Глава 12

Влияние Запада

За сотню лет, соединивших середину XIX с серединой XX века, Китай претерпел более глубокие изменения, чем за все предыдущие две тысячи лет. Преобразования затронули в разной степени политические учреждения, структуру общества и экономическую жизнь. Одновременно корректировки неизбежно коснулись шаблонов китайских философских взглядов.

Эти изменения и поводы, их породившие, оказались настолько многочисленными и сложными, что их полноценный анализ представляется просто невозможным. Однако напрашивается один фундаментальный факт, представляющийся более важным, чем все остальные, и он обещает нам найти ключ к уяснению интересующей нас ситуации в целом.

Китайцы издавна себя считали себя самым культурным, самым главным и, разумеется, единственным действительно важным народом на поверхности нашей земли. Остальные народы они видели исключительно «варварами» (дикарями), обязанными признавать верховенство над собой китайского императора. Они редко общались с представителями внешнего мира, разве что с обитателями соседних стран, власти которых безоговорочно признали китайское культурное превосходство. Поэтому у китайцев появилось убеждение в том, что остальные народы планеты воспринимают их в соответствии с их собственной оценкой самих себя. Когда монархи Британской империи отправили послов для ведения переговоров с представителями китайского двора, подавляющее большинство китайцев решило, что британские гости прибыли исключительно ради передачи дани и выражения верноподданности китайскому императору. Случилась катастрофа, и все представления китайцев о внешнем мире, а также своем положении в нем внезапно рухнули.

Колониальные державы Запада в поисках путей расширения торговли и территориальных приобретений начали ломиться в ворота Китая уже в XVI веке. Их в эти ворота не пускали, пока в 1842 году Китай не потерпел поражение в войне с Британией. С того времени становилось все яснее, что Китаю не суждено пройти испытания силой в соревновании с западными державами, и китайцам пришлось уступать свои позиции одну за другой.

Таможенную и почтовую службу при династии Цин по большому счету отдали в распоряжение сотрудников и управленцев, прибывших из Европы и Америки. Китайцев принудили к предоставлению торговым судам западных стран свободы навигации в своих водах и даже к разрушению ряда объектов береговой обороны. В ряде районов на территории Поднебесной на постоянной основе разместились военные гарнизоны западных стран. Участки территории в различных частях этой страны перешли в распоряжение западных держав в качестве концессий. Иноземцы застолбили целые области Китая, объявив их «сферами интересов» своих государств. Только из-за большого соперничества между западными державами у них не получилось отторжения таких территорий с превращением их в колонии, и иноземцы откровенно обещали Китай «порезать на дольки» между собой.

Такая потеря суверенитета выглядела ужасно, но утрата Китаем былого престижа должна была беспокоить мыслящих китайцев гораздо больше. Китайцы всегда считали свою культуру недостижимо высокой для остальных народов, и в XVII–XVIII столетиях многие европейцы с таким выводом соглашались. Но после того как обнажилась откровенная слабость династии Цин, подавляющее большинство выходцев с Запада стали считать Китай отсталым, даже первобытным государством. Если бы китайцы смогли разгромить иноземцев и выкинуть их войска с территории своей империи, тогда им можно было рассчитывать на избавление от презрительного отношения к себе как просто к «невежественным дикарям». Но когда им приходилось мириться с диктатом незваных гостей, взиравших свысока практически на все китайские святыни, тут уже надо было что-то предпринимать.

Что же при таком раскладе можно было сделать? Поиском выхода из сложившегося положения занимались практически все разумные китайцы, посвятившие ему всю свою энергию на протяжении прошлого столетия. Не стоит удивляться тому, что их вклад чего-то нового в сферу фундаментальной китайской философской теории выглядит относительно незначительным. Владельцу полыхающего дома неуютно восседать посередине языков пламени за написанием трактата по логике.

Китайцы предприняли попытку встретить вызовы со стороны Запада тремя способами. Кто-то утверждал, что традиционные черты образа китайской жизни и мысли превосходят образ жизни и мысли всех остальных народов и что китайцы оказались в затруднительном положении не в силу своего чрезмерного консерватизма, а из-за того, что забыли о своих традиционных идеалах. Если вернуться к своим корням, мощь Китая сразу же восстановится и все его беды уйдут в прошлое сами собой. Кто-то придерживался более умеренной точки зрения; они полагали, что китайская культура способна обеспечить самое надежное основание для развития Китая, но одновременно хотели изменить жизнь в своей стране таким манером, чтобы она повторяла условия современного мира, и перенять все представляющиеся выгодными западные приемы бытия. Третья группа китайцев настаивала на том, что весь традиционный уклад политической, социальной и экономической организации Китая в нынешнем мире никуда не годится и что образ жизни и мысли в Поднебесной необходимо кардинальным образом переустроить.

