4. Московские стрельцы в Северной войне

Великая Северная война 1700–1721 гг. стала завершением боевого пути московских стрельцов. В условиях системного государственного кризиса Петр I сумел продолжить начатое ранее реформирование русской пехоты и превращение ее из второстепенной в основную, наряду с артиллерией, ударную силу на полях сражений. Боевые действия служили и катализатором военной реформы, и жесткой проверкой боеспособности новой русской армии. При этом старый стрелецкий опыт учитывался и использовался.

Достоверно известно об участии московских стрельцов в битве под Нарвой (19/20 ноября 1700 г.,), при Эрестфере (29/30 декабря 1701 г.), при Гуммельсгофе (18/19 июля 1702 г.), под Салатами (18/19 марта 1703 г.), при Якобштадте (26/27 июля 1704 г.), при Фрауштадте (2/3 февраля 1706 г.), под Клецком (19/20 апреля 1706 г.), при Опошне в составе Каргопольского пехотного полка (7/8 мая 1708 г.), под Полтавой в составе Ренцелева, Ямбургского и Каргопольского полков (27/28 июня 1709 г.).

Сражения Северной войны, в отличие от Тринадцатилетней, многократно описаны и изучены специалистами. Наиболее яркими примерами боеспособности стрельцов Петра I являются битва при Нарве 1700 г., под Салатами 1703 г., при Фрауштадте 1706 г. и Полтавская битва 1709 г. При Нарве, Салатах и Фрауштадте русские войска потерпели поражение от шведов, поэтому боевая работа стрельцов в этих сражениях наиболее интересна. Полтавская битва является ключевым сражением всей Северной войны, и участие в нем московских стрельцов безусловно заслуживает рассмотрения.

В 1698–1700 г. многие московские стрелецкие полки были переведены в солдатские. Выше указывалось, что такой переход не вызывал бурных протестов у рядовых стрельцов, т. к. условия солдатской службы стали выгоднее и почетнее.

В битве под Нарвой 19/20 ноября 1700 г. участвовали стрелецкие полки Девитсона, Брюса, Вестова, Амирова и Байова, входившие в дивизию генерала князя И. Ю. Трубецкого. Кроме них, в дивизии генерала А. А. Вейде состояли пехотные полки Стрекалова, Елчанинова и Сухарева. А. Беспалов считал, что это были части, сформированные из стрелецких полков и полностью укомплектованные стрельцами. Однако Рабинович упоминал, что полки Сухарева и Елчанинова были переведены в солдаты только в 1707 г. В любом случае личный состав указанных полков состоял из стрельцов.

Дивизия Трубецкого занимала позиции в центре русской боевой линии. Дивизия Вейде находилась на левом фланге русской армии. Осаждающие возвели контр- и циркумвалационные линии, установили артиллерийские батареи. «В отличие от идеального книжного построения вокруг Нарвы линии приходилось строить на сложной местности с болотами и холмами, и расстояние между линиями было неодинаковым – на левом фланге войска оказались стиснуты в узком пространстве между окопами. Русская армия оказалась в нелегком положении. «Осада продолжалась с сентября до ноября, холода и дожди лишь усугубляли тяготы позиционной войны…». Расположение осадного лагеря было очень неудачным. Б. В. Мегорский отмечал, что русские войска оказались скучены на сранительно узком пространстве и уязвимы как для вылазок гарнизона, так и для атаки извне. Письма русских солдат из осадного лагеря отразили тяжелые условия службы: «помираем голодною и холодною смертию», «во всем полку скудно», «во все те дни днем и нощию дожжи непрестанные», «велми труд ратные люди от грязи приимаше, как идти человеку, везде по колено и по конное чрево» и т. д.

