Следующая неделя стала затишьем перед бурей. Обе стороны по делу готовились к процессу. Каждый сидел в своей норе, оттачивая стратегию и списки свидетелей. Единственная стычка вышла короткой и почти комичной.

Мейсоны подали отчаянное ходатайство о прекращении дела. Они утверждали, что любые высказывания «Рен» в адрес Аарона Колтона и то, как подросток их понимал, не имеют значения, потому что подпадают под защиту свободы слова.

Менее чем через три часа после подачи ходатайства судья Рулин разослала сторонам электронный отказ. Она поблагодарила Мейсонов за «новую правовую теорию», но тут же отмахнулся от неё. Суд, написала она, не станет создавать прецедент и наделять чат-бота на базе ИИ конституционными правами и защитой, предназначенными для людей.

В строках судьи я чувствовал сарказм. Не был уверен, почувствовали ли его Мейсоны.

В пятницу перед началом отбора присяжных мы с Макэвоем предприняли последнюю попытку надавить на Наоми Китченс. Мне нужно было знать, начну ли я процесс без её документов и показаний.

Мы поехали по старой схеме. Прилетели в Окленд, взяли машину напрокат и пересекли залив по мосту Дамбартон. На этот раз мы заняли столик в «Джоуни’с» ещё до того, как пришла Китченс.

— Как думаешь? — спросил я. — Мы её дожмём?

— Не знаю, — сказал Макэвой. — Мы ей явно нравимся. Ей нравится с нами говорить. Ей нравится, что родители стрелка присоединились к иску. Думаю, ей нужен лёгкий толчок, но я не знаю, какой.

— У меня были такие свидетели, — сказал я. — Они хотят помочь. Знают, что будут чувствовать себя виноватыми, если не помогут. Но им всегда чего-то не хватает. То ли правильных слов, то ли ещё чего. На этот раз позволь мне взять на себя большую часть разговора. Может, если она ещё раз услышит это, но уже от того, кто будет допрашивать её на процессе, это даст ей уверенность. Или хотя бы подтолкнёт рассказать, что у неё есть.

— Давай, — сказал Макэвой. — Вот она.

Мы сидели рядом, в уголке. Я посмотрел на вход и увидел, как Наоми вешает пиджак на вешалку. Она сунула руку в карман, что-то достала и направилась к нам. Я не успел разглядеть, что именно. Мы с Джеком встали и пожали ей руку.

— Как вы, мистер Холлер? — спросила она.

— Всё нормально, — сказал я. — Пожалуйста, зовите меня Микки.

— Хорошо, Микки, — сказала она. — А вы, Джек?

— Очень хорошо, Наоми, — ответил Макэвой.

По их манере общения я понял, что постоянные визиты и звонки сделали их отношения более близкими. Мы сели.

— Прежде чем мы начнём, хочу вас кое о чём спросить, — сказала Китченс. — Кто-нибудь из вас знает, когда у меня день рождения?

Я помедлил. Это был проверочный вопрос или игра?

— С хода не скажу, — сказал Макэвой. — Если это было в резюме в «Зловещей долине», я пропустил.

Я покачал головой. Не знал.

— Двадцать восьмого января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, — сказала она. — Знаете, что ещё произошло в этот день?

Дата звучала знакомо, но я не мог вспомнить. Мне не нравилось начинать разговор с загадок.

— Просто скажите, — сказал я.

— Взорвался шаттл, — сказала она. — «Челленджер». Помните? Взрыв почти сразу после старта во Флориде. Семь астронавтов погибли. Среди них — школьная учительница. Их семьи смотрели на это.

— Помню, — сказал я. — Ужас. Но при чём...

— При всём, — перебила она. — Я выросла, зная, что это случилось в день моего рождения. Каждый круглый год — пять лет, десять — я слышала истории о годовщинах катастрофы «Челленджера». Это стала частью того, с чем я живу с рождения. Я появилась на свет, когда они погибали. В следующем году мне сорок. Будет сорокалетие катастрофы. И поверьте, про неё снова будет полно материалов.

Я ей сочувствовал, но не видел связи. Она говорила с таким жаром, что я решил не перебивать. Но она, увидев моё нетерпение, перешла к делу.

— Я всегда настораживаюсь, когда где-то упоминают «Челленджер», — сказала она. — Это часть меня. На выходных я сидела дома и открыла «Нетфликс», чтобы выбрать, что посмотреть. Знаю, вы — настоящий «Адвокат на Линкольне» и всё такое, но ваш сериал я уже видела. Я искала что-то другое и увидела документалку о «Челленджере». Её сняли несколько лет назад, а я пропустила. Три серии. Я начала смотреть и узнала много такого, чего раньше не знала.