Подавляющее большинство консерваторов получило устаревшее классическое образование, и оно обладало скудными знаниями о внешнем мире. Зато кое-кто из китайцев, прекрасно познавших жизнь на Западе, а также переживших период восхищения его культурой, лишился всех иллюзий по его поводу. Интересным примером такого китайца можно привести общественного деятеля по имени Янь Фу (1854–1921). Получивший образование в университете Эдинбурга, он стал пионером в переводе философских трудов западных мыслителей на китайский язык. Его переводы книг Томаса Гекели, Джона Стюарта Милля, Герберта Спенсера, Адама Смита и других сыграли важную роль в распространении западной научной мысли среди китайцев. Однако после Первой мировой войны у него появилось такое представление, что уклад жизни в Китае, в конце-то концов, устроен приличнее, чем на Западе. Он писал: «Западная культура после этой европейской войны подверглась полному разложению… Раньше, когда я слушал наших ученых старой школы, обещавших, что наступит день, когда учение Конфуция станет достоянием всего человечества, мне казалось, будто они несут какой-то вздор. Но теперь я нахожу, что кое-кто из самых просвещенных мужей Европы и Америки постепенно явно склоняются именно к такому мнению… Мне так кажется, что за три столетия движения к прогрессу народы Запада уяснили четыре принципа: корысть – греби все под себя; убивай всех, кто не такой, как ты; забудь о чести и стыд не для тебя. Принципы Конфуция и Мэн-цзы, предназначенные для блага всех людей на планете, отличались от них настолько же широко и глубоко, как Небо и Земля».

Конфуцианские принципы представляют собой несомненный благородный ответ на пушечные залпы вторгшихся иноземцев, только вот толку от них мало. Многие китайцы тогда уже осознавали простую истину: при всем возможном осуждении пришельцев с Запада и всего, что они натворили, ради защиты своего отечества им придется перенимать западный опыт, без которого в таком случае не обойтись. Очевидным примером можно привести принятие на вооружение огнестрельного оружия, причем стволы для пушек в Китае отливали иезуитские миссионеры еще в XVII веке. С древних времен китайцы к тому же оценили достоинства западной математики и естественных наук.

На протяжении какого-то времени в XIX веке считалось, что мощь западных держав опирается на нескольких легко раскрываемых секретов, таких как математика, естествознание, военная и морская науки, а также применение машинного оборудования. Появились такие рассуждения, будто при овладении китайцами такими приемами, да еще наряду с обладанием ими собственной непревзойденной культурой, они смогут очень быстро продемонстрировать свое превосходство в мире. Научные труды западных ученых перевели на китайский язык, молодых китайцев отправили за границу на учебу, предпринимались попытки переустройства армии и военно-морских сил по западному образцу, построили несколько арсеналов, верфей и фабрик. Все же результаты получились неутешительные.

Проницательные китайцы, особенно из тех, кто побывал за границей, сообразили, что дело им предстоит очень серьезное. Подлинный секрет мощи западных стран, пришли они к выводу, заключается скорее в единстве интересов правительства и народа. Это единство опиралось, решили некоторые из них, на всеобщее образование, политическую справедливость, соразмерное распределение экономических благ и просвещенные общественные учреждения. Все большее признание приобретал вывод о том, что ради выживания Китая в условиях крестового похода на него Запада не обойтись без переделки на современный лад политических, социальных и экономических учреждений Поднебесной.

Никто в этом и не сомневался. Можно как угодно восхищаться традиционным образом жизни и философской мыслью Китая, однако они не предназначались для противостояния агрессивному нажиму со стороны Запада. Они служили всего лишь обеспечением традиционной структуры китайского общества. Во главе всего стоял император. Основой служила огромная масса простого народа, почти поголовно земледельцев. Между ними в качестве посредников и соглядатаев за тем, чтобы император и народ выполняли свои обязанности, как было предписано обычаем, находились ученые-сановники, сведущие в классике и воспитанные на конфуцианских добродетелях.

Самая мощная привязанность индивидуума принадлежала его семье, выполнявшей множество функций, которые на Западе делегировались государству. Важность для него могли представлять сторонние учреждения, такие как деревенский сход или решение гильдии, к которой он мог принадлежать. Но само государство от рядового китайца находилось где-то очень далеко. В спокойные времена государство не вмешивалось в жизнь народа, а больше выступало в качестве третейского судьи между вступившими в конфликт группами населения. Бытие в Китае регулировалось мощной десницей обычая от императора вниз до его подданных, но во многих отношениях старый Китай выглядел либеральным государством.

Это государство представляло собой структуру, но едва ли эта структура перерастала в организацию. Любая организация, достойная такого названия, должна быть прочно скрепленной, но все же гибкой, способной функционировать установленным образом при любых изменениях обстоятельств. Китайская империя такими атрибутами не располагала (в XIX и XX веках, во всяком случае). Император теоретически числится деспотом, однако президент Соединенных Штатов Америки уполномочен требовать от собственных сограждан повиновения своим распоряжениям в такой степени, о которой император Китая мог только мечтать. Высокопоставленные сановники и генералы редко бросали вызов императору, но они часто не выполняли его указания, при этом приводя несостоятельные доводы. Их можно было подвергнуть наказанию, если это позволяло положение семьи, клана или рода в обществе, и вот угроза наказания в таком случае обычно заставляла сановников повиноваться приказам императора.

В любой организации власть зависит не от индивидуума, а прежде всего от положения, которое он занимает в обществе. В дисциплинированной армии рядовые солдаты подчиняются сержантам, а полковники – генералам. На фабрике труженик подчиняется своему мастеру, а вице-президент страны подчиняется президенту. В Китае, однако, многое зависело от индивидуума, его дружеских связей, семейных уз, положения в обществе. Государственного чиновника или сотрудника организации нельзя было уволить со службы, каким бы бестолковым он ни казался, если у него водились связи с достаточно высокопоставленными людьми.