«Утром 19 ноября по сигналу из трех пушек русская армия построилась вдоль циркумвалационной линии, барабаны били поход, знамена развернули. Герцог объехал войско и понял, что для надежной обороны всего периметра ему понадобилось бы 70 000, в то время как в его распоряжении было лишь 20000 человек». Малочисленная шведская армия была принята за авангард. До часа дня русские батальоны стояли в бездействии, в то время как шведские войска перестраивались и готовились к атаке. Карл XII принял решение взломать русскую оборонительную линию, для чего были сформированы колонны генералов Веллинга и Реншильда. Русские полки, по словам генерала Николая Алларта, «были поставлены в одну линию, без резервов; для занятия большего фронта вместо положенного по уставу шестишереножного строя пришлось построиться в две или три шеренги…».

Карл XII нацелил колонны своих войск на два места в русской линии обороны, показавшихся ему наиболее удачными для атаки. На руку шведам сыграла и внезапно изменившаяся погода, холодный ветер и мокрый снег били русским в лицо. Шведы подошли ко рву циркумва-лационной линии, забросали его фашинами и двинулись вперед.

Исследователи акцентировали внимание на бегстве русской армии, в частности, дивизии Трубецкого. Разумеется, в условиях «антистрелецкой» историографической традиции чаще всего подчеркивалось, что гвардия и дивизия Вейде «оказали противнику самое ожесточенное сопротивление», а стрельцы окончательно подтвердили свою бесполезность. Эта точка зрения в настоящее время может быть скорректирована.

«Редчайшее свидетельство из рядов русской армии «Летописец 1700 года» вместе с дневником генерала Алларта и историей Адлерфельда «позволили установить, что прорыв произошел на участке обороны дивизии Трубецкого. «Шведы же колонной («полком четвероугольным») атаковали белгородских стрельцов и обоз князя Трубецкого… Наперед идут солдаты с фузеи, потом роты с длинными копьи, а за ними конница: передние роты приступным боем стреляют, по них копья колют, конница рубит и грабит шатер государев, что в Трубецком обозе…». Источники отмечают, что русские солдаты не оказали сопротивления прорвавшимся шведам и обратились в бегство со своими командирами. Однако упрекать в отсутствии стойкости именно и только стрельцов нельзя, т. к. согласно тем же источникам, «сравнение боеспособности старых и новых полков на тот момент было не в пользу последних…». Бежали с поля в основном солдаты-новики, в то время как стрельцы в составе дивизии Трубецкого и в составе дивизии Вейде сражались упорно и отчаянно, в т. ч. врукопашную. Наибольшее сопротивление они оказали, укрепившись между бараками и домиками, служившими им для ночлега: пехота генерала Вейде забаррикадировала проходы повозками и рогатками и «с вопли и крики великими стреляхуся». Более того, Вейде предпринял удачную контратаку и оттеснил шведов до лагеря Трубецкого, т. е. фактически до места прорыва, но большого влияния этот несомненный успех на ход сражения не оказал. Вопреки сложившемуся стереотипу, необходимо еще раз подчеркнуть, что после прорыва циркумвалационной линии шведы не столько преследовали убегавших в панике русских, а увязли в жестокой рукопашной среди бараков и лачуг осадного лагеря, в которой стрельцы и солдаты заставили каролинов заплатить за успех своего короля.

Нельзя забывать о том, что главнокомандующий де Кроа фактически самоустранился от руководства русской армией во время сражения. Отсутствие командования и четких приказов, ошибки в планировании боя, скученность частей в осадном лагере, атаки шведов по фронту и нарвского гарнизона в тылу, отступление кавалерии Шереметьева и снегопад вынудили стрельцов и солдат отступить с позиций. Отчаянное сопротивление и контратака преображенцев и семеновцев не смогли спасти судьбу сражения.

В любом случае тяжелое поражение русской армии под Нарвой не превратилось в катастрофу не только благодаря стойкости гвардии, но и стойкости стрельцов, в т. ч. бывших стрельцов – солдат дивизии Вейде.

