Глава 42
Удивительный мистер Йикинстил

Пока Гурни ехал от прокурора в Нью-Йорк, погода была прекрасной. Прозрачный воздух и чистое небо придавали бодрости духу и оптимизма размышлениям о последствиях разговора. Оптимизм, правда, касался в основном Клайна, а не Родригеса.

Нужно было оставаться на связи, чтобы его держали в курсе дела. Еще нужно было позвонить Вэл, рассказать ей новости. Однако самым важным было хоть как-то сосредоточиться на предстоящей встрече с коллекционером. Что он знал о нем? Не больше, чем про других из «мира искусства». Только что он был готов заплатить сто тысяч долларов за обработанный портрет психа. Что, в общем-то, наводило на мысль, что он и сам может оказаться психом.

По адресу, который ему выдала Соня, обнаружился типичный манхэттенский кирпичный дом, разместившийся в тихом жилом кооперативе, окруженном тенистыми деревьями. Квартал насквозь пропах деньгами и благополучием своих жильцов, и этот запах глушил будничную суету соседних улиц.

Невзирая на знак, запрещающий парковку, Гурни оставил машину ровно напротив здания, как Соня ему велела, сказав, что Йикинстил обещал, что проблем не будет, и о машине позаботятся.

За гигантской калиткой, покрытой черной эмалью, оказался просторный вестибюль, отделанный узорной плиткой и зеркальцами, а в конце виднелась дверь. Гурни уже собирался нажать на звонок, когда ему открыла потрясающей красоты женщина. Придя в себя через мгновение, Гурни понял, что впечатление обусловлено в основном действительно удивительными глазами, которые сейчас рассматривали его с вниманием, с которым обычно разглядывают костюм на предмет лишних ниточек и пылинок или оценивают свежесть булочки в пекарне.

— Вы тот самый фотохудожник? — спросила она, и в ее интонации был какой-то легкий подтекст, который Гурни не понял.

— Я — Дэвид Гурни.

— Идемте.

Они зашли в фойе, где Гурни увидел вешалку, стойку для зонтиков, несколько закрытых дверей и широкую лестницу из красного дерева, ведущую на второй этаж. Волосы девушки лоснились тем же темным блеском, что и поручни. Она провела его к двери, за которой оказался небольшой лифт с еще одной, раздвижной дверью.

— Идемте, — повторила девушка, как-то многозначительно улыбнувшись.

Дверь за ними беззвучно закрылась, и Гурни даже не почувствовал, как лифт пришел в движение.

— Простите, а вы кто? — спросил он, нарушив странное молчание.

Она повернулась и посмотрела на него с непонятной усмешкой.

— Я его дочь, — ответила она. Лифт плавно остановился, и дверь перед ними открылась. Девушка вышла и снова сказала: — Идемте.

Они оказались в комнате, оформленной в стиле роскошного викторианского салона. По обе стороны исполинского камина стояли тропические растения с широкими листьями, и вокруг кресел тоже были расставлены цветы в горшках. За аркой виднелась классическая столовая с резной мебелью, также выполненной из красного дерева. Высокие окна в обеих помещениях были задернуты тяжелыми темно-зелеными шторами, настолько плотными, что изнутри было невозможно понять, какое время суток и даже какое время года снаружи. Здесь же царила атмосфера элегантного безвременья, в котором положено светски беседовать и потягивать коктейли.

— Добро пожаловать, господин Гурни, — произнес голос с непонятным акцентом. — Польщен, что вы приехали так скоро, невзирая на неблизкую дорогу.

Гурни повернулся на звук и увидел невзрачного человека, почти незаметного в гигантском кожаном кресле под нависающим тропическим деревом. В руке у него был небольшой бокал с бледно-зеленым напитком.

— Простите, что не могу встать и поприветствовать вас. Проблемы со спиной. Вопреки логике, она всегда болит в хорошую погоду. Загадка! Прошу, присаживайтесь, — он жестом указал на второе кресло напротив своего. Между ними лежал небольшой коврик с восточным узором. На Йикинстиле были надеты выцветшие джинсы и бордовый свитер. Его коротко стриженные, седые, редковатые волосы были аккуратно причесанными, а глаза с тяжелыми веками придавали ему усталый, сонный вид.