Тут я понял, куда она клонит. Я смотрел тот же фильм на «Нетфликсе» с дочерью, когда она вернулась домой после пожаров.

— Нашёлся человек, который всё рассказал, — сказала Китченс. — Они собирались всё замять, но один инженер, который работал на производителя уплотнительных колец, связался с «Нью-Йорк Таймс». Он отправил им документы. Из них следовало, что НАСА предупреждали об опасности запуска в холодную погоду. Предупреждение проигнорировали. Дали отмашку на старт, и вот что вышло.

— Да, помню, — сказал я. — Этот парень, скорее всего, спас жизни тем, кто полетел позже.

— Именно, — сказала Китченс. — Как только всё вышло наружу, им пришлось устранить проблему, и все последующие запуски прошли нормально. «Колумбия» погибла уже при входе в атмосферу — другая история. В любом случае, когда я посмотрела фильм, я впервые почувствовала, что не зря родилась в один день с «Челленджером». Чтобы знать, что делать.

— Наоми, вы хотите сказать, что собираетесь нам помочь? — спросил Макэвой.

Китченс вытянула руку над столом, разжала кулак и бросила на стол флешку.

— Здесь всё, — сказала она.

Я подхватил флешку, пока она не передумала, и передал Макэвою.

— Что вы имеете в виду под «всё»? — спросил я.

— Все мои записки и письма по проекту «Клэр», — сказала она. — Я всё сохраняла. И ещё — письма, которыми меня выдавливали. Просили вспомнить, «где я», и убираться к чёрту.

Я кивнул. На это мы и надеялись, хотя бы на часть. Но, не желая довольствоваться половиной, я надавил дальше, понимая, что рискую спугнуть человека, который только что мог подарить мне победу в этом деле.

— Слушайте, я должен быть с вами честным, — сказал я. — Вы, возможно, только что подарили нам золото. Но в суде дверь к этому золоту может оказаться запертой. Знаю, метафора хромает, но вы — ключ, Наоми. Вам придётся её открыть.

— Что вы хотите сказать? — спросила она. — Вы говорили, что они скрыли мои отчёты и вам нужны документы, а не я. Вы говорили, что сделаете так, чтобы они никогда не узнали, что я вам всё передала.

— Да, документы важны, и спасибо, что доверили их нам, — сказал я. — Но сильнее всего сработает, если вы будете с нами в суде. Не поймите неправильно. То, что вы уже сделали, потребовало мужества. Я только надеюсь, что мы сумеем донести это до присяжных без того, чтобы вы выходили в суде и говорили: «Это написала я. Я их предупреждала, а они проигнорировали».

Под столом я почувствовал, как Макэвой толкнул меня ногой — знак, что, по его мнению, я перегибаю. Я продолжил.

— Помните документалку о «Челленджере»? Парня, который передал документы в «Нью-Йорк Таймс»? — спросил я. — Ему сказали, что без его имени эти материалы нельзя использовать. Он должен был подтвердить документы. Вот и всё. Нам нужно, чтобы вы сделали то же. Иначе судья может не принять эту информацию в качестве улики.

За столом повисла тишина. Я наблюдал, как Наоми молча переваривает мои слова. Она медленно покачала головой. Прежде чем она успела ответить, вмешался Макэвой.

— Слушайте, Наоми, я понимаю, чего вы боитесь, — сказал он. — Но свидетельские показания — это защита. Вспомните, что сделали документы по «Челленджеру», как только попали в газету. Как только правда станет публичной, им придётся что-то делать. И если вы придете в суд, всё изменится. Любая атака на вас ударит по ним. Они достаточно умны, чтобы это понимать.

— Вы наивны, — сказала она. — Они могут действовать тихо. Как насчёт того программиста, который покончил с собой? Они могут занести меня в чёрный список. Могут ударить по моей дочери.

— Я понимаю вашу тревогу, — сказал я. — Но, если вы им ответите, Наоми, вы станете героем. Они могут пытаться вас закрыть, но не думаете ли вы, что другие компании захотят видеть вас у себя? Захотят специалиста по этике, который не побоялся выступить? И я помогу. Я «Адвокат на Линкольне». У меня есть связи.

На этом я остановился. Понял, что выложил все карты, и не хотел, чтобы возможное её сожаление ударило по мне. У меня было множество причин, для чувства вины, преследующих меня по жизни, как связка чёрных воздушных шаров над головой.