В 1702 г. в Дорогобуже были сформированы три стрелецких полка стольников и полковников Ивана Нечаева, Михаила Протопопова и Василия Кошелева. М.Д. Рабинович считал, что сам факт воссоздания этих подразделений можно рассматривать как окончательную амнистию стрельцов, т. к. полки были организованы «по прежнему обыкновению и выбрать к ним полковников, и подполковников, и капитанов из прежних, которые у стрельцов бывали. Пятисотым приставом, пятидесятником, десятником быть по прежнему, как было наперед сего». Рабинович особенно подчеркивал, что в указе «примечательна… деликатная ссылка на то, что стрельцы были распущены по домам якобы после Азовских походов, чем молчаливо предавались забвению их «шатости» 1698–1699 гг.». Очевидно, что полки формировались из бывших московских стрельцов, т. к. основную массу городовых приказов в нач. XVIII в. составляли бывшие московские стрельцы, переведенные или высланные из столицы в 1682–1689 гг.

Полк Кошелева был передислоцирован в Севск, а полки Нечаева и Протопопова направлены в состав вспомогательного русского корпуса, направленного в распоряжение генералов польского и саксонского короля Августа Сильного, союзника Петра I, где были включены в состав литовско-русского отряда под командованием князя Н. Огинского. В феврале 1703 г. князь начал активные действия на коммуникациях шведов в Курляндии, разбил несколько отрядов фуражиров и занял г. Салаты, в котором были сосредоточены крупные запасы продовольствия и фуража. Потеря Салат обеспокоила шведское командование, которое выделило сводный литовско-шведский отряд под общим командованием полковника А. Левенгаупта для возвращения контроля над городом.

18-19 марта отряд Огинского, положившись на свое численное превосходство в кавалерии и артиллерии, дал бой шведам. Интересно, что само сражение, не оказавшее существенного влияния на общий ход боевых действий, стало образцом столкновения двух типов тактических моделей. Огинский, расположивший в центре своей позиции вагенбург и артиллерийские батареи, пехоту (русские стрелецкие полки) – за пушками, а кавалерию – по флангам, действовал в рамках восточноевропейской, главным образом польской тактики, сложившейся во второй половине XVII в. на полях сражений Тринадцатилетней и польско-шведской войн. К 1703 г. такая тактика уже устарела, т. к. уже в конце столетия европейские военные, под влиянием побед Р. Монтекукколи и Евгения Савойского над турками, сделали выбор в пользу пехоты, стреляющей кавалерии и линейной тактики. Именно таких взглядов придерживался Левенгаупт, расположивший свои пешие и конные батальоны в одну линию, с пушками в промежутках между формациями.

По данным А. Беспалова, атака литовской кавалерии захлебнулась, напоровшись на четкий залповый огонь шведской пехоты, которая, обратив литовцев в бегство и пользуясь удачной погодой (сильный снегопад, причем ветер нес снег в лицо русским и литовцам), пошла на штурм литовской батареи. Конница Огинского, потрепанная огнем пехоты, не выдержала атаки шведских кавалеристов и ударилась в бегство. С точки зрения восточноевропейской тактики ничего предосудительного литовские конники не совершили, тактическое отступление было разумным и допустимым шагом. Именно так поступили конники Ю. А. Долгорукого в битве при Верках и А. И. Хованского в битве на р. Суя: отступить, перегруппироваться и атаковать снова, пока противник пытается разбить находящуюся на стационарных позициях пехоту. Литовские хоругви, несмотря на численное превосходство, уступали шведам в самом главном. Шведские кавалеристы атаковали сомкнутым строем, а литовские хоругви «валахов», «татар» и «пятигорцев» сражались врассыпную. Гусар, способных атаковать в сомкнутом строю с длинными пиками, у Огинского не оказалось.

