74

Спать улеглись пораньше. Мо устроил Чжана в чулане, а Петрову – в кладовой. Плуту не нужно было спать, поэтому он вызвался на всякий случай дежурить. Паркер переговорил с роботом, а затем постучал в дверь кладовой. Петрова пригласила его войти, и он осторожно приоткрыл дверь, вошел и закрыл ее за собой.

– Я не был до конца уверен, что сработает, – сказал он.

Она сидела на скатанном в рулон матрасе и пила воду.

Целый час она плескалась в горячей ванне и теперь выглядела почти отдохнувшей. Она сняла грязный комбинезон и осталась в нижнем белье, но рядом с Паркером не чувствовала неловкости.

– Что случилось? – спросила она с улыбкой. – Ты что-то задумал?

Паркер держал в руке небольшое зеленое пластиковое устройство. Оно было немного похоже на фонарик, но передняя панель представляла собой сложную конструкцию из десятка маленьких линз и дисков. Некоторые из них были стеклянными.

– Плут сегодня напечатал. Это портативный проектор жесткого света. Заряд держит не так долго, как я надеялся, но дает пару часов свободы. Я могу пойти с ним куда угодно – раньше приходилось торчать рядом с роботом, но теперь я могу побыть с тобой наедине. Я загрузил себя в эту штуку, так что я больше не в процессорных ядрах Плута. Мы с ним снова официально отдельные существа.

Петрова улыбнулась:

– Звучит неплохо. Но что это значит?

– Это значит, что мы можем уединиться.

– Уединение! – рассмеялась она. – Ого! То есть ты все-таки что-то спланировал.

– Просто подумал, что нам не помешает побыть только вдвоем. Ну, знаешь, сидеть всю ночь, рассказывать истории о привидениях и расчесывать друг другу волосы.

На ее лице отразилось сомнение, но она не стала отшивать его сразу.

– Садись, – сказала она. – Удивительно, что ты хочешь быть со мной. – Она подняла загипсованную руку и потрогала синяк на лбу. – Я развалина.

– Конечно, но впервые за несколько недель ты смогла принять душ. Я решил не упускать редкую возможность.

Она распахнула глаза и ударила его в грудь здоровой рукой.

– Ты так разговариваешь со всеми своими девушками? – Она покачала головой. – Просто посиди со мной немного. Хорошо? Мне сейчас не помешает с кем-нибудь поговорить.

Он поставил проектор на полку и сел позади нее, так, что она оказалась между его коленями.

– Тебя что-то беспокоит?

– Завтрашний день. – Петрова посмотрела на стену, и он понял, что она думает о шахте и о том, что они могут там найти. – Я понятия не имею, во что мы лезем. Знаю только, что ни во что хорошее.

– Ты справишься, как всегда. – Он положил руки ей на плечи и, когда она кивнула в знак согласия, начал разминать мышцы. Покачиваясь взад-вперед, она постанывала от удовольствия.

– Не помню, когда в последний раз кто-то так делал. Боже, как приятно. Паркер, я рада, что ты здесь. Я рада, что ты у меня есть.

– У каждого должен быть дружелюбный призрак, который погладит по спинке. ОСЗ должны объявить это неотъемлемым правом человека, как право на воду или кислород.

Она фыркнула.

– Это, конечно, помогает взглянуть на вещи в перспективе. Паркер. Я хочу узнать твое мнение кое о чем.

– Валяй.

– Что ты думаешь о хозяине дома?

– Мо? – Паркеру не хотелось говорить об этом человеке, но он все же задумался. – Он кажется довольно крепким. Если продержался так долго.

– У меня такое чувство, что он хранит какой-то секрет. Что-то, о чем не хочет нам рассказывать.

Паркер кивнул:

– Конечно. У всех есть секреты. Он провел здесь больше года, борясь за жизнь. Уверен, он делал вещи, которыми не гордится. Но взгляни на это с его точки зрения. Если бы я оказался на его месте, без всякой надежды, уверенный, что умру в одиночестве, – когда появились бы люди и предложили мне улететь с планеты… Ну, я бы тоже поостерегся рассказывать им все.

– Справедливо.

Он пожал плечами.

– Я буду смотреть в оба. Если что-нибудь замечу…

– Спасибо.

Он потянулся и запустил пальцы в волосы на ее затылке. Ей нравилось, когда он так делал. Он почувствовал, как она напряглась и вытянула ноги – совсем как раньше, – и улыбнулся.

Она слегка повернулась, чтобы заглянуть ему в лицо. Ее губы были сжаты в ровную линию, но глаза будто что-то искали.

– Это довольно странно, – произнесла она.

