Говорим сейчас

Трудности в изучении происхождения речи связаны с тем, что речь не сохраняется в окаменелостях.

Биология речи достаточно сложна, но, как мы видели, речь обеспечивается не только физической возможностью. Сложные способы коммуникации играют очень важную роль в так называемой поведенческой современности, описывающей то, какие мы есть сегодня, по сравнению с тем, какими были до того и как стали такими, как сейчас. Мы скоро подойдем к этому вопросу.

Наша речь биологически запрограммирована. У нас есть неврологические, генетические и анатомические основы для развития речи. У нас есть врожденная способность обучаться речи, копируя звуки, издаваемые окружающими людьми. Некоторые птицы тоже обладают этой способностью: они обучаются любовным песням у других птиц. У каждого вида птиц есть небольшой набор песен, так что при некоторой тренировке можно научиться идентифицировать виды птиц по издаваемым ими звукам, хотя существуют и местные диалекты (такая же ситуация наблюдается у китов). Напротив, современные люди говорят более чем на 6000 языков, которые постоянно эволюционируют (а многие постепенно исчезают), и каждый из нас знает и может употреблять несколько десятков тысяч слов. Мы также обучаемся у окружающих людей синтаксису и грамматике, поскольку наш мозг имеет специфическую программу обучения языку. Все, у кого есть дети, знают, какие смешные грамматические ошибки они допускают по той причине, что, не получив конкретных инструкций, во всех случаях применяют общие правила. Моя четырехлетняя дочь использует слово «swimmed» как форму прошедшего времени от глагола «swim», поскольку ее мозг усвоил, что в прошедшем времени к глаголам обычно добавляют окончание «ed». Нам приходится заучивать исключения из правил, но у нас есть врожденная способность применять грамматические правила к новым словам. Это фантастически мощная мозговая программа.

Кроме того, смысл слов со временем изменяется. К нашему лексикону для его расширения (embiggen) постоянно добавляются «кромулентные» слова, смысл которых заключается в дополнительном уточнении или создании хитроумных конструкций, другие же слова сбрасываются в лингвистическую мусорную корзину. Сердитые педанты утверждают, что язык деградирует и отходит от некоей воображаемой догматической формы, и не признают, что речь и слова постоянно эволюционируют и что исходный смысл слова и его современный смысл не всегда совпадают. Лингвисты достойно (nobly) и успешно выстраивают эволюционные деревья (trees) слов и языков, что сделать гораздо труднее, чем выстроить биологическое эволюционное дерево, поскольку слова не сохраняются во времени, как кости в камнях. Тем не менее мы можем установить исторические связи между языками и построить соответствующие эволюционные деревья. Они могут иметь широкий охват: гипотетический праиндоевропейский язык дал (gave) начало европейской ветви, объединяющей славянские, германские и романские языки, а также индоиранской ветви, от которой произошли иранский и анатолийские языки и еще сотни других языков и диалектов. Деревья такого типа не учитывают связанный с перемещением людей постоянный горизонтальный обмен словами, выхваченными (looted) из других языков.

В предыдущем абзаце я использовал английские слова, заимствованные, трансформированные или адаптированные из хинди, англосаксонского языка, норвежского языка, латыни и «Симпсонов». Английский язык пережил массивное вторжение иностранных слов после победы Вильгельма Завоевателя в 1066 г. Пока Британские острова подвергались набегам викингов, бриттов постоянно накрывал поток слов из старонорвежского языка, а римляне принесли с собой латынь. Так что наш невероятно богатый язык – это сборная солянка, соответствующая нашей генетической и культурной истории. По мере того как генетики продвигаются в изучении миграции древних народов, мы обнаруживаем удивительные связи между тем, кем мы являемся и что мы говорим. По-видимому, аборигены островов Вануату примерно в 400-х гг. до н. э. были полностью вытеснены другой популяцией с архипелага Бисмарка, но передали ей свой язык. В этом редком примере культурная трансмиссия языка никак не связана с генами.