— Вы, конечно, хотите выпить. Девушки что-нибудь вам принесут, — произнес он, и Гурни обратил внимание, что его говор напоминает сразу несколько европейских акцентов. — Я вот совершил ошибку, выбрав абсент, — продолжил он, поднимая свой бокал и глядя на него с укором, словно на неверного друга. — Не рекомендую. С тех пор, как на него сняли запрет, он словно бы лишился души, — с этими словами он поднес бокал к губам и опустошил его примерно наполовину. — Спросите, зачем я тогда его пью? Хороший вопрос. Возможно, я просто сентиментален. О вас, кстати, такого не скажешь. Вы — хладнокровный детектив, человек ясного ума, не обремененный глупыми привязанностями. Так что абсент определенно не ваш напиток. Выберите что-нибудь другое, на ваш вкус, что угодно.

— Стакан воды.

— Воды? Обычной, ein Mineralwasser? Или газированной, l’eau gazéifiée?

— Простой, из-под крана.

— Ну конечно! — просиял коллекционер. — Я мог бы сам догадаться, — затем он слегка повысил голос, как человек, привыкший, что прислуга ждет указаний в любой момент: — Стакан холодной воды из-под крана нашему дорогому гостю.

Девушка со странной улыбкой, представившаяся его дочерью, тут же поспешила выполнять просьбу.

Гурни спокойно сел в кресло напротив субтильного хозяина.

— Как вы могли догадаться, что я предпочту воду из-под крана?

— Мисс Рейнольдс мне много о вас рассказывала, — ответил он. — Ах, вас это смущает, судя по вашему лицу? Тоже предсказуемо. Вот вы смотрите на меня сейчас взглядом опытного следователя и гадаете: что она успела ему рассказать? Что еще он знает про мой характер? Верно?

— Не поспеваю за вашей мыслью. Честно говоря, я всего лишь задумался о связи между водой из-под крана и моим характером.

— Соня сказала, что вы настолько сложно устроены внутри, что компенсируете это внешней простотой. Хотите с этим поспорить?

— Нет, зачем же.

— Вот и хорошо, — произнес Йикинстил с видом знатока, дегустирующего редкое вино. — Она также предупредила меня, что вы постоянно анализируете собеседника и всегда знаете больше, чем говорите вслух.

Гурни пожал плечами.

— Вас это беспокоит?

Где-то на фоне негромко заиграла музыка — какая-то медленная, печальная мелодия на виолончели.

Низкие ноты были едва различимы. Это вдохнуло в комнату особенный настрой, напомнивший Гурни запахи в саду Эштона, которые просачивались снаружи в его дом.

Седой коллекционер улыбнулся и сделал еще один глоток абсента. Из-за арки в комнату вплыла роскошных форм девица в джинсах с низкой талией и футболке с огромным вырезом. Она преподнесла Гурни хрустальный бокал на серебряном подносе. Ее взгляд и улыбка казались вдвое старше ее тела. Гурни взял бокал, а Йикинстил тем временем ответил:

— Меня ничто не беспокоит. Я люблю сложных людей, чей ум затейливее, чем их слова. Вы именно такой человек, правда? — Гурни не ответил, и Йикинстил почему-то рассмеялся. Смех у него оказался сухим и напрочь лишенным жизнерадостности. — Правда также в том, что вы не любите пустой болтовни. Вы жаждете узнать, зачем я вас пригласил. Что ж, Дэвид Гурни, вот зачем вы здесь. Я ваш величайший поклонник. Спросите почему? Есть две причины. Во-первых, я считаю, что вы гениальный портретист. А во-вторых, я полагаю, что могу отлично заработать на ваших творениях. Прошу заметить, именно в таком порядке. По вашим предыдущим фотографиям я понял, что у вас редкий дар выманивать из немого лица истинную сущность его владельца. Глаза ваших преступников — настоящее зеркало их души. Такой талант зиждется на подлинной бесстрастности. На вашем месте не оказался бы человек словоохотливый, который хочет денег или славы и стремится всем понравиться. Этим даром наделяют людей, которые выше всего ставят правду. И в работе, и в творчестве. Я и так знаю, что вы такой человек, но хотел убедиться воочию. — Йикинстил посмотрел на него долгим взглядом, а затем внезапно сменил тему. — Что предпочтете на обед? Есть холодный сибас в пикантном соусе, севиче из морских гадов в соке лайма, кнель из телятины, тартар из мраморной говядины. Можно что-нибудь одно, а можно всего понемногу.

По мере перечисления Йикинстил принялся медленно подниматься из кресла. Он застыл и оглянулся в поисках места