Языки, выходцы и дезертиры

Когда крепость оказывалась в осаде, одной из забот коменданта было, чтобы никто из служащих гарнизона не был захвачен осаждающими. Вобан считал, что любой взятый язык независимо от чина мог сообщить неприятелю важные сведения о крепости и о гарнизоне, «понеже ни одного такого глупаго салдата не сыщешь, чрез котораго бы неприятель ничего важнаго выведать не мог». Сохранилось достаточно много т. н. «распросных речей», которые позволяют увидеть события глазами непосредственных участников и являются для нас ценным источником информации, несмотря на специфику жанра – возможное выпытывание сведений, желание угодить победителям или искажения при переводе и записи.

В 1704 г. первыми к Нарве пошли войска П. М. Апраксина, и его драгунские разъезды активно рассылались по окрестностям города для взятия языков. 11 апреля драгуны Апраксина напали на строения под самыми стенами Ивангорода и «ругодевских караульщиков – одного человека рейтара, трех человек драгунов да крестьян многих людей – покололи и из ружья побили до смерти, для того что живьем взять не дались»; в русский обоз все же привели трех языков: «один ругодевский салдат, другой ругодевский посадцкий человек, третий ямбургского уезда работный человек». А 22 мая П. М. Апраксин сообщал Петру о том, что его драгуны взяли 21 языка, в том числе одного рейтара, 13 солдат и одного пушкаря, а также угнали от крепости стадо лошадей и скота. Однако самым важным достижением был захват «доброго и на все известного [т. е. много знающего. – Б. М.] языка капитана знатного Георгия Шталь фон Голштен полку графа Делагардии». Этот 19-летний капитан был послан из Ревеля в Нарву с письмами от ревельского губернатора к коменданту Горну. Зашифрованные письма (писанные «цифирью») были переправлены царю, а знатный пленник («доброй фамилии» и приближенный к королю) был допрошен и сообщил русским много полезной информации – «о всех… свейских войсках, сколко с Шлипембахом ныне и в ыных местех, и где король их ныне, и о кораблях» .

До нас дошли «допросные речи» трех шведских корнетов: Гульда, Дункера и Пипенстока, взятых в плен в бою под стенами Нарвы 8 июня . Судя по содержанию ответов, языкам задавали одни и те же вопросы: сколько в Нарвской крепости бастионов, есть ли подкопы, сколько пушек и боеприпасов, каково количество и состав гарнизона, каковы запасы провианта и сколько его выдают солдатам и офицерам, каковы укрепления Ивангорода, что известно о короле, сколько войск в Колывани и что известно о сикурсе от Шлиппенбаха.

Абрам Гульд сообщил в том числе, что по королевскому указу выручать осажденную Нарву должны были рейтары из Риги, гренадеры из Стокгольма, пехота из Юрьева, Пернова и Колывани. Андреас Пипенсток рассказал любопытные подробности о гарнизоне и населении крепости. Так, в гарнизоне Ивангорода было 400 человек, которые прежде были в гарнизонах Ниеншанца, Нотебурга и Ямы (и были выпущены по договору после падения этих крепостей). В Ивангороде была большая смертность («люди зело много мрут»), и каждый день по мосту из Нарвы несколько сотен солдат ходили на подкрепление в Ивангород. Провианта в городе, по мнению корнета, основанном на слышанных им разговорах, должно было хватить максимум на 4 месяца, но достоверными данными о запасах хлеба в городских магазинах он не обладал. Весь провиант, принадлежавший горожанам, был описан и запрещен к продаже; во многих посадских семьях собственных запасов провианта не было вообще. Общая численность населения города составляла более 4000 «душ всяких людей». О Шлиппенбахе в крепости было известно, что он имел письменный королевский указ идти на помощь Нарве в случае осады и «выручить, хотя б в том все свое войско потерял».