Шведы сумели захватить литовские пушки. Вся тяжесть боя легла на полки Нечаева и Протопопова. Стрельцы вели ответный огонь, но шансы были неравны. Шведы подтянули свою артиллерию и развернули захваченные литовские пушки. Под ружейно-пушечным огнем, окруженные с флангов, стрельцы отступили с поля боя. Беспалов указывал, что полки Нечаева и Протопопова обратились в бегство. Возможно, в данном случае исследователь опирался на шведские источники. Бегство с поля боя предполагает разгром вплоть до уничтожения. Однако стрелецкие полки Нечаева и Протопопова продолжали службу и позднее, до 1711-13 гг. По данным М. Рабиновича, «полки эти затем оставались в составе русской действующей армии до 1711 г., когда полк Протопопова был расформирован, а полк Нечаева до 1713 г. оставался в качестве гарнизонного стрелецкого полка». В 1705 г. в Разрядном приказе прошли медицинский осмотр стрельцы, получившие ранения «за польским рубежом» и возвратившиеся в Россию в составе своих подразделений: «Влас Семенов… сказал… за польским рубежом на Солотые поле в тое ногу ранен дважды из фузей навылет… Кузьма Фомин по осмотру ранен пулькой в грудь и правой рукой не владеет, а сказал ранен де он за польским рубежом… из фузеи в грудь…». Таким образом, стрелецкие полки, хоть и потерпели поражение, причем в руки шведов попало даже 6 русских знамен и обоз, но, по-видимому, оставили поле боя после ожесточенного сопротивления и сумели отступить, сохранив хотя бы относительный порядок и строй. В противном случае эти полки никак не смогли бы продолжить свою службу. Немаловажно, что стрелецкие полки были набраны за неполный год до битвы под Салатами, личный состав более пяти лет не только не участвовал в боевых походах, но и не проходил регулярного воинского обучения. Тем не менее московские стрельцы проявили стойкость и оказались серьезными противниками для каролинов.

Самый героический эпизод истории стрельцов Петра Великого принадлежит стрелецким полкам В. Данилова и Д. Каховского, а также солдатским И. Канищева и И. Нелидова (в недавнем прошлом также стрелецким), участникам битвы при Фрауштадте 2/3 февраля 1706 г. «В июне 1703 г. 11 русских полков, в том числе два стрелецких, севский В. Данилова и смоленский Дмитрия Каховского, были собраны в Киеве и отправлены к саксонскому королю. До 1706 г. они действовали совместно с саксонцами под Варшавой и в Познани. В 1706 г. произошло неудачное сражение при Фрауерштадте, в котором русские полки действовали в составе союзной русско-саксонско-французской армии под командованием генерала Шуленбурга». Полки Данилова и Каховского были новосформированными из бывших московских стрельцов. Это были именно стрелецкие части, воссозданные по указу Петра I в 1703 г. Полки Канищева и Нелидова в 1699 г. были переведены в солдаты, что прошло для самих стрельцов без каких-либо возмущений и эксцессов. А. В. Беспалов отмечал, что весь русский вспомогательный корпус в армии короля Августа Саксонского «из-за высокого уровня дезертирства и смертности от голода и болезней» был сведен в 10 пехотных батальонов. Полки Данилова и Каховского были объединены при Фрауштадте в 1 батальон численностью 500 штыков. Полки Канищева и Нелидова были включены вместе с солдатскими полками Дедюта и Левистона в полк Паткуля в качестве второго батальона.

«Союзная армия состояла из 29 батальонов пехоты (16 073 человека), 42 эскадронов кавалерии (2000 человек), 300 артиллеристов при 32 орудиях… Артиллерия разместилась равномерно по фронту в интервалах между батальонами. Позиции союзной пехоты, как и под Клишовом, были ограждены испанскими рогатками». Русские стрельцы и солдаты были знакомы с рогатками еще с битвы под Конотопом 1659 г. и успешно их применяли против турок во 2-й Чигиринской кампании 1678 г. «Местность для боя была крайне удобной и представляла собой равнину с небольшими возвышенностями. Незначительные участки леса находились в тылу как у саксонцев, так и в тылу у шведов». Шведы расположили линию своих батальонов полукругом, что привело командующего союзной армией фон Шуленбурга в замешательство. Шведский командующий Реншильд не дал саксонскому генералу времени опомниться и принять решение. Шведы атаковали. После 45 минут боя саксонцы обратились в бегство, лишь на левом фланге стойко оборонялся русский отряд. «Российские 4 полка да гренадерский батальон, которые стояли в первой линии, мест своих не уступили. Все на том месте побиты, а осталось малое число. Тако же осталось и в задней линии. И собрався шли… отходом и отстреливались… Мало кто из них не был ранен». Малочисленный русский корпус вел огонь, пока первые линии солдат, стрельцов и гренадер не были выбиты полностью ответными шведскими залпами. После этого каролины смогли приблизиться к рогаткам, а оставшиеся в живых русские – перегруппироваться и оранизованно отступить, отстреливаясь от наседающей вражеской пехоты и конницы.