Построение человеческих отношений в Китае выглядело намного более сложным, чем на Западе. Европейцы склонны к обезличиванию народа, превращению его в винтики своих механизмов, им хотелось бы переставлять людей как пешки на шахматной доске. Если они выполняют свою работу, к удовлетворению начальников, тогда ладно, потерпим; в противном случае от строптивцев избавляются. В Китае приходилось брать в расчет все разнообразие отношений, в том числе привычные права и привилегии. Если земельное право и обычаи артели вступили в противоречие, суды иногда выносили решение в пользу артели. Даже цены на товары согласовывались в каждом случае между покупателем и продавцом по отдельности таким манером, чтобы человек с выигрышными личными особенностями и даром ведения торга мог купить товар намного дешевле, чем конкурент, одаренный меньше.

Китайское общество выглядело намного более «человечным», чем европейское, и не таким практичным. Когда вымуштрованные западные армии сражались против китайских армий, командиры которых исполняли приказы, как им заблагорассудится, иноземцы всегда били китайцев. Кроме того, строительство боевых кораблей, изготовление артиллерийских орудий и выпуск бесчисленных предметов материально-технического снабжения, необходимых для ведения современной войны, требует индустриальной мощи. А индустриальная мощь не приходит в отсутствие жесткой и даже жестокой организации.

Все больше китайцев приходило к пониманию того, что им придется отказаться от своего традиционного образа жизни ради достижения цели по изгнанию иноземцев и восстановлению независимости отечества. Китаю неизбежно предстояло пережить до некоторой степени все ту же «вестернизацию».

Вполне естественно, что образец пришлось выбирать среди государств западной демократии. Для любого народа, готовящего революцию, будь то политическую или социальную, наиболее наглядными прецедентами представлялись французская и американская революции. И древней философией Китая предусматривалось, как любили на то указывать такие деятели, как Сунь Ятсен, немало идей, удивительно напоминавших принципы западной демократии.

Западные демократические государства в Китае представляли многочисленные христианские миссионеры, многие из которых не только проповедовали Евангелие, но к тому же служили учителями или лекарями. Их роль в деле агитации за признание достижений западной культуры китайцами переоценить было бы трудно.

«Науку и демократию» навязали китайцам в качестве светочей на пути, обязательно ведущем к совершенно новой жизни. Великобританией восхитились за ее политические права, а также экономическую и военную мощь. Перед революционным обществом, основанным Сунь Ятсеном в 1905 году, ставилось в качестве цели достижение «свободы, равенства, братства» для всех китайцев. В 1912 году с провозглашением Китайской Республики доктор Сунь объявил на церемонии принесения им присяги президента, что китайцы «продолжили историческую борьбу французского и американского народа за республиканские институции».

В условиях всеобщего опьянения «наукой и демократией» подавляющему большинству реформаторов практически ничего не оставалось говорить о традиционной культуре Китая, от которой им было мало пользы. О собственной китайской философии не забыли, но внимания на нее обращали совсем немного. Попытки возрождения устойчивого интереса к буддистскому учению привлекли к нему только ограниченную по численности секту. Даосизм и моизм продолжали изучать, но скорее как академическое наследие, чем фактические философские движения.

Притом что Ху Ши и еще несколько предводителей китайских интеллектуалов признавали «демократический дух классического конфуцианства», попыток применения его в качестве основы современной демократической философии предпринималось совсем мало. Дискредитация конфуцианства в конечном счете случилась из-за дурных ассоциаций, связанных с ним. Две тысячи лет назад императоры начали использовать его (в искаженном виде) в качестве маскировки своего произвола. На протяжении последнего столетия консерваторы, пытавшиеся заблокировать все изменения, чаще всего выступали под знаменем конфуцианства. После распада Китайской Республики в ходе гражданской войны на несколько частей кое-кто из самых печально известных милитаристов прикинулись особенно рьяными конфуцианцами. Когда японцы между 1931 и 1945 годами оккупировали большую часть Китая, они попытались восстановить культ Конфуция, чтобы придать их режиму больше привлекательности для китайцев. Не всякой философии дано возвыситься в условиях таких катастрофических политических провалов.

Конфуцианство продолжает оказывать глубокое влияние на каждого китайца, нравится ему это или нет, так как оно служило существенным компонентом культуры, в которой он воспитан таким, какой он есть. Со всем этим не поспоришь, как писал Чэнь Моцзе (в транскрипции путунхуа): китайские мыслители в целом «соглашаются с тем, что западной философии принадлежит будущее, в отличие от конфуцианства, которое большинство из них считали философией прошлого».

С 1917 года интеллектуалы Китая находились под глубоким влиянием движения, известного одновременно как «Новая волна» и «Китайское возрождение». Среди тех, кто стоял у его истоков, следует упомянуть самого известного на Западе китайского ученого из питомцев американского философа Джона Дьюи по имени Ху Ши, и, соответственно, его относят к поборникам прагматизма. Все началось со смелого предложения, чтобы китайские книги и статьи писались на разговорном языке.

С незапамятных времен практически все серьезные произведения в Китае писались литературным языком, в некоторой степени отличавшимся от языка разговорного одновременно грамматическим и словарным строем. К тому же сложился обычай в использовании письменного литературного китайского языка в весьма высокопарной манере с такими многочисленными туманными ссылками на классическую литературу, что читать такие произведения могли только ученые мужи, да и то подчас они сталкивались с непреодолимыми трудностями в понимании смысла. Так получалось, что писатели подчас уделяли намного больше внимания написанию произведений в возвышенном стиле, чем ясности выражения своих мыслей. Войну всему этому литературному творчеству объявил Ху Ши и многие примкнувшие к нему единомышленники; они боролись за то, чтобы китайский письменный язык максимально приблизить к языку разговорному, чтобы мысли авторов выражались как можно яснее. Затеянное литературными мятежниками сражение на протяжении некоторого времени бушевало с большой яростью, и они все-таки добились практически всех своих целей. Сегодня в Китае даже те, кто продолжает писать классическим литературным стилем, обычно излагают свои мысли просто и понятно для современного читателя.