Рейтар Иоганн Ларусс с товарищами выехал из Ивангорода кормить лошадей 19 июня; их атаковали русские всадники, разбили и взяли Иоганна в плен. На допросе рейтар Ларусс рассказал, что в городе «от прихода московских войск страх имеют великий» в первую очередь из-за малых запасов хлеба; также в Нарве и Ивангороде с большим количеством деревянных построек боялись русских бомб. Штурма, напротив, не опасались, т. к. «городовые стены укреплены, и пушек много, и поделаны круг города земляные валы и рвы глубокие и против городовых ворот ровелины и поставлены пушки». Сбежавшиеся из окрестных деревень в город крестьяне умирали от голода, т. к. своего хлеба у них не было и купить его они не могли. Хлеб у купцов хранился в палатах под кровлями, но был «отписан на короля», казенный же хлеб был сложен в четвероугольную большую башню (видимо, башню Длинный Герман в замке). В городе рассчитывали на поставку хлеба морем, но русские не пропустили корабли в реку Нарову. Осложнило горожанам жизнь и то, что пасущиеся вне крепости стада скота неоднократно угонялись русскими .

Полезную информацию могли доставить не только военные гарнизона, но и попавшиеся в руки осаждающих гражданские лица. Например, служитель лекаря Лаврентий Ингриков 27 июня вышел за пределы нарвской крепости накосить травы и был захвачен в плен. Его расспросные речи, записанные русским писарем, многое поведали осаждающим о моральном и физическом состоянии гарнизона и населения Нарвы. Вторя показаниям рейтара Ларусса, Лаврентий сообщил, что комендант, военные и купеческие люди «от приходу московских войск страх имеют великий и непрестанно тужат и плачют», поскольку в городе мало хлеба; от бомб жители прятались в погребах. Другое действие нарвских властей, поведанное Ингриковым, по-видимому, было связано с неким обычаем осажденных городов: «колокола от кирок сняли и зарыли в землю, оставили малые, и те обшили и незвонят для печали». Боевой дух шведского гарнизона в осаде был нетверд: рейтары, драгуны и солдаты между собой говорили, что не будут долго сидеть в осаде из-за голода, в результате чего командование не отпускало их за пределы крепости (опасаясь, по всей видимости, дезертирства).

Ночью 2 августа русские солдаты, находившиеся в апрошах под Ивангородом, во рву за палисадом захватили «2 человек драгунов и капрала, которые тоя ночи осматривали свои в контр-ескарпе будучие караулы» .

Как видно из приведенных выше примеров, языков неоднократно брали непосредственно под стенами осажденной крепости. Журнал Гизена описывает, как такой захват был подготовлен и реализован 10 июля 1704 г. Утром Новгородской выборной коннице и драгунам, которые обеспечивали блокаду крепости, было приказано отправить охотников (т. е. добровольцев), чтобы они «потщились добыть неприятельского языка»; в то время нарвские стада скота паслись во рву крепости под охраной кавалерии. Около полудня несколько охотников новгородской конницы атаковали и, несмотря на численное превосходство шведов, отбили трех лошадей, некоторое количество скота и одного простого мужика «неслуживого чину». Предприятие во рву было рискованным еще и потому, что происходило под самыми выстрелами крепостной артиллерии, однако новгородцы потерь не понесли, если не считать раненную в ногу из пушки лошадь. Журнал сообщает одну интересную подробность – охотникам было обещано вознаграждение: «кто щастием своим языка возмет и приведет, тому дано будет 30 золотых червонных». Это, кстати, редкий известный нам случай, когда за выполнение опасного задания добровольцам в русском войске заранее объявлялось денежное вознаграждение. Этот (или аналогичный) случай подтверждается «сказками» участников из войск П. М. Апраксина. Ю. С. Арбузов, драгун полка полковника Андрея Ивановича Мореля-де-Карьера: «В 704-м году был в партии с порутчиком князь Василем Кропоткиным при Нарве и за взятие в той партии в полон неприятельских людей дано мне царского величества жалования десять рублев». Григорий Алютин: «стояли в шанцах под Иванем, и посылай был под Ивань ради взятья языков, и достали шведов 2 человек, которые ходили рундом, за оных получил Царского Величества не в зачет по 2 ру[бли] по 16 а[лтын] по 2 де[ньги]». Драгун Петр Косецкий от Меншикова получил за взятие языка под Нарвой 5 червонцев .

