32

Чжан не помнил, как открыл глаза, но он точно был в сознании. Он лежал на спине, но не помнил, что вообще ложился.

– Что… – произнес он, когда почувствовал, что в состоянии выдавить из себя хотя бы слово. Голова гудела, глаза закрывались, но он силился сесть и понять, где находится.

– Чш-ш. – Рядом с ним на корточки опустился Плут и протянул бутылку с водой. – Все в порядке.

Чжан отпил воды, а затем медленно, внимательно огляделся, пытаясь оценить обстановку. Вокруг царила почти полная темнота – лишь откуда-то лился странный свет: над ним нависло нечто похожее на неподвижное сияющее облачко.

Он попробовал подняться.

– Стой, стой, – предостерег его Плут.

Чжан не послушался. Потребовалось немало усилий, чтобы встать. И он тут же чуть не ударился головой о потолок, но вовремя пригнулся. Это усугубило боль в мышцах.

Облако висело над ним, почти касаясь его запрокинутого лица. Биолюминесцентный организм, сродни грибам. Райская версия автотрофного организма, нефотосинтезирующий эукариот.

Это было прекрасно. Автотрофы образовывали на потолке бесконечные узоры, немного похожие на цветы, но по большей части замысловатые и не поддающиеся логике. Они светились мягким голубым светом, таким насыщенным, глубоким, темным и вибрирующим, что казалось, будто облако вот-вот зажужжит. Но, разумеется, оно было совершенно и навечно безмолвно.

– Мы в лавовой трубке, – определил Чжан. – Как далеко от входа?

– Примерно в трехстах метрах, – откликнулся Плут. – Петрова хотела спрятаться. Трубка довольно длинная. Я исследовал ее и не дошел до конца.

– Это ты меня сюда принес?

– Нет. Ты все время шел сам. Пока Петрова лично не сказала тебе, что можно остановиться.

Чжан потер лицо руками.

– Петрова…

– Я здесь.

– Паркер?

Голограмма вспыхнула, на секунду ослепив его. Призрак был не настолько ярким, чтобы осветить весь туннель, но Чжан смог увидеть, что Петрова сидит совсем рядом. Она улыбнулась ему.

– Я… Я не мог… – Чжан с трудом выталкивал из себя слова. Они были горькими на вкус. – Я недостаточно вынослив. Мне так жаль. Из-за меня пришлось остановиться, из-за меня все рискуют.

Ее улыбка стала еще шире. Казалось, она вот-вот засмеется.

– Чжан, – произнесла она. – Заткнитесь. Поберегите силы. И, ради бога, сядьте.

Он опустился на пол. Петрова протянула ему что-то вроде прессованных овсяных хлебцев, липких и сладких, и он с жадностью съел их, едва ли не с урчанием. Плут снова протянул ему бутылку, и он отхлебнул воды, чувствуя себя глупо – ребенком, который устал на игровой площадке и которого нужно нести домой на ручках.

Плут утверждал, что он продолжал идти, пока ему не велели остановиться. Может, он не совсем опозорился.

– Это я решила разбить лагерь на ночь, – сказала Петрова. – Это мой приказ. Я недостаточно вынослива, как и вы. – Почти наверняка она соврала – ложь в утешение. – До вышки оставалось часа три, солнце уже садилось. Я не хотела идти три часа в темноте. Вы пытались убедить меня, что все будет хорошо.

– Серьезно?

Она кивнула:

– Вы сказали, что не остановитесь, пока я не прикажу. Знаете что, Чжан? Вы крутой сукин сын. Вот.

Она протянула ему еще один хлебец, и он запихнул его себе в рот целиком.