Участники данного движения занялись реформой не одной только литературы. Она превратилась в центр, вокруг которого сплачивались в боевые ряды многие из тех, кто боролся за торжество новых идей. О настоящем «возрождении» в том смысле, что подавляющее большинство его проповедников черпали главное вдохновение из нового толкования культурного наследия Китая как такового, речи не шло. Тем не менее такое новое толкование играло важную роль в движении новой волны.

В самом начале оно представляло собой по большому счету ниспровержение авторитетов; один из его главных знаменосцев даже поменял свое имя, и теперь его с китайского языка можно было бы перевести как «Фома, не верующий в святость старины». Оно без промедления направилось в конструктивное русло, а его участники использовали одновременно и поворотные результаты трудов китайских ученых предыдущего поколения, и методы современной науки в оценке литературного наследия прошлого, а также открытия археологических поисков. В результате китайские ученые на протяжении XX века узнали об истинной природе своей истории и традициях больше, чем в любой из предыдущих периодов своих изысканий.

Китайские ученые изучали классику на протяжении двух тысяч лет, и в течение практически всего этого времени знание классики обеспечило самые надежные условия для достижения высокого политического положения, общественного престижа и даже финансового процветания. Когда в 1905 году для чиновников отменили официальные испытания, мощный стимул для изучения классики ушел в прошлое. Позже, после 1920 года активисты движения «Новая волна» настояли на том, чтобы учебники для начальных и средних школ составляли на разговорном, а не литературном языке. Теперь многие образованные китайцы почувствовали значительные затруднения, когда брались за чтение классики. К тому же многие из них обнаружили, что значительный объем всей традиционной литературы Китая настолько трудно разобрать, что они не стали утруждать себя знакомством с ней. Дело даже не в том, что произошел некоторый разрыв с прошлым. Появилась тенденция к образованию разреженного идеологического пространства.

Пусть даже реформаторы в целом осуждали консерватизм, совсем не все они выступали за отмену культурной традиции Китая как отжившего свое явления. Сунь Ятсен, который как никто другой постарался на поприще упразднения империи, сохранил определенно китайские черты в конституции, которую предложил для своей республики. Он утверждал: «У Европы нам следует перенять только науку, а политическую философию оставить без внимания. Что же касается истинных принципов политической философии, то европейцы должны узнавать их у народа Китая».

При более благоприятных обстоятельствах в целом представляется возможным, что Китай постепенно превратится в страну, обладающую многими чертами западной демократии, но все еще сохраняющую по большому счету суть собственной традиционной культуры. Демократия представляет собой систему компромиссов, а «Срединный путь» компромисса издревле считался в Китае главным принципом бытия. Поборники западной демократии выше всего ценят свободу и права индивидуума, а также отрицают неограниченную власть, принадлежащую государству; те же самые принципы проповедуют конфуцианцы. Все гуманистические и либеральные основы, из которого выросла западная демократия, имеют много общего с лучшими традициями китайской философской мысли.

Для превращения Китая в полноценное демократическое государство западного толка требовалось время, которого история ему не предоставила. Все годы между революцией 1912 года и победой Гоминьдана в 1927-м более или менее постоянными явлениями оставались гражданская война и раздробленность страны. Добавьте сюда сражения с коммунистами и прочими противниками демократии, а венцом всех бед стал так называемый «Мукденский инцидент» 1931 года. С 1937 года китайцы непрерывно подвергались вооруженным нападениям со стороны Японии, конец которым настал с завершением Второй мировой войны. В таких условиях о становлении полноценной демократии не стоило даже думать не только в Китае, но и любой другой стране.

Интеллектуальная традиция Китая, прошедшая как минимум три тысячи лет поступательной эволюции, считается одной из старейших в мире. Та традиция, как кажется, пришла если не к концу, то, по крайней мере, к своему самому резкому поворотному пункту с восхождением к власти китайских коммунистов в 1949 году. Так как Китайская коммунистическая партия была образована только в 1921 году, ее стремительный успех выглядит весьма примечательным.

Зачастую можно услышать такие утверждения, что своим успехом Коммунистическая партия Китая (КПК) прежде всего обязана революционному подъему народных масс Поднебесной, выступивших против нищеты и экономической эксплуатации. Именно так звучит марксистская догма, в соответствии с которой причины социальных и политических изменений следует искать исключительно в экономических условиях. Как и большая часть марксистской доктрины, такое объяснение представляется упрощенным, так как не приняты во внимание многие важные факторы.

Малочисленный городской трудящийся класс, который, согласно коммунистическому принципу, должен был возглавить революцию, разочаровал китайских коммунистов тем, что в целом не проявил особой симпатии к коммунизму. Многие крестьяне, однако, поддержали коммунистов с большим воодушевлением, и селяне составили значительную часть китайских коммунистических вооруженных отрядов. Ими во многом двигали экономические побуждения. Большую привлекательность совершенно естественно представляли программы коммунистов по сокращению ренты, реквизиции и перераспределению сельскохозяйственных угодий.