В. Великанов утверждал, что русский корпус в результате фронтальной атаки Нерке-Вермландского полка пришел в замешательство и не сумел оказать достойного сопротивления. Более того, исследователь указывал, что русские солдаты обратились в бегство через открытое поле, где были настигнуты и изрублены шведской кавалерией, за исключением очень немногих, отступивших организованно. С этой точкой зрения трудно согласиться. На приведенной карте в работе В. Великанова видно, что русский корпус занимал очень выгодную позицию – за спиной русских частей была река и пруды с топкими берегами. Более того, исследователь сам указал, что пруды и река на момент боя не промерзли. Следовательно, в процессе бегства солдаты должны были переплыть зимнюю реку (!) и выбежать на поле, под удар шведов. Если учесть, что весь опыт русской пехотной тактики второй половины XVII в., особенно стрелецкой, был основан на стойкости пехоты (беглец – неизбежная жертва кавалерии, бегство с поля – гарантированная смерть), а в строю русского корпуса стояли воины, помнившие про долг и присягу (они не сбежали со службы, пока была возможность, а честно тянули свою лямку), то утверждение о бегстве этих солдат с поля выглядит очень сомнительным.

В. Великанов отмечал, что «русские батальоны, несмотря на приказ Г. Востромирского, дали преждевременный залп, который практически не причинил вреда шведам (тем не менее под К. Реншильдом, лично возглавивившим атаку Нерке-Вермландского полка, была убита лошадь). Шведы вплотную приблизились к рогаткам, прикрывавшим русские позиции, и с близкой дистанции дали всего один залп, который сразу же привел в расстройство всю первую линию русских… Воспользовавшись замешательством русских полков, шведская пехота быстро разобрала рогатки, и в прорыв устремились северо-сконские рейтары…». Вызывает сомнение констатация безрезультатного огня русских полков. Возможно, В. Великанов взял это утверждение из шведских источников, и оно как минимум спорно, как и сведения об одном-единственном залпе русских.

Рогатки, которые шведы разобрали якобы перед самым носом русских, по уставу ставились сразу же перед строем. Подойти к ним вплотную можно было только при условии отступления противника от рогаток назад. Если же противник сохранял стойкость, вел огонь (а гренадеры еще и бросали гранаты), то разбор рогаток и обеспечение прохода для кавалерии стоили бы шведам немалой крови, что, по-видимому, и произошло.

Очевидно, что В. Великанов озвучил точку зрения саксонских и шведских источников, с выводами которых, ввиду их некоторой предвзятости, нельзя однозначно согласиться.

После сражения из уцелевших русских солдат и стрельцов майор Ренцель сформировал отдельный пехотный полк, который саксонское командование бросило на произвол судьбы. Если учесть, что при Фрауштадте шведы уничтожили русских пленных, то остатки русского корпуса, лишенные поддержки, снабжения и боеприпасов, были обречены союзниками на смерть. Ренцель, уволенный Шуленбургом в отставку, принял решение пробиваться через Саксонию и Польшу на соединение с основными силами русской армии. «Русские «пошли разными тракты через Цесарскую и Бранденбургскую землю того ради, что в Саксонии в городы пускать не стали и провианту не дали. И хотя нужным проходам (т. е. терпя нужду. – М.Р.), однако ж пришли царского величества к армии в Польшу». В память об этом героическом марше Петр I приказал именовать пробившийся отряд Саксонским или Ренцелевым полком. Впоследствии этот полк отличился в сражении под Полтавой».

