Глава 12
Граммофон
Лавочник Порфирьев дожидался нас на крыльце. Рядом с ним стоял зевающий полицейский.
— Три граммофона, — перечислял Порфирьев, — три волшебных фонаря заграничных, три портсигара русских, тулуп на овчине… три. Вот, у меня тут всё записано, будьте любезны приобщить к делу… О, Государева Коллегия! — обрадовался он, увидев нас. — Наконец-то прибыли! Изволите ли видеть — всё, что нажито непосильным трудом, всё погибло!
Порфирьев показал пальцем на выбитое окно.
Цаплин, пребывающий всё в той же меланхолической задумчивости, кивнул. Подошёл к окну и осмотрел раму с зазубринами стёкол по краям. После чего, не дожидаясь приглашения, направился в дом. Порфирьев бросился за ним.
— Там уж полиция всё осмотрела, ваше благородие! Если вам чего-то знать нужно, так вы спросите, я расскажу! Вообразите только — три граммофона…
Цаплин Порфирьева не слушал. Войдя в дом, он сразу безошибочно направился в сторону гостиной — комнаты, где было выбито окно. Я шёл за ним.
Гостиная Порфирьева была обставлена в соответствии с представлениями мещанина о роскоши. Комод сплошь уставлен фарфоровыми безделушками, стол покрыт скатертью с бахромой до пола, на стенах развешаны ковры, в люстре позвякивают от сквозняка хрустальные подвески.
В углу лежала труба от граммофона, а рядом с ней куча обломков. Это, видимо, был сам граммофон. Точнее, то, что от него осталось.
— Что скажете, Миша? — задал мне Цаплин неожиданный вопрос.
— Ну… Юшкой пахнет, — принялся перечислять я. — Значит, магия действительно использовалась, то есть, по крайней мере, вызов не ложный. Стекло действительно выбито. И граммофон разбит. Относительно прочих пропавших вещей я бы…
— Обождите, Миша. — Цаплин кивнул на окно. — Посмотрите внимательнее. Ничего не настораживает?
Я подошёл к окну.
— Осколки…
— Так-так? — подбодрил Цаплин.
— Они снаружи, а не на полу! То есть стекло выбили с этой стороны? Изнутри?
— Совершенно верно, Миша.
— Ох, боже мой! — всплеснул руками стоящий в дверях Порфирьев. — Какие там ещё осколки, я вас умоляю! Какая разница, где они лежат? Эти подлые люди использовали какую-то очень хитрую магию, потому так и получилось, что осколки упали за окно. При чём тут вообще, куда они упали? Вы только взгляните, сколько всего пропало! — Он снова принялся совать Цаплину в руки список.
Цаплин на Порфирьева по-прежнему не обращал внимания. Он подошёл к лежащему в углу граммофону.
— А об этом что скажете, Миша?
Я присел на корточки рядом с граммофоном.
В том месте, где латунная труба крепилась к проигрывателю, она была как будто вывернута наизнанку. А мелкие обломки проигрывателя сметены в кучу.
— Расколотили, проклятые! — снова влез Порфирьев. — Вдребезги разнесли, взгляните только! По всей гостиной собирал. Хорошо, что я дома был, а то бы вовсе ничего из имущества не осталось! Всё, что нажито непосильным трудом…
Цаплин махнул на Порфирьева рукой, будто отгоняя муху. Слова лавочника ему были не интересны. Цаплин выжидающе смотрел на меня и ждал, что скажу я.
Я достал измеритель магии, нажал на кнопку. Стрелка дрогнула.
— Магический фон есть, — доложил я Цаплину.
Тот кивнул, явно ожидая от меня ещё каких-то действий.
Я подошёл к окну. Снова нажал кнопку, но в этот раз ничего не произошло. Стрелка стояла на месте.
— А тут магического фона не осталось, — недоуменно проговорил я.