Во время блокады Риги русские войска тщательно следили за всеми обитателями города, отлучавшимися от города: 20 декабря были пойманы и убиты казаками мясники, вышедшие из города за скотом, а 23 декабря были захвачены бюргерские слуги, отправленные с охраной за дровами. Гельме сообщает, что стычки между казаками и отправлявшимися за дровами рижанами происходили неоднократно .

Когда русская полевая армия обложила шведскую армию вокруг Полтавы, ей также требовалась информация, и мы знаем, что для поимки языков в лесу под Новыми Сенжарами в засаде лежали двести донских казаков, как о том докладывал полковник Григорий Рожнов генералу Ягану Крестьяновичу 1 июня 1709 года . Осажденная Полтава также собирала сведения о неприятеле через языков и перебежчиков. 6 июня полковник Рожнов сообщал, что казачий сотник Старых Сенжар Фома Маркович, находившийся в шведском войске, захотел перейти обратно к русскому войску и с этой новостью отправил к полтавскому полковнику своего казака Тимофея Непорядина . А 8 июня полтавские казаки совершили вылазку за р. Ворсклу и захватили в плен «швецкова хлопца да двух запорожских казаков», которые сообщили ценную информацию о состоянии осаждающей шведской армии.

«1709 году июня в 8 день плотавского полку казаки Родивон Григорьев с товарищи взяли за рекою Ворсклою швецкова хлопца да двух запорожских казаков, и распрашиван. В расспросе сказал швецкой хлопец, зовут де ево Адамом, а служил де он в швецком войске при полковнике пехотном Индрике Станфлике; полки де их стоят под Полтавою и король швецкой стоит в войски, а ведут подкоп в одном месте с горы и перешли вал, до другова вала дошли; а шведов около Плотавы много побито; а копают де подкоп запорожцы, а много-ль де запорожцов сказать не знает, потомучто розделены по шведам, а у полковника ево в полку солдат двести пятдесят человек; бывало сначатку 8 рот, а в каждой роте было по сту по пятдесят человек и в других полках по малу ж людей; и в каждой день в шанцах побивают человек по двенатцати и по десяти, а и всего де войска швецкого коннова и пешева тысяч с двенатцать; а взяли де ево близ Плотавы и ездили оне за травою; а порода де он хлопец прусак. А казаки запорожцы сказали те же речи» .

Коротко, но живо описаны обстоятельства захвата в плен капитана «Саулаского полку» выборгского гарнизона Франца Фарноля: он с пикетом стоял неподалеку от внешних укреплений Выборга, и когда русские атаковали, он со своими людьми пошел на выручку защитникам капонира. Однако, рассказал на допросе капитан Фарноль, «как сошлись с нашими людми, прапорщик, который с ним был, и салдаты ево куманды ево покинули и сами ушли назад. И тут ево взяли». Плененный капитан на допросе поведал о состоянии гарнизона; так, в его собственной роте от начала осады насчитывалось 27 раненых, 23 убитых, 30 больных и только 31 человек, «которые служить могут» .

Утечка информации происходила не только от захваченных языков, но и от дезертиров, самовольно переходивших к противнику. До нас дошло много подобных эпизодов, и каждый по-своему характеризует поведение людей и мотивы их поступков в ту эпоху. В самом начале осады Нарвы в сентябре 1700 г. к войску Петра из крепости вышли русские ивангородцы, которые рассказали, что их привлекают к обороне укрепленных участков стены Нового города, тогда как к «неотделанным» участкам ставят «ругодевцев мастеровых людей» . (Вероятно, это свидетельствовало о недоверии шведской администрации к русским горожанам.)

