь не объявилось» .

Очевидно, мятежные запорожцы не были готовы оборонять от царских войск каждый занимаемый ими населенный пункт, а поселяне самостоятельно не были склонны к сопротивлению. Когда в апреле 1711 г. верные гетману Скоропадскому казаки подошли к местечку Каневу, «увидев изменники запорожцы те войска, из Канева ушли, а жители того города, из города выступя, вину свою Царскому Величеству принесли, в который город вшед, наши войска оставшие от неприятеля 3 знамя взяли» . Как выразился Шидловский, «полковник Переяславский Томара на той бок Днепра город Канев до первобытной к Царскому Пресветлому Величеству наклонил верности» . Стоит отметить, что перед началом вторжения поляки и запорожцы представляли собой не вполне боеспособную массу; по крайней мере упоминавшийся выше пленный поляк

Иван Небельский сообщил русским, что «войска при воеводе поляков и липков 3000, и большая половина без ружья, токмо при нем 4 пушки; да при Орлике и кошевом запорожцев 4000, у которых ружья нет же, понеже, будучи в Бендере и идучи из Бендер, от голоду продавали».

Запорожцы неоднократно нападали на лояльные царскому правительству украинские поселения, о чем мы узнаем из писем петровских военачальников. Шидловский сообщал Апраксину 19 апреля 1711 г., что мятежники из Новосергиевского «справили часть орды и воров запорожцев под Изюмский полк, которые… близ Изюма, переправя Донец, выбрали Протопопскую слободку дворов с сорок, одних покололи, а других в полон побрали». В мае 1711 года нападениям подверглись земли Уманского полка: «под городок Тальное приходила орда и с ними запорожцы, и 18 дня к тому городку приступали с полудни до вечера, и убыли поручика Новогородского полку Савелова, который тамо был на экзекуции провиантской, да того городка жителей 6 чел., а татар и запорожцев убито 20 чел. и взято у них знамя; одначе-ж того городка не могли они достать, но токмо, уступя за милю, городок Митурово вырубили, а достальных побрали в неволю; там же взяли двух человек драгун Новогородского полку и ныне, как в Уманском, так и в Чигиринском полках и в других местах татары обретаются, от чего ни малое препятие провиантскому сбору учинилось» , – доносил Петру князь М. М. Голицын 23 мая 1711 г..

В том же месяце был атакован Тор (сотенный город Изюмского полка, совр. Славянск): «Мая 27 дня рано приступали к Тору татары и изменники запорожцы, и от города вылазками отбиты; и побито их татар и запорожцев человек шестьдесят и взяли от них татарина, другого запорожца; а Вашего Величества людей убито и ранено драгун один, казак один, ранено человек пять… Взятый татарин в расспросе и с пытки сказал: был под Тором ханский сын султан Арбей с ним татар три тысячи, изменников запорожцев тысяча, а привели их татар под Тор изменник Пляка… Изменник запорожец с пытки сказал те же речи, только о людях сказал разно, татар четыре тысячи, запорожцев две» , – доносил царю генерал-майор И.И. Бутурлин 8 июня 1711 г. Тогда же, помимо Тора, нападению подвергся Бахмут; об этом бое (успешном для обороняющихся) мы знаем из донесения адмирала Апраксина от 28 июня 1711 г. лишь то, что «только в Бахмуте застрелен до смерти азовских полков капитан князь Вадбольский, брат родной князь Васильев, который убит при драгунех у Нарвы».

Полковник Репьев, на тот момент полтавский комендант, 5 июля 1711 г. сообщал Д. М. Голицыну об очередном набеге запорожцев и татар. «Прошедшего июня 29 числа на самый праздник верховных апостол Петра и Павла богоотступное гультяйство, проклятые запорожцы конные и пешие, перевезшися многое их число от Вороновки на сю сторону Днепра против Городища вышепомянутого числа в ночи и, оставивши у судов свою заставу, одни штурмовали под Городище, где несколько человек гражданских и до смерти побито, а лучшее их конное войско, побегши в степь, загнали коней три стада, городицкое, да монастырское, да сотницкое, и скоро со всем назад за Днепр побежали, а орды с ними на нашей стороне не было. Только июня в 27 день приходила орда в четырех хоронгвах и стояли у пристани кременчугской, и много людей побрали, и пошли с тем ясырем на них по Днепру, а куда подлинно, или в неведомых местах притулились, не ведомо» .

Таким образом, перед нами развернулась сложная картина взаимоотношений российских военных властей с населением украинских Слобожанщины, Гетманщины и Запорожья. Настроения казаков менялись от безоговорочной лояльности московскому царю до скрытого недовольства и открытого противостояния. Причем масштабы «смуты» 1711 г. оказались едва ли не большими, чем при выступлении Мазепы в 1708–1709 гг. (Возможно, свою роль здесь сыграло вступление в «игру» традиционных региональных сил – татар и поляков, а не только пришлых шведов.) С другой стороны, не приходится говорить о консолидированной позиции всего населения. «Шатости» была больше подвержена старшина, нежели рядовые казаки; а наиболее непримиримыми противниками русской армии выступали, и то не единогласно, запорожцы, которые наравне с татарами совершали набеги на украинские города и селения. Все эти хитросплетения украинских реалий наделяли оборону крепостей в регионе своей спецификой, которая не может не быть отражена в общей истории Северной войны.