— Совершенно верно, — кивнул Цаплин. — И какой же из этого следует вывод? Думайте, Миша, думайте! Вы на верном пути.
— Стекло выбили изнутри, — пробормотал я. — И граммофон выглядит так, как будто его не разбили, а взорвали… И магия фонит! Сильнее всего — возле граммофона.
— Ну же? — Цаплин посмотрел на меня.
— Магией били по граммофону, а не по стеклу, — уверенно сказал я. — И сделали это здесь, внутри. Снаружи в дом никто не забирался.
— Да как же не забирался? — пробормотал Порфирьев. — Господа хорошие! Я вас умоляю! Как же тогда от граммофона одни обломки остались, ежели никто не забирался?
Цаплин, снова будто его не слыша, удовлетворенно кивнул мне.
— Верно, Миша, верно. Соображаете хорошо, будет из вас толк. Одной крошечной детали не хватает, но это уж с опытом придёт.
Цаплин вдруг резко повернулся к Порфирьеву.
— Малахириум сам отдашь?
— К-какой малахириум? — заикнулся Порфирьев.
— Тот, что ты, скудоумное создание, в граммофон засунул!
— Я… Н-не… Я пострадал! — взвизгнул Порфирьев. — Меня ограбили!
Цаплин вздохнул.
— Стало быть, сам отдавать не хочешь. Так и запишем. Прибавляй себе срок, прибавляй…
— Какой такой срок⁈ — снова взвизгнул Порфирьев.
Но Цаплин уже перестал его слушать. Он медленно, с ног до головы, оглядел Порфирьева. Потом всю гостиную по периметру. Потом уверенно вышел из комнаты.
Я пошёл за ним. Следом бросился Порфирьев.
— Ваше благородие, куда же вы? Туда нельзя, там у меня супруга в постели лежит не одетая!
Но Цаплин продолжал делать вид, что воплей не слышит. Он подошёл к двери, ведущей, видимо, в спальню, и открыл дверь.
На большой кровати под балдахином, утопая в перинах и подушках, лежала грузная дама с волосами, накрученными на бумажные папильотки. Дама была накрыта до подбородка одеялом. При появлении Цаплина она взвизгнула и натянула одеяло выше, на лицо.
— Не беспокойтесь, мадам, мы буквально на минутку, — тем же пристальным взглядом осмотрев её и кровать, скучным голосом сказал Цаплин. Выглянул в коридор. — Кто тут из сыскного? Подойдите.
— Я, ваше благородие! — подскочил полицейский, встречавший нас на крыльце.
— Под подушками, на которых лежит эта дама, спрятан малахириум, — сказал Цаплин. — Приказываю изъять.
— Слушаюсь, ваше благородие!
Полицейский решительно направился к кровати.
— Не смейте! — завопила дама. — Я не одета! Я буду жаловаться!
Полицейский попытался отобрать у неё подушку. Дама вцепилась и не отдавала. Цаплин вздохнул, шагнул ближе к кровати и вытянул руку вперёд. Из-под подушек вылетело нечто и ткнулось ему в ладонь.
— Изъято, — всё тем же скучным, обыденным голосом объявил Цаплин. — Оформляйте.
Он разжал кулак. На ладони лежал кубик малахириума.
* * *
— Вот так эти скорбные умишком люди обычно и действуют, Миша, — рассказывал мне Цаплин, пока полицейский паковал Порфирьева в наручники, а его пышная супруга (оказавшаяся, к слову, вполне одетой) рыдала и заламывала руки. — Натворят чёрт-те чего, а потом начинают думать, как бы так вывернуться, чтобы в убытке не остаться. Не первый это случай и, уж поверьте, не последний. Малахириум для чего тебе нужен был? — спросил он у Порфирьева.
— Маслобойня у меня, — всхлипнул тот. — Оформлен камушек чин по чину, всё как полагается! Все бумажки есть. Смилуйтесь, ваше благородие!