Необычный перебежчик вышел 30 сентября 1700 года из Нарвы навстречу бомбардирам Преображенского полка, когда они подходили к укреплениям Нарвы для осмотра мест под батареи и кетели. Ротмистр Бауер на допросе, произведенном лично царем, сообщил, что он голштинец и на самом деле состоял на службе в саксонском драгунском полку у польского короля Августа II и что он был послан последним в Нарву в качестве шпиона. Петр подарил ротмистру сто червонных и отправил к Августу; а в 1701 г. Бауер вернулся в Россию в чине майора, был принят на русскую службу полковником в драгунский полк и впоследствии стал одним из лучших кавалерийских командиров петровской армии, известным нам как Родион Христофорович Боур. Участвовавший в осаде в качестве полковника царской армии Александр Гордон записал, что во время вылазки шведов Боур выехал из крепости, пустил лошадь в галоп и подавал русским знак, размахивая платком; к перебежчику отнеслись с подозрением, пока через три дня не прибыл саксонский генерал Алларт, удостоверивший личность ротмистра. Генерал-лейтенант действительно «освидетельствовал» находившегося «под сумнением» Боура . И в своем описании первой нарвской осады Алларт уточняет, какие именно сведения принес шпион из осажденной крепости: «Пришел Ротмистр Бауер из Нарвы в наш лагерь, чрез котораго много получено известия о состоянии того города и что подлинно в крепости не более 900 человек солдат пехотных находится Горнова полку, да 400 мужиков, которые тем солдатам даны на помощь, и 150 унтер-ротмистров; да 400 человек мещан; провианту и дров число довольное, токмо у них людей мало, и для того они и контр-эскарпов своих не хоронят» .

Драгун Юрий Никитин, служивший в шведском гарнизоне Нарвы в полку полковника Мурата, 7 декабря 1703 г. «утопил королевскую лошадь, на которой служил, на водопое, и, убоясь того, ушел к Ямбурху» . Вокруг лошадей как ценного имущества разворачивалась не одна история перехода к противнику. 26 июня 1704 г. в русские апроши перебежал из того же гарнизона капрал Андрис Фалк – его командир, прапорщик, отнял и «замучал до смерти» его лошадь, а в ответ на требование возместить стоимость для покупки новой пригрозил подчиненному шпицрутенами. Опасаясь незаслуженного наказания, капрал ушел к русским. Схож был мотив у шведского драгуна Ягана Ружа, крестьянского сына из Рижского уезда, взятого «неволею» в драгунский полк Шлиппенбаха. Стоя на карауле в кабаке недалеко от Риги, Яган просмотрел, как украли лошадь его капитана. Капитан грозился: «я де тебя повешу», и драгун, «убоясь», дезертировал и явился к русским в Дерпт 7 июля 1708 г. .

Служебные неурядицы и проступки были, видимо, распространенной причиной дезертирства (или по крайней мере были распространенным объяснением надопросе). Например, корнет шведского рейтарского полка голштинец Яган Фридрих Егорфелт в июне 1705 г. на поединке в корчме заколол унтер-офицера, после чего покинул часть и вдвоем со слугой поехал «к Нарве на государево имя в службу» . А в сентябре 1704 г. в Санкт-Петербург (очевидно, из Выборга) пришел рейтарский капрал, который «урядника порубил шпагой»; вместе с ним пришел некий капитанский слуга, решивший покинуть шведскую сторону, т. к. имел «сродников в Ингерманландской земле» .

Офицеры, по-видимому, дезертировали не часто. В июне 1704 года из осажденного Дерпта ушел лейтенант шведского флота Андерс Розелиус. В начале мая он чудом уцелел при разгроме шведской речной флотилии (опоздав к отправлению ее в свой последний поход). Опасался ли он обвинений по делу о гибели эскадры? Так или иначе, Розелиус воспользовался тем, что городские ворота открыли на время, пока солдаты скашивали росшую неподалеку от города рожь, и при свете дня отправился в русский лагерь. Он сообщил осаждающим о сильных и слабых местах в обороне, и после его бегства усилился огонь по Русским воротам (которые позднее и атаковали). По словам коменданта Скитте, при вступлении русских войск в Дерпт изменник следовал вместе с победителями, не поднимая глаз от стыда.