Символы в словах

Все слова и значения, которые хранятся в вашем мозге или которые вам только предстоит выучить, не просто собраны в одну справочную таблицу, чтобы воспользоваться ею при необходимости. Вы понимаете смысл слов. Если вы смотрите на нос, вы сознаете, что это нос, поскольку по опыту знаете, как выглядят носы. Когда вы читаете слово «нос», вы не видите носа, но все равно понимаете, что я имею в виду. Кроме того, я могу ввести дополнительные слова и определения, чтобы усилить свою мысль. Если вы представляете себе огромный красный нос, вы связываете три независимые концепции (цвета, размера и предмета) и воспринимаете их не только в качестве символического описания воображаемого предмета, но и как абстракцию, которая не связана с реальным предметом, но которую вы в состоянии понять. Пластичность символизма очень сложна и тонка.

За исключением случая ономатопеи (звукоподражания), лингвисты обычно полагают, что символы слов выбираются произвольным образом. Звучание слова buzz соответствует его смыслу, однако слова deux, zwei, ni, tse pedi, rua, nunpa и tsevey обозначают количественное числительное больше одного и меньше трех, но нет никакой причины, почему эти слова обозначают одно и то же.

Вспомните кита, непонятно как возникшего над планетой Магратея в книге «Автостопом по галактике». Удивленный собственным появлением, он начинает обдумывать смысл слов, как он их чувствует:

«Ух, ты! Оба-на! Что это движется ко мне так быстро? Очень, очень быстро. Такое большое и плоское! Ему нужно очень красивое и звучное имя, например… ля… мля… земля! Точно! Хорошее название. Интересно, мы с ней подружимся?»

Бедный старый кит. Парадоксальным образом, он использовал широкий диапазон слов, выбирая новое слово для обозначения планеты, принесшей ему смерть. Идея в том, что в слове «земля» исходно заложен физический смысл. Проведенное в 2016 г. исследование показало, что некоторые слова могут иметь необъяснимое, но универсальное происхождение. Лингвисты проанализировали сотню слов из так называемого базового лексикона из 62 % мировых языков. В числе этих слов были глаголы движения, существительные для обозначения частей тела и природных явлений, например, «ты» и «я», «плавать» и «ходить», «нос» и «кровь», «гора» и «облако». Анализ был вероятностным, что означает, что исследователи с помощью статистических методов пытались установить, не встречаются ли в этих словах в разных языках одни и те же звуки чаще, чем в результате случайного совпадения. Английское слово «red» используется для описания зрительно воспринимаемого электромагнитного излучения с длиной волны от 620 до 750 нм. В других европейских языках, возникших примерно в то же самое время, в словах для обозначения красного цвета тоже содержится звук «р»: rouge, rosso, røt. Более того, этот звук также с большей частотой, чем просто в результате случайности, является важной составляющей слова «красный» в языках, не относящихся к индоевропейской группе. Слово, используемое для обозначения выступающей части лица с двумя дырочками, предназначенной для дыхания и определения запахов, во многих языках мира содержит носовой звук или звук «н».

Это не обязательно означает, что слова с похожим звучанием имеют общее происхождение, но это может говорить о том, что неврологическая основа нашей речи определяет некую основополагающую грамматику, в результате чего некоторые слова содержат характерные звуки. Возможно, наш мозг тихонько подталкивает нас к выбору звуков, которые каким-то образом соотносятся с предметами, описываемыми этими словами.

Впрочем, такой эффект в неродственных языках просматривается очень слабо, и для его выявления необходим углубленный анализ. В словах не обязательно заложен какой-то символизм. Возможно, слова, используемые в разных языках для обозначения носа, действительно содержат носовые звуки, но выбор слов nez, Nase, hana, nko, ihu, pȟasú и noz – только результат договоренности.

Таким образом, любой язык основан на способности связывать одно понятие с другим. С помощью десятков тысяч слов, которыми вы владеете, вы можете создавать упорядоченные синтаксические конструкции с определенным смыслом, и вы делаете это каждый раз, когда говорите, а не выдаете белиберду. Разве это не умно? Я употребил слово «белиберда» как раз с целью использовать редкое слово, но, даже не зная его смысла, из общего контекста вы совершенно точно можете понять, что оно означает.