– Вот черт. – Он попытался отстраниться, но она схватила его руку. По крайней мере – изображение его руки, и твердый свет оттолкнулся от ее ладони.

– Я знаю, ты думаешь, что ты Сэм Паркер. Прости. Мне… Прости. Я должна это сказать, должна быть честной.

– Я понимаю. Все в порядке.

– Ты не Сэм. – Она посмотрела ему в глаза. Они никогда раньше это не обсуждали. Может, пришло время. – Сэм Паркер умер. У тебя могут быть его воспоминания и эмоции. Ты помнишь, что мы были любовниками, и поэтому у тебя сохранились ко мне чувства. Я… помню, как произносила надгробную речь на твоих похоронах. Мои чувства к тебе, к этой версии тебя, запутанны, и я боюсь, что совершу ошибку. Дам ложную надежду или что-то в этом роде.

Он кивнул и изобразил долгий, медленный вдох.

– Я знаю, что у нас не так много времени вместе. Когда ты вернешься на Землю – кто знает, что будет со мной? Но сейчас я здесь. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, Петрова.

– Господи, – сказала она. – Зови меня Сашей. Особенно если собираешься меня поцеловать.

– Саша, – прошептал он, словно пробуя это имя на вкус. Смакуя.

Он улыбнулся. Затем наклонился и коснулся ее губ своими. Она схватила его и притянула к себе, углубляя поцелуй. Ее руки обхватили его шею, и они вместе рухнули боком на постельное белье. Внезапно ее губы оказались на его шее, его груди. Он отредактировал изображение так, что его одежда исчезла, и она на секунду отпрянула, удивленная, а потом рассмеялась и уткнулась лицом в его грудь, трогая его плечо, руку, ладонь. Ее гипс прижался к его спине, притягивая Паркера ближе. Пластик вонзился в изгиб его позвоночника.

– Ничего? – спросила она. – Тебе не больно?

– Нет, – ответил он и осторожно потянул ее майку вверх, с живота, над изгибом груди, и она подняла руки, чтобы он мог снять ее. Она стащила с себя шорты, одновременно целуя его, целуя каждую его частичку.

– Что мы можем сделать? – спросила она и посмотрела на него. Ее дыхание участилось. – Что мы реально можем сделать?

– Не понял.

– У меня только одна здоровая рука, – сказала она, демонстрируя руку. Ее улыбка была голодной. Дикой. – Что мы можем сделать? Что у тебя есть?

Он осторожно поднял ее с подстилки. С помощью жесткого света создал матрас, покрытый шелковыми простынями и мягкими подушками. Она вытянула ноги, провела пальцами по шелку. Потом обхватила его за шею и притянула к себе.

– У меня есть все, что ты только можешь себе представить, – отозвался он.

А потом он создал для нее гамак, который идеально поддерживал ее травмированную руку. Паркер наблюдал, как она засыпает, как закрываются ее веки. Прислушивался к тому, как меняется ее дыхание.

Он думал о том, что ей это было необходимо. Ему хотелось верить, что это немного расслабит ее, поможет вспомнить, что жизнь состоит не только из страданий и ужасов.

Он откинулся на спинку стула, одной рукой перебирая ее волосы, чтобы не лезли в глаза. Он мог регулировать силу своего прикосновения, делая его нежным, как ласкающий весенний ветерок, чтобы не разбудить ее.

Позади него сел Другой и задал вопрос, который Паркер не хотел слышать.

– Заткнись, – велел он. Его голос был таким тихим, что Петрова не услышала бы, даже если бы не спала. – Заткнись. Это неважно.

Но Другой не заткнулся. В конце концов, это было проявлением его чувств по отношению к своему телу. Или его отсутствию.

Паркер отдернул руку. Уставился на Петрову в почти идеальной темноте кладовой.

С помощью жесткого света он поднял пластиковый пакет с сушеной фасолью.

Подбросил его на ладони. Почувствовал его вес. Сомкнул вокруг него пальцы, слегка сжал. И ничего не почувствовал. Сжал сильнее. По-прежнему ничего. Сжал достаточно сильно, чтобы пакет лопнул и содержимое разлетелось во все стороны.

Паркер успел подхватить каждую фасолину щупальцами жесткого света, прежде чем они упали на пол и разбудили Петрову. Он нашел пустую банку и переложил фасоль в нее, чтобы не создавать беспорядка.

– Я знаю, – сказал он Другому. Тот коснулся его плеча. Просто чтобы привлечь внимание? Или чтобы выразить сочувствие?

Паркер ничего не почувствовал.

Он вообще ничего не чувствовал.