Во время позиционного противостояния под Полтавой в июне 1709 года возрос поток «выходцев» из шведской армии. И если о некоторых мы знаем лишь имена и происхождение, то о других – и причины, по которым они покинули королевское войско. 16 июня к русским выехал некто Демко Лесков «родиною с Волыну из местечка Ковля», который служил возницей при шведском капитане Реткине . В ночь на 17 июня в царское войско приехал челядин квартирмейстера рейтарского полка Леон Ивашкеевич родом из литовского Слонима. 21 июня перебежал будицкий мужик Сидор Гришенко, который вслед за своим братом собирался было принять шведскую службу, но отказался от этой идеи, поскольку «есть нечево и купить негде». 23 июня из шведского войска выехал волох Михайло Судников, который прежде служил в русской армии и был взят в плен под Стародубом.

О том, что ожидало таких «выходцев», можно узнать из письма Петра московскому коменданту князю М. П. Гагарину от 25 января 1709 года: «О дезертирах или выходцах прежде сего я писал, о чем и ныне подтверждаю: рядовым учини оклад по двенадцати рублев на год человеку, да сверх того давать масло, хлеб и соль; а офицерам учинить оклады против иноземцов тех, которые родились на Москве; и учини их в гварнизоне ротами особливыми, а протчих, которые не хотят служить, отпусти чрез город Архангельской или Смоленск» . Впрочем, в 1712 г. отношение к перешедшим на русскую службу шведам изменилось: «У всех, которые иноземцы салдаты в службе на Москве, ружье обрать, а которые из них поданные швецкие, посадить порознь за крепким караулом». Очевидно, это было связано с раскрытыми планами их побега.

Видимо, шведских дезертиров, после того как они уходили из своих частей и не вступали на службу в другие армии, отпускали «на все четыре стороны». Чем, возможно, и пользовалось шведское командование. Из осажденного в городе Тенингене шведского войска графа Стенбока к союзникам перебегали необычно много дезертиров. Князь Б. И. Куракин сообщал Г. И. Головкину 17 февраля 1713 г.: «Многие необыкновенно переметчики есть из армии неприятельской в наши войска, между которыми несколько и офицеров явилося. О сем здесь разсуждается некоторого вымысла от Штенбока, что он для недостатка провианта нарочно дезертирами войска свои убавляет; а по свободе из наших войск, оные явятся в гварнизонах шведских в Висмаре и в других» . Петр тогда же по этому поводу писал Меншикову: «Понеже уведомились мы, что дезартиры швецкие, которые отпущены от вас с пасами, многие приняли службу швецкую, а иные по дороге дуруют, того для которые еще не отпущены и которые впредь выдут, велите задерживать или дацким отдавать».

Судя по дневниковым записям Гельмса, сведения об уходе дезертиров из крепости быстро распространялись по городу: в первые восемь дней осады из Риги дезертировали 40 человек, в конце ноября был задержан намеревавшийся дезертировать капитан Фогель. Против роста дезертирства комендантом были объявлены следующие меры: те, которые убегут и будут пойманы, без пощады будут повешены, а офицерам было приказано доставить имена дезертиров из их подразделений, для прибития к позорному столбу. Отметим, что те же меры содержались в русском воинском артикуле о дезертирах и беглецах: «Которые, стоя пред неприятелем, или в акции уйдут, и знамя свое, или штандарт, до последней капли крови оборонять не будут, оные имеют шельмованы быть, а когда поимаются убиты будут» .

По мере того как осада все больше осложняла жизнь людей в городе, возрастал поток тех, кто стремился покинуть крепость. Они сообщали осаждающим сведения, которые интересны для нас и сегодня, поскольку описывают моральное и физическое состояние осажденных.