Слово – символическая смысловая единица речи, описывающая предмет, действие или эмоцию. Слушая болтовню попугая, мы не думаем, что издаваемые им звуки что-то символизируют. Это просто копирование. Кроме того, мы общаемся невербальным способом, с помощью символики жестов: жест не обязательно имитирует действие, которое за ним последует. Некоторые наши жесты демонстративны и указывают на необходимость действия, например подзывающий жест рукой, означающий «иди сюда». Другие, совершенно очевидно, имеют иной смысл, и их значение определено культурой. Поднятая рука с направленной наружу ладонью во многих культурах означает либо «стоп», либо «привет». Именно этот жест демонстрирует голый мужчина на пластинках из золота и алюминия, размещенных на борту межпланетных космических станций «Пионер-10» и «Пионер-11» на тот случай, если, пересекая Млечный Путь, они встретятся с внеземной жизнью. Мне всегда это казалось немного странным, поскольку для обладающего руками инопланетянина, незнакомого с нашими земными договоренностями, этот жест может означать «сейчас как врежу тебе ладонью по лицу» или даже «пожалуйста, изнасилуй меня, а потом истреби мой вид».

Такие мысли зарождаются при изучении невербального символического общения между шимпанзе и бонобо. Захват верхней части передней лапы у бонобо может означать «залезай на меня», а у шимпанзе, особенно молодых, «перестань делать то, что ты сейчас делаешь». Интенсивное почесывание верхней части предплечья может означать «начинай груминг» у бонобо или «пошли со мной» у шимпанзе. Поднятая лапа может означать «я залезаю на тебя» для бонобо, но «возьми вот эту вещь» для шимпанзе.

Обычно большинство жестов бонобо означают призыв к совокуплению или GG-трению; наиболее очевидный жест – демонстрация гениталий с широко раскинутыми задними лапами, что, кажется, в буквальном смысле означает: «интересует?» Остается надеяться, что инопланетяне, которые обнаружат «Пионеров», не столь похотливы, как бонобо. Шимпанзе не в такой степени сексуально озабочены, однако и при их относительном целомудрии раскачивание веток или прикосновение к плечу другой особи для обоих видов рода Pan может означать призыв к совокуплению. Можно с полным основанием утверждать, что жесты символичны и им обучаются, причем не только потому, что жест не обязательно напоминает то действие, которое подразумевает (хотя демонстрация гениталий имеет вполне очевидный смысл), но поскольку для разных видов они обозначают разные вещи.

Мы знаем, что другие млекопитающие способны обучаться звуковым символам. Луговые собачки и верветки при виде хищников издают специфические сигналы тревоги и реагируют на них соответствующим образом. У мартышек глухое ворчание указывает на подлетающего орла, и, услышав этот звук, они оглядываются и прячутся под деревьями. Шумное дыхание указывает на приближение леопарда, и мартышки немедленно взбираются на самые высокие ветки, способные выдержать их вес, но не вес леопарда. Пронзительный визг предупреждает о змее, и правильная реакция заключается в том, чтобы замереть на задних лапах и внимательно смотреть на землю.

Но звуковыми символами пользуются не только приматы. Сверчки и тысячи других животных издают стрекочущие звуки путем сильного трения разных частей тела, предупреждая о своей сексуальной доступности. Эти звуки не просто означают «я здесь и готов», многие насекомые используют разные звуковые тона для мечения территории, предупреждения об опасности или выражения готовности к сексу. И раз уж мы заговорили о насекомых, знаменитый виляющий танец медоносных пчел – не что иное, как беззвучный символический жест, указывающий направление к источнику воды или сладкого нектара и расстояние до него.