Ренцелев полк участвовал в Полтавской битве 27/28 июня 1709 г., однако ввиду своей малочисленности находился в гарнизоне укрепленного лагеря, в составе бригады полковника Минстермана. В этом же соединении были и бывшие стрельцы – солдаты двух батальонов Каргопольского полка полковника Стрекалова. «Московских стрелецкий полк стольника и полковника Степана Михайловича Стрекалова числился на «вечном житье» в Белгороде. С начала Северной войны он был направлен на фронт. В 1700 г. он сражался под Нарвой, в 1703–1705 гг. находился в составе корпуса П.М. Апраксина и нес гарнизонную службу в Ладоге и Нарве. В 1706 г. этот полк был расформирован и его люди влиты в Каргопольский солдатский полк». Также в состав Каргопольского полка входили стрельцы полка В. Батурина: «Стрелецкий полк В. Батурина был с начала Северной войны переведен на театр военных действий, где принимал участие в сражениях под Нарвой и Дерптом. В 1706 г. он был расформирован и его личный состав влит в Каргопольский солдатский полк». Кроме них, в Каргопольский полк были влиты стрельцы полков Василия Елчанинова и Ильи Дурова (позднее – Мартемьяна Сухарева). Эти части ранее сражались под Нарвой в 1700 г., а в 1707 г. стрельцы этих полков были переведены в солдаты.

Факт участия бывших стрельцов в охране укрепленного лагеря можно истолковать как свидетельство их низкой боеспособности, но это ошибочное суждение, т. к. стрельцы сражались не только на этом участке битвы.

Ямбургский пехотный полк, 2 батальона которого входили в состав гарнизона редутов, был создан в 1708 г. и целиком состоял из бывших стрельцов новгородского полка стольника и полковника Захария Вестова, сформированного из собственно новгородских стрельцов и московских «сведенцев». Полтавская битва началась именно сражением за редуты. Думается, назначение «стрелецкого» Ямбургского полка является признанием стойкости стрельцов и лучшим подтверждением их боеспособности. Пока не был получен прямой приказ царя отступить, гарнизон редутов успешно оборонялся. Ни один редут не был захвачен шведами до отступления по приказу царя.

Солдаты Ренцелева и Каргопольского полка приняли участие в бое за укрепленный лагерь на втором этапе сражения. После того как шведские полки под командованием А. Левенгаупта преодолели линию редутов, «к 5 часам утра… 10 батальонов Левенгаупта, обойдя глубокую промоину, начали атаку русского укрепленного лагеря». Но шведы не смогли приблизиться к укреплениям, т. к. 87 русских пушек буквально расстреливали их с дистанции 200–300 шагов. Русская пехота поддерживала залпами огонь своей артиллерии. Левенгаупт и Роос отступили, а русские контратаковали и разгромили шведский отряд.

После Полтавской битвы стрельцы, кроме нескольких городовых полков, окончательно перешли в солдаты новой русской пехоты. Документы о вещевом довольствии, обмундировании и снаряжении Ямбургского и Ренцелева полка содержат точно такие же данные о форменных зеленых кафтанах, шляпах, шапках-«карпусах», мушкетах со штыками и т. д., как и у остальных пехотных полков. После 1713 г. стрелецкие полки в числе полевых частей русской армии не прослеживаются.

Опыт боеспособных внесословных элитных воинских частей, накопленный московским стрелецким корпусом и Выборными полками, получил развитие в виде гвардейских Преображенского и Семеновского полков, в которых служили солдатами как представители податных сословий, так и дворяне. Как известно, сам царь Петр числился в Преображенском полку всего лишь капитаном бомбардирской роты. Была проведена унификация стрельцов и солдат. Солдатские полки получили часть прежних исключительно стрелецких привилегий, в т. ч. цветную единообразную униформу, жалованье и т. д. Стрелецкие критерии боеспособности – верность присяге, стойкость при любых обстоятельствах, меткий и убойный огонь – стали обязательными для всей русской пехоты.

Таким образом, устоявшийся историографический штамп об уничтожении московских стрельцов Петром I как небоеспособных и отсталых радикальных противников реформ следует признать несостоятельным. Московские стрелецкие приказы были признаны боеспособными лично царем-реформатором и достойно завершили свою историю в рядах русской пехоты, совершив подвиг при Фрауштадте и пролив свою кровь на полтавских редутах.