«Тогож дня [4 июня 1704 года. – Б. М.] перебежал из Нарвы в обоз челядник майора Ребиндера, которой в Нарве обретался, и в роспросе сказал о войсках в Нарве будущих, против вышеписанногож взятого Нарвенского мещанина [по имени Ланг, взятого 31 мая недалеко от города. – Б. М.], что тогда в Нарве конницы было 500 человек, у которых только с 200 лошадей, и пехоты 2000 человек, а хлебных запасов в магазинах малое число, и при его бытности в Нарве дано де всем солдатам на месяц по четверти бочки овса на человека, а ржи никому уже не дают. Офицерам же никакой хлебной дачи нет, а за все дают им деньгами. Для чего многие офицеры, приходя к коменданту Горну, говорили, что если им он хлебных запасов давать не станет, то они принуждены будут уйтить из Нарвы к войскам царского величества. Такожде и солдаты многие от голоду о том же мыслили и явно меж собою говорили, что если им хлеба давать не будут, то також пойдут к войскам великого государя».

7 июня в русский лагерь из Нарвы перебежали два человека, а также пришел драгун из корпуса Шлиппенбаха и сообщил, что этот шведский генерал стоит в Ракобурге (Раквере) с отрядом в 3000 человек, большая часть из которых – конные . (Данные о Шлиппенбахе интересовали русское командование, поскольку только этот неприятельский корпус находился поблизости и мог деблокировать Нарву.) 26 июня в наши апроши из Нарвы перебежал капрал Андрей Фалк, «от которого уведомились о особливостях состояния того города». А 12 июля перебежал «шведский драгун пьяный, который взят и приведен в обоз». Перебежчик 17 июля – шведский рейтар – на допросе сказал, что «ушел он оттуда от голоду, потому что им уже за скудостию провианту, хлеба не дают, а выдали де на месяц солодом по четверику человеку» . 3 августа в русские апроши перебежали шведский «драгун да работная баба» , которые сказали, что «в Нарве от бомбардирования великое разорение было, и в домах, и в погребах людям урон чинился; а найпаче от гладу, понеже уже хлеб последний роздали солдатам на одну неделю по небольшому, и больше питаясь киселем ослабели» . На следующий день «из Нарвыж перебежал в апроши наши шведский гранадер, подтверждая помянутое» .

Тогда же, 4 августа, русский житель Нарвы рыбак Иван Петров перешел к осаждающим и сообщил, что дом коменданта до сих пор не разрушен; по его указаниям туда было пущено несколько бомб, однако они причинили лишь незначительный ущерб дому и никак не задели семью Горна; в тот же день к русским дезертировал солдат из роты капитана Фролиха О настроении нарвского гарнизона говорит и такой случай: когда 3 августа капитана Фока посылали из крепости на разведку, ни один солдат не захотел с ним идти, пока полковник Лоде не пригрозил им расстрелом.

В ходе осады 1710 г. из выборгской крепости дезертировал солдат Карельского полка Матис Мондоле, который рассказал о существовании подкопов и о намерении коменданта в случае штурма «весь замок подорвать порохом». Тот же солдат поведал, что «у посацких торговых людей правиант обрали весь, а купить и з деньгами взять негде, а ис казны кроме салдат никому не дают, отчего посацкие и мастеровые люди многия з голоду помирают», при этом «по нынешней даче провианту еще на полгода будет» . Таким образом, местное население голодало, но запасы провианта, необходимые защитникам для длительной обороны, сохранялись. Аналогично по взятии Дерпта выяснилось, что «провианту в нем сыскано зело довольно».

Шведский журнал обороны Кексгольма в 1710 г. подробно фиксировал случаи дезертирства из гарнизона. Уже на второй день после прихода русских к крепости к ним бежало 5 солдат, а в последующие дни до конца осады дезертировали еще не менее 15 человек. 26 июля один солдат был схвачен при попытке к бегству и «аркебузирован», т. е. расстрелян.

О перебежчиках из царских гарнизонов известно немного – ведь и «сидеть в осадах» русским довелось гораздо меньше. Судя по письму британского волонтера при шведском дворе Джеффриса, из Полтавы 4 июня «дезертировал помощник главного инженера, француз, который сказал, что его хозяин тоже покинет город на следующий день, но московиты раскрыли его план и арестовали его» . Швед- артиллерист, взятый в плен под Полтавой и поступивший на русскую службу, перебежал обратно к шведам в осажденный Кексгольм .