Нас уже не удивляет, что животные общаются между собой. Изучение коммуникации между ними показало, что способность передавать информацию с помощью сигналов или символических жестов широко распространена. Но существующие на сегодняшний день данные показывают, что способности других животных несопоставимы с нашими, по меньшей мере, по количеству смысловых единиц в словаре. Впрочем, как я уже неоднократно упоминал, мы наблюдаем лишь малую долю происходящих в природе событий, и нам следует смиренно принимать тот факт, что многое нами еще не открыто. С середины 1980-х гг. нам известно об испускаемых слонами ультразвуковых сигналах, с помощью которых они общаются с другими слонами на недоступных нашему слуху частотах: преимущество таких сигналов заключается в том, что они передаются на многие мили почти без искажений. Мы начинаем понимать, как дельфины и некоторые киты превращают вибрацию воздуха в передающиеся по воде сигналы; эти животные имеют некоторое сходство с нами по строению гортани, но мы пока не знаем, как это устроено у других китоообразных, например из семейства гладких китов.

В неволе многие человекообразные обезьяны обучаются словам или жестам у работающих с ними ученых. Некоторые знаменитости, такие как бонобо Канзи, родившийся в Университете штата Джорджия в 1980 г., или горилла Коко, которая родилась в зоопарке Сан-Франциско в 1971 г. (и умерла в июне 2018 г.), усвоили сотни слов простейшего лексикона. Было ли это просто механическим воспроизведением, или они понимали смысл слов, нам по-прежнему точно не известно. Собака начинает волноваться, когда слышит слова «гулять» или «парк», хотя не знает, что речь идет о посещении приятного зеленого пространства для отдыха, просто в результате многократного повторения эти слова ассоциируются у нее с веселой прогулкой. Мы с женой называли мороженое французским словом glace, чтобы не возбуждать детей. Но, как собаки, даже без знания французского, дети вскоре начали понимать, что за произнесением этого слова в парке часто появляется мороженое.

Упомянутые выше человекообразные обезьяны, жившие в неволе, имели значительный словарный запас, порядка сотен слов, что соответствует словарному запасу трехлетнего ребенка. Однако человекообразные обезьяны, в отличие от человека, не имеют никакого представления о грамматике или умении строить предложение, тогда как трехлетние дети обычно легко составляют предложение из четырех слов: «Я правда хочу мороженое». Никакие другие приматы не могут структурировать общение или использовать временные конструкции. То, на что способны дети, сильно отличается от того, на что способны обезьяны. Гены, мозг, анатомия и окружение обеспечивают канву, по которой дети обучаются сложным, абстрактным и символическим словам, грамматике, синтаксису и другим законам языка, причем делают это без усилий.

Вербальные или, по крайней мере, звуковые символы, а также жесты используются не только людьми. Но, как и в случае других примеров из этой книги, следует избегать вывода, что сходство поведения человека с поведением животных объясняется общностью эволюционного происхождения. Изучение гена FOXP2 у нас и у других издающих звуки животных показывает, что генетика, нейробиология и анатомия, позволяющие нам издавать звуки ртом, совершенно очевидно, имели прецеденты в эволюционном прошлом – от птиц до обезьян и дельфинов (насекомые отличаются от нас, поскольку издают звуки конечностями и другими частями тела). По-видимому, некоторые виды животных вкладывают смысл в эти символы (звуки и жесты), однако мы намного опережаем всех по диапазону и сложности наших возможностей.

Нам нужно говорить, нужно описывать разные вещи, нужно уметь абстрагироваться, а также предсказывать события и обмениваться информацией, передавать наши мысли и мысли других людей. Возможно, в дикой природе, за пределами нашего вмешательства, гориллы общаются между собой гораздо более сложным образом посредством пока не известного нам механизма. Их общение развивалось в соответствии с их эволюцией, а вовсе не как эволюционная и неврологическая модель для понимания того, что и почему делаем мы. На сегодняшний день мы не знаем других живых существ, пользующихся речью.

Хотя, возможно, неандертальцы тоже разговаривали. Может быть, когда-нибудь мы узнаем, что разговаривали и денисовцы, если сможем разыскать какие-то другие их бренные останки.