— Ну вот, стало быть, — кивнул Цаплин. — У него, значит, маслобойня, или швейная мастерская, или ещё какая ерунда. И работает это всё на малахириуме прекрасно до тех пор, пока время не придёт нести кубик в Коллегию, чтобы обменять на новый. А заряд-то ещё остался! Масло уж не сбивает, но признаки жизни подаёт. И хоть ему сотню раз было сказано, что применять малахириум следует строго по назначению, жадность человеческая сильнее. Этим ненасытным всю магию надо высосать, до последней капли! Вот и суют кубики куда попало. Этот вот додумался к граммофону приладить, чтобы ручку самому не крутить. А то, что на этакую мощь, пусть даже почти исчерпанную, ни один граммофон не рассчитан, в скудоумную голову не пришло. Ну, граммофон, ясное дело, разнесло в щепки. Тут бы ему успокоиться, сказать себе, что сам дурак, и больше туда, в чём ни крохи соображения не имеет, не соваться. Так ведь нет! Надо было придумать байку про то, как его ограбили, малахириум под перину спрятать и Государеву Коллегию вызвать.
— Пощадите, ваше благородие! — взмолился Порфирьев. — Христом-богом…
— Я тебе предлагал сдать малахириум добровольно и во всём признаться, — отрезал Цаплин. — Тогда бы ещё можно было штрафом за ложный вызов и запретом на использование магии отделаться. А ты решил, что умнее всех и Коллегию одурачить можешь. Как посмел⁈ — рявкнул вдруг он.
— Пощадите! — Порфирьев повалился на колени.
Цаплин брезгливо поморщился.
— Идёмте, Миша. Тут нам больше нечего делать.
Мы вышли из дома. Столпившиеся у крыльца зеваки благоговейно следили за тем, как Цаплин, с помощью кучера и меня, усаживает своё грузное тело в дрожки.
— В управление? — спросил кучер.
Цаплин покачал головой.
— Обедать вези. На меня эти лавочники дурно влияют, на нервной почве аппетит разыгрывается.
— А как вы узнали, где Порфирьев спрятал малахириум? — спросил я. — Вы ведь даже «регента» не надевали! А в ладонь к вам кубик прыгнул? Будто живой…
Цаплин улыбнулся.
— Я, Миша, на этой службе третий десяток лет разменял. Фокусы показывать всякие умею. А вас хочу похвалить, соображаете хорошо. Уверен, что если ещё раз произойдёт нечто подобное, мои подсказки вам уже не понадобятся, сами прекрасно во всём разберётесь.
Куда везти Цаплина обедать, кучер не спрашивал — видимо, о предпочтениях знал. Из Зарядья мы выбрались переулками, пересекли бульвар и выехали на широкую улицу. Прежде мне здесь бывать не доводилось.
— Это улица Тверская, — сказал Цаплин. — Если подальше проехать да налево повернуть, в Малый Гнездиковский переулок, там будет сыскное отделение полиции. Наши, так сказать, коллеги. Но мы так далеко не поедем, мы вон там остановимся. Видите ресторанчик?
— Да-да, — кивнул я. Меня вдруг осенило. — Игорь Владимирович! А я ведь в сыскном ещё не был.
— Ну и слава тебе господи, — удивился Цаплин. — Что вы там забыли? Такой же сумасшедший дом, как у нас, только хуже.
— Почему хуже?
— Потому что соседи по палате незнакомые.
— Так, быть может, мне сходить познакомиться? Коль уж мы тут рядом. В следующий раз, если вдруг что, хоть буду знать куда идти.
Цаплин пожал плечами.
— Ну, сходите, коли охота есть. Отделом по борьбе с магическими преступлениями руководит Глеб Егорович Щеглов. Передайте ему от меня привет. Только постарайтесь не задерживаться, работы у нас с вами ещё немало.
Я пообещал, что задерживаться не буду.