Руководящие указания и инициатива во время китайской коммунистической революции поступали, однако, не от вожаков земледельцев, а от интеллектуалов. Далеко не все интеллектуалы Китая поголовно превратились в коммунистов. Тем не менее значительная часть студентов, преподавателей и прочих работников умственного труда Китая сочувствовала коммунистам еще до того, как они взяли под контроль всю страну.

Роберт Норт описывал события так: «Притом что китайские коммунисты называли свою партию авангардом пролетариата, не известно ни об одном из членов ее политбюро, числившемся выходцем из семьи представителя рабочего класса. Наоборот, четверо признали свое происхождение из сословия крупных землевладельцев, один продолжил родословную управляющего мелкого феодала, еще четверо отнесли своих родителей к зажиточным землевладельцам, и только двое вышли из сельской бедноты. Социальное происхождение двоих остается неясным. Эти люди обладали в целом высоким уровнем образования. Девятеро посещали занятия в передовых высших учебных заведениях». Не стоит думать, будто такие мужчины могли примкнуть к коммунистам исключительно в надежде на личную экономическую выгоду. При всем возможном присутствии экономических соображений, вряд ли они ограничивались только лишь ими.

Раз уж интеллектуалы сыграли такую жизненно важную роль в победе коммунизма в Китае, сам собой напрашивается вопрос о том, почему к делу коммунизма влекло настолько многих представителей интеллигенции? Свою роль, несомненно, сыграл экономический фактор; тяжелое материальное положение китайской интеллигенции внушало настоящий ужас. Но еще одной и определяющей причиной следует назвать разочарование принципами западной демократии, уже внедренными сторонниками Сунь Ятсена, и это разочарование не составляло труда усугубить коммунистической пропагандой.

Конфуцианцы, уже при Конфуции и Мэн-цзы, а потом на протяжении еще многих веков осуждали экономическую эксплуатацию народных масс. С незапамятных времен китайцы вместе со своими мандаринами с большой настороженностью наблюдали за накоплением экономического богатства и власти в частных руках. В XX веке политические предводители Китая (даже те, кто ориентировался в основном на Запад) в целом считали частную собственность на крупные предприятия большим злом. Среди них бытовало мнение, что контроль над ними должно осуществлять государство. Замечания по этому вопросу Сунь Ятсена, Чан Кайши и Мао Цзэдуна выглядят во многом практически единообразными по смыслу.

У подавляющего большинства китайцев отсутствовала возможность познакомиться с преимуществами свободного предпринимательства и хозяйственной состязательности. На тех фабриках, что существовали в Китае, условия труда выглядели действительно весьма неудовлетворительными. Западные предприниматели, пользовавшиеся в Китае привилегированным положением статуса экстерриториальности, демонстрировали склонность к высокомерию, беспринципности и откровенному рвачеству. На примере иноземных представителей буржуазии коммунистам не составляло особого труда представлять тогдашний капитализм, существовавший в государствах так называемой западной демократии, исключительно системой деспотичной экономической эксплуатации трудящихся.

Кроме того, столетие вторжений на территорию и посягательств на независимость народа Китая оставило шрамы, которые не могли быстро зарубцеваться даже после того, как иноземцы возвратили отобранные было концессии и отменили особые привилегии для иностранцев, находившихся в Поднебесной. Как могли, удивлялись многие китайцы, народы стран, повинных в откровенной несправедливости и организовавших дикость двух мировых войн, хвалиться своей культурой и предложить образцовый порядок для всего человечества?

Коммунисты обещали отомстить за все зло, причиненное Китаю, через устройство мирового крестового похода, организованного от имени повсеместно угнетаемых народов и предназначенного стереть «империалистические» правительства с лица земли.

Как бы то ни было, китайцы могли как-то простить западным завоевателям причиненную ими боль, но забыть оскорбительные подачки высокомерных «заморских чертей» у них не хватало сил. Гордый человек переносит обиду гораздо легче, чем унизительную подачку, а китайцы числятся одним из самых гордых народов на нашей планете. Многие годы народы Запада, и особенно США, слали в Китай миссионеров, врачей с учителями, а также деньги на строительство школ, больниц, помощь голодающим людям, общую поддержку правительства и китайского народа. Они делали вид, будто ими движет чистейший альтруизм, на самом деле сопровождавшийся непоколебимой верой в собственное превосходство, способное вызвать только лишь крайнее возмущение любого нормального человека, кому все эти блага с барского плеча сбрасывались.

Высокомерие иноземцев могло бы казаться как-то переносимым при условии хоть какого-то адекватного признания за Китаем наличия у него культуры, у которой европейцы могли много чего почерпнуть, а также обогатиться на основе равноценного обмена. Но ни на какую взаимность иноземцы не шли. Даже кое-кто из наиболее «прокитайски» настроенных представителей Запада постоянно говорили с китайцами менторским тоном, будто взрослые люди разговаривают с детьми, внушая, что те должны «модернизироваться», что им следует отказаться от традиционных способов в управлении, в законотворчестве, в вероисповедании, а также в социально-экономических вопросах. При этом они советовали во всем следовать Западу. Тогда и только тогда, говорили китайцам, они могли получить приглашение в семью наций в качестве партнеров.

Тот факт, что многие китайцы сами вполне критически оценивали тогдашние порядки в Китае, совсем не служит поощрением придирок к их родине со стороны незваных заносчивых гостей. Немногие из европейцев позволят иноземцам те же самые критические замечания в адрес своей страны, которые они сами раздают без особых угрызений совести. Ни один из обладающих чувством собственного достоинства народов не обрадуется предоставленной ему комбинации подачек и унижений.