— Просто подумайте, — сказал я. — Окончательный список свидетелей мы подаём в среду утром.

— Я подумаю, — сказала Китченс. — Обещаю.

— И ещё раз спасибо, за то, что вы уже сделали, — сказал я. — Это потребовало большого мужества. Я лишь считаю, что в дальнейшем его потребуется ещё больше.

— Не знаю... но спасибо, — сказала она.

Весь разговор произошёл ещё до того, как к столику подошла официантка. Мы с Макэвоем встали. Я достал двадцатку и положил на стол — заплатить за занятое место. Китченс осталась. Наверное, собиралась пообедать, если у неё сохранился аппетит.

Мы с Джеком молча дошли до машины. Только сев, я спросил:

— Как думаешь, она придет в суд?

— Думаю, да, — сказал он. — Похоже, она кипит от того, что её и её предупреждения вычеркнули из проекта. Я забыл сказать ей о новом иске во Флориде. Мог бы вернуться и рассказать. Это бы её добило. Те юристы тоже выйдут на неё.

«Тайдалвейв» разбирался с иском во Флориде, который подали родители мальчика, покончившего с собой после того, как его чат-бот «Клэр» сказал, что всё в порядке и они будут вместе вечно, если он умрёт.

— Не возвращайся, — сказал я. — Это уже будет перебор. Когда вернёмся в Лос-Анджелес, просто вышли ей ссылку на статью. Она должна знать.

— Сделаю, — сказал Макэвой. — Как думаешь, она даст показания?

— Я смотрел ей в глаза под конец, — сказал я. — Когда я упомянул советы директоров, я увидел, как это зацепило.

— Я тоже, — сказал Джек.

— Надеюсь, это заставит её задуматься о том, чтобы стать героем. А ещё — сделать себя привлекательным кандидатом для компаний, которые ищут таких людей в советы директоров. Моя жена знает корпоративного рекрутёра, который может помочь. Я мог бы поговорить с ней и свести их.

— Это может стать решающим, — сказал Джек. — Твоя жена?

— Извини, бывшая, — сказал я.

Я завёл машину.

— Если до понедельника она не ответит, есть другие способы выйти на неё, — сказал я.

— Какие? — спросил Макэвой.

— Это уже не твоя забота, — сказал я. — А сейчас подключи флешку. Посмотрим, что у нас.

Пока я выруливал на дорогу к мосту, Джек достал рюкзак, вытащил ноутбук и подключил флешку. Я молчал.

Тишина продлилась ровно настолько, сколько нам понадобилось, чтобы пересечь Дамбартон.

— Кто бы мог подумать, — сказал Джек. — Мы стучимся в её дверь с января. С того дня, как начались пожары в Лос-Анджелесе. И что её, в итоге, добило? Взрыв шаттла почти сорок лет назад.

Он сказал это ровным голосом, не отрывая глаз от экрана.

— Похоже, ты никогда не знаешь, что заставит свидетеля перейти на твою сторону, — сказал я. — Нужно просто продолжать стучать.

Джек насвистывал знакомый рифф из «Ты Никогда Не Можешь Сказать Наверняка», глядя в экран.

— Чак Берри, да? — спросил я.

— Ага, — сказал он. — Не в твоём стиле?

— Я больше по Карлосу Сантане, — сказал я.

— Понял, — ответил он.

— Ты уже нашёл там что-нибудь, что можно использовать в суде, или мы просто убиваем время? — спросил я.

— Нет, ты был прав, — сказал Джек. — Это действительно золотая жила. Слушай. Вот её письмо Джерри Мэтьюсу.

— Напомни, кто это? — спросил я.

— Главный руководитель проекта «Клэр», — ответил он.

— Ладно. Читай — сказал я.

— Это её последнее письмо компании. Дата — день её увольнения. Она пишет: «Джерри, в последний раз. Компания понесет колоссальную ответственность, если «Клэр» допустит ошибку в общении с детьми, поддержит нежелательное поведение или выскажет что-то неуместное. Я рада, что меня не будет рядом, когда это случится».

Я присвистнул.

— Неплохо, — сказал я.

— Это же почти признание, — сказал Джек.

— Теперь нам нужно решить, как донести это до присяжных, — сказал я.

— Ты придумаешь, Мик, — сказал он.

Я ценил его уверенность, но внутри всё равно тревожился. Пока я вёл машину, я продумывал альтернативные пути вовлечь Наоми в процесс как свидетеля.

 

Отправить