Возле ресторана Цаплин из дрожек вылез и отправился обедать, а меня кучер повёз в Малый Гнездиковский переулок. Сыскное управление занимало солидный трёхэтажный особняк жёлтого цвета.
На проходной у меня проверили удостоверение и сообщили, что Глеба Егоровича Щеглова нет, отбыл по делам. Этому обстоятельству я обрадовался, поскольку понятия не имел, о чём мне говорить с Глебом Егоровичем, однако придал лицу расстроенное выражение и попросил пропустить меня хотя бы в архив. Эта просьба возражений не вызвала.
Архив в полицейском управлении находился там же, где у нас, — в подвале. Знакомый звук, похожий на тиканье, я услышал издали. В дверь постучал специально громко.
— Заходите, открыто! — ответил приятный женский голос.
Я вошёл. Из-за огромной счётной машины высунулась по плечи чрезвычайно милая барышня, белокожая и темноволосая. Она, как и Привалов, была одета в белый халат, только гораздо более опрятный. Увидев мой мундир, барышня удивленно приподняла брови.
— Государева Коллегия?
— Она самая. — Я поклонился и представился. — Ада Георгиевна Приозерская, верно?
— Да, это я. — Барышня вышла из-за машины и подала мне руку. — Рада познакомиться.
— Да. Я тоже очень рад…
Заглядевшись на Аду, я забыл, зачем пришёл.
— И чем же я могу вам помочь? — поторопила она.
«Воевода Тетерин, — прошипел Захребетник. — Отомри уже!»
«Да помню, отстань!»
— Привет вам, Ада Георгиевна, от Александра Ивановича Привалова.
— Спасибо! — обрадовалась Ада. — Ему тоже большой привет. Как продвигается его последняя разработка?
— Честно говоря, не знаю. Но выглядит Александр Иванович довольным, так что, наверное, хорошо. Он просил вас по старой дружбе оказать мне содействие. Мне нужно узнать адрес одного человека.
— Попробуем. Если этот человек проживает в Москве, адрес мы найдём. — Ада взяла из стопки на столе перфокарту, подошла к уже знакомому мне аппарату, помеси пишущей машинки с ткацким станком, и заправила карту за валик. — Фамилия, имя, отчество?
— Тетерин Иван Митрофанович.
Когда я назвал имя предателя, голос у меня не дрогнул и зубами я не скрежетал. Но всё же что-то в моём лице, должно быть, изменилось. Ада взглянула на меня удивленно.
— Что с вами, Михаил Дмитриевич?
— Всё в порядке. Жарковато тут у вас. — Я постарался улыбнуться, тоже взял из стопки перфокарту и принялся обмахиваться.
— Увы, — вздохнула Ада. — Эта машина — первая экспериментальная модель. При создании следующей мы учтём все нюансы и озаботимся надлежащим охлаждением узлов. — Сколько лет господину, которого вы ищете? Вам известен род его занятий?
— В дни, когда я его знал, этот человек служил воеводой… одного боярского рода. А сколько ему лет, в точности сказать не могу. Думаю, что около сорока.
— Хорошо. Надеюсь, этой информации будет достаточно.
Ада принялась вбивать данные. Вынув подготовленную таким образом, испещрённую мелкими дырочками перфокарту, она скормила её Машине различий.
Та плотоядно загудела. По моей спине знакомо побежали мурашки.
— Придётся немного подождать, — сказала Ада. — Машина, к сожалению, пока не так быстродейственна, как нам хотелось бы.
«Да вам любого быстродействия мало будет, — проворчал Захребетник. — Как ни ускоряйся, всё мало. А потом — ой! А чего это машины мир захватили? Мы ж вроде ничего такого не делали… Миша. Ну вот что ты стоишь, как пень? Рядом с тобой такая барышня скучает».
«Да отстань ты уже! — огрызнулся я. — Без тебя разберусь».
— Ничего страшного, Ада Георгиевна. Чем дольше машина будет работать, тем больше времени я проведу рядом с вами.