Поэтому развернутая китайскими коммунистами кампания «ненависти к Америке» выглядит вполне логичным результатом политики Запада. Коммунисты толковали каждый подарок, каждый щедрый и полезный жест в направлении китайцев материальным проявлением гигантского империалистического заговора. Школы и больницы, находившиеся на финансировании Запада, выставлялись щупальцами огромного осьминога «культурного империализма», насланного ради вовлечения китайцев в его утробу капиталистической и империалистической эксплуатации. Так одним хитроумным махом китайцы освобождались от какого-либо долга благодарности к захватчикам, зато обретали чувство собственного достоинства, восстановленного в полном объеме. Неудивительно, что многие интеллектуалы признали такое объяснение с большим воодушевлением.

В поиске путей присоединить Китай к советской сфере влияния русские люди проявили достаточно мудрости, чтобы не оскорбить китайцев открытым проявлением своего объективно существовавшего превосходства. Естественно, что они со всей строгостью осудили традиционный порядок политической и экономической организации Китая. Зато представители СССР вину за его появление полностью отнесли на совесть, что называется, «феодального правящего класса» Китая, который использовал его, как они утверждали, ради угнетения своего народа.

Русские советники совсем не требовали от китайцев отказаться от своей собственной культуры в пользу культуры, привнесенной из России. Наоборот, они приглашали китайцев присоединяться к русскому и остальным прогрессивным народам, занявшимся построением нового порядка экономической, социальной и политической справедливости, основанного на полном равноправии всех национальностей и рас. Такой запев, созвучный не только современной тому времени борьбе Китая, но и к тому же древним гуманитарным и космополитическим догмам конфуцианства, не мог не найти отклика в душах китайцев, радостно его подхвативших.

К концу своей политической карьеры Сунь Ятсен испытал сильнейшее потрясение тем фактом, что среди всех западных держав одна только Советская Россия представлялась настоящим союзником Китая, предлагавшим полное равенство в отношениях. В своей предельно популярной доктрине под названием «Три народных принципа» Сунь Ятсен отмечал, что Россия «ориентируется на обуздание сильного, поддержку слабого и пропаганду справедливости. <…> Она нацелена на ликвидацию империализма и капитализма во всем мире». И китайцы должны встать плечом к плечу, призывал он, с Советским Союзом, чтобы «использовать мощь наших четырехсот миллионов человек в борьбе с несправедливостью ради всего человечества; в этом заключается наша освященная Небесами задача».

Для привлечения народа Китая на свою сторону власти Советской России опирались не на одну только пропаганду. Многочисленных русских специалистов обучили китайскому языку, истории и культуре, то есть подготовили к работе в Китае на высоком профессиональном уровне. Большую группу китайцев пригласили в Россию для обучения в духе коммунистической догмы тактике классовой борьбы за счет Советского государства; считается, что как минимум восемь членов китайского политбюро из тринадцати человек, его составлявших, прошли профессиональную подготовку в СССР. Под руководством таких кадровых работников китайских коммунистов организовали в сеть дисциплинированных ячеек соратников, видевших своей целью провозглашение коммунистического Китая и ликвидацию любой другой формы правления. Против таких тщательно спланированных идеологических операций практически небрежные подачки на миллионы долларов со стороны правительства США особой роли сыграть не могли.

Китайские интеллектуалы, видевшие в коммунизме свою единственную надежду на национальную независимость и личную свободу, кажутся людьми чересчур наивными. Следует напомнить, однако, что у них было мало доступа к какой-либо беспристрастной оценке коммунистической теории и практики. Гоминьдан и КПК разошлись заклятыми врагами; активисты каждой из сторон восхваляли свою организацию и проклинали соперников.

Еще одним обстоятельством, сыгравшим на руку коммунистам, следует назвать общее разочарование китайцев в западной демократии. С учреждением Китайской Республики многие жители Поднебесной рассчитывали на то, что само провозглашение демократических процедур внесет некоторое чудесное изменение в их жизни. Им не дано было в полной мере осознать, что только в процессе упорного просвещения народа можно надеяться на внедрение демократии как функционирующего механизма. Спустя чуть больше десятилетия с момента провозглашения номинальной «демократии», «отец-основатель» Китайской Республики доктор Сунь Ятсен «объявил о собственном отвращении к представительному правительству, а также утверждал, что оно могло довести народ страны до большого нравственного разложения».

На всем протяжении Второй мировой войны и после ее завершения гоминьдановское правительство Чан Кайши билось над проблемами, не посильными никакому правительству на нашей планете. Его самые надежные последователи признавали, что оно далеко не всегда делало мудрый выбор. Его самые непримиримые критики – и к ним принадлежали многочисленные представители интеллектуалов – осудили чанкайшистское правительство как безнадежно слабое и продажное. Когда гоминьдановцы принимали меры по восстановлению общественного порядка, которые они называли необходимыми для борьбы с вылазками коммунистов, их критики осуждали чанкайшистский режим как безжалостное репрессивное полицейское государство. Так как власть гоминьдановцев во многом зависела от поддержки государств западной демократии, и особенно США, складывающуюся ситуацию использовали коммунисты для ведения очень плодотворной антизападной пропаганды.

После Второй мировой войны огромное количество студентов и интеллектуалов Китая взялось за поиски выхода из отчаянного положения, в котором находился Китай. В своем идеалистическом порыве они готовы были примкнуть к любому движению, активисты которого обещали восстановление национального достоинства, экономической самодостаточности и уважения прав индивидуума.

Многие из них благожелательно смотрели на западную демократию. Беда в том, что никто не знал, как эту западную демократию применить в Китае с достаточно быстрой отдачей, чтобы решить насущные проблемы, когда времени на их решение не оставалось. Кто бы мог заставить демократические механизмы функционировать в этой стране? Даже найти определения демократии никто не мог, чтобы с ним согласились представители Запада. К тому же пропагандисты западной демократии не могли предложить подходящей программы для такой страны, как Китай. Следует признать, что западные демократы никогда не уделяли серьезного внимания проблемам Китая.

А в Советской России им уделяли самое серьезное внимание. В Китайской коммунистической партии сформировался корпус проверенных временем и закаленных в сражениях товарищей, готовых не только предложить четкую программу, но и претворять ее в жизнь. Веры в свое дело им тоже было не занимать. Они разработали точные определения, их толкование и программу действий. Они не только знали, как им предстоит поступать самим, но и подготовились к постановке задач всем своим союзникам по общему делу. Для интеллектуалов коммунизмом предполагалась весьма привлекательная роль. Как писал американский китаевед Бенджамин Шварц: «Роль, которую китайские коммунисты предлагали своей интеллигенции, представляла собой руководящую роль в атмосфере, перегруженной обещаниями грядущих воздаяний. Они призвали интеллигенцию заняться агитацией и организацией народных масс, а потом возглавить созданные в результате такой деятельности объединения».

Следует отметить, что стратегией коммунизма предусматривалось полное слияние всех помыслов его сторонников с волей коммунистической партии, зато за таким актом фактически религиозной самоотдачи человеку обещалась жизнь в самой совершенной общине, не виданной до сих пор в мире. Ему пришлось бы подчиниться железной дисциплине, отдаться неустанному труду, даже положить собственную жизнь на алтарь общего дела… Зато в лучах славы! Такой призыв гораздо больше совпадал с проповедями Конфуция, обращенными к его ученикам, когда он убеждал их в необходимости отказаться от всех земных благ ради борьбы с угнетением народа, поиска Пути, а в случае необходимости умереть за Великое Дао, чем любая из проповедей во славу западной демократии. Вполне естественно, что идеалами коммунизма прониклась достаточная часть китайских интеллектуалов, чтобы власть над Китаем перешла к коммунистам.

На протяжении целого столетия думающие китайцы ощущали, что их страна находилась в бедственном положении, а некоторые из них даже допускали превосходство западной культуры над китайской. После открытия коммунизма китайского образца в умонастроениях китайских интеллектуалов произошел коренной перелом. И многие из них поверили в то, что коммунистическая партия представляет наиболее разумную и прогрессивную сторону современного человеческого общества и что Коммунистическую партию Китая следует считать одной из самых передовых коммунистических партий в мире.

С Запада в Китай послали миссионеров, чтобы обращать его жителей в христианство, учителей, чтобы просвещать их, и деньги, чтобы облегчать страдания самых несчастных китайцев. А теперь китайские коммунисты предлагали перехватить инициативу. Мао Цзэдун тогда заявил, что «мрак во всем мире» распространяется прежде всего реакционным капиталистическим сообществом; коммунисты, пообещал он, опрокинут старый мир и превратят его «в мир света, которого никогда прежде не существовало». Для выполнения такой грандиозной задачи потребуется огромное терпение. Тем не менее, заявлял один из соратников председателя Мао, даже самые отсталые представители человеческой расы могут в продолжительном процессе борьбы… превратиться в высшей степени цивилизованных коммунистов.

В прошлом руководство западных стран неоднократно применяло силу против Китая. Под жерлами пушек власти Китая принуждали к подписанию кабальных договоров, заставляли разрешать европейцам торговлю на своей территории и принимать иноземцев, совсем нежелательных у своих границ. Здесь тоже китайские коммунисты грозили реваншем. В будущем именно китайские коммунисты в ходе мирового крестового похода коммунизма применят силу против всех тех, кто позволит себе сопротивление «перековке» в коммунистов. Мао Цзэдун предупреждал, что «им предстоит пройти этап принуждения прежде, чем они перейдут на ступень перековки собственными силами».

Наконец, население стран Запада долгое время смотрело на Китай с едва скрываемым презрением. Неспособную содержать даже собственный дом в порядке китайскую власть практически не признавали участником внешней политики. Незнакомые с китайской историей западные дипломаты сбрасывали Пекин со счетов под тем простым предлогом, что «китайцы не умеют воевать». От такого мифа камня на камне не осталось в ходе боев на Корейском полуострове. Последующая история и действия китайских коммунистов заставляли допоздна засиживаться министров в столицах ведущих западных стран. С Китаем приходится считаться всем.

Даже китайцы, принадлежащие к лагерю противников коммунистов, не могут скрыть удовлетворения тем, что их страна снова пользуется тем влиянием в международных делах, какого была лишена на протяжении многих лет. Многие китайцы предпочли бы, чтобы оно вернулось под эгидой совсем не коммунистов, но все равно не радоваться достижениям коммунистов им трудно. Этот фактор нельзя упускать из виду ради объективного понимания того, почему китайские коммунисты добились настолько большого признания за достаточно короткий отрезок времени.

Невозможно сказать, до какой степени способ мышления китайского народа на самом деле претерпел изменения. Можно привести доказательства, однако, что в различных конкретных сферах изменения произошли, и отрицать их как поверхностные не видно ни малейших оснований. Поразительный пример можно привести в изменении отношения детей к своим родителям.

Мы убедились в том, что важная роль семьи в Китае прослеживается во временах китайской истории, нам даже неизвестных. Три тысячи лет назад уже родился принцип, согласно которому главная привязанность ребенка должна принадлежать его родителям; этот принцип сохранился до наших дней. В традиционном Китае считалось невероятным событием, когда ребенок давал показания против своих родителей в суде; фактически в этом заключался состав уголовного преступления.

Важным приемом китайской коммунистической пропаганды считалось «массовое судебное разбирательство» в виде публичного зрелища, во время которого одного человека или группу обвиняемых в принадлежности к «врагам народа» изобличала целая череда доброхотов. В ходе некоторых таких судилищ кульминационный момент драмы наступал, когда ребенок обвиняемого демонстрировал преданность коммунизму своим осуждением собственного родителя. Несомненно, многие китайцы даже сегодня не одобряют такого поведения детей репрессированных родителей. Как бы то ни было, можно с большой уверенностью утверждать, что партийное руководство, устраивавшее подобные судилища, никак не ожидало общей отрицательной на них реакции. Здесь мы имеем дело с нагляднейшей демонстрацией достижений коммунистов в изменении некоторых фундаментальных традиций китайцев. Еще большие изменения должны были однозначно последовать за глубокой модификацией структуры семьи и общества с учреждением «народных коммун».

Определенные традиционные отношения коммунистам пошли на пользу. Американский историк Джордж Эдвард Тейлор даже сказал, что китайские коммунисты «ведут свое происхождение от традиционного китайского бюрократического правящего сословия» и что Китайская коммунистическая партия представляет собой «бюрократию со всеми своими традициями политической и социально-экономической монополии». В такой реляции можно заметить некоторое преувеличение. Но зато не приходится сомневаться в том, что давняя традиция правления конфуцианской элиты облегчает для китайского народа обретение смирения, причем вполне разумного, с продолжающимся господством коммунистической верхушки.

Конфуций сам относится к наиболее бескомпромиссным противникам догматизма, когда-либо жившим на земле. Поэтому можно заметить странный парадокс в том, что «неизменный ли (принцип)» неоконфуцианской ортодоксии послужил прецедентом, облегчающим для китайцев восприятие коммунизма.

Англо-американский историк Роберт Пейн утверждает, что философия Мао Цзэдуна подверглась мощному влиянию со стороны конфуцианства, но он к тому же приводит такое вот откровение председателя: «Я ненавидел Конфуция с восьми лет от роду». В своем труде «О новой демократии» Мао Цзэдун написал, что «упор на почитание Конфуция и чтение классики, а также апологетика старинных правил пристойности (ли), учения и философии» представляется элементом «полуфеодальной культуры» Китая, от которого следует избавляться. «Борьба между старой и новой культурой, – писал он, – будет вестись не на жизнь, а на смерть».

Не стоит, однако, заблуждаться на тот счет, будто Мао Цзэдун с остальными китайскими коммунистами пытался втиснуть Китай в культурное ложе, называющееся ортодоксально марксистским, или примерить на него русский кафтан. Председатель Мао открыто такие варианты отрицал, сказав: «В прошлом мы в Китае ужасно пострадали, позаимствовав иноземные представления просто потому, что они принадлежат заморским чертям. Китайским коммунистам следует об этом крепко помнить, когда они применяют марксизм в Китае. Нам следует осуществить естественный синтез всеобъемлющей истины марксизма и конкретной практики китайской революции. От марксизма получится толк после того только, как мы найдем наш собственный национальный тип марксизма».

В формировании своей новой культуры коммунисты Китая, сказал Мао Цзэдун, позаимствуют некоторые материалы «даже из культуры, которая существовала в капиталистических странах в период Просвещения». Но в процессе все будет подвергаться тщательной избирательной проверке. Председатель Мао предлагал применить такую же тщательную ревизию к собственной традиционной культуре Китая.

«Наряду с этим в Китае имеется полуфеодальная культура, – утверждал он, – отражающая полуфеодальную политику и полуфеодальную экономику. Представителями этой культуры являются все те, кто стоит за почитание Конфуция, за изучение канонических книг, кто проповедует старую этику и старые идеи и выступает против новой культуры и новых идей. Империалистическая культура и полуфеодальная культура – это два очень дружных брата; они составляют реакционный блок и борются против новой культуры Китая. Эта реакционная культура служит империалистам и классу феодалов. Она подлежит слому. Не сломав ее, невозможно построить никакую новую культуру. «Не сломаешь старого – не построишь нового, не преградишь пути старому – не откроешь пути для нового, не остановишь старого – не двинется новое».

У китайских коммунистов хватило ума для сохранения и попытки обогащения культурной традиции Китая. Следует признать, что они весьма толково воспользовались этим своим наследием. Так как китайцы питают большой интерес к театру (своему национальному), их коммунисты превратили его в самый эффективный инструмент своей пропаганды. Переизданы некоторые произведения древней китайской литературы.

Ходило много разговоров по поводу того, смогут ли марксисты привить китайскому народу идеи коммунизма, или они попытаются «китаизировать» коммунизм. Существует множество указаний на то, что, раз уж Китай остается коммунистическим, получается так, что оба этих процесса идут параллельно.

Не стоит сомневаться в том, что со временем еще многие элементы традиции Китая, названные «феодальными» и «реакционными», постепенно найдут свое место среди похвальных критериев. Что ждет Конфуция, пока еще до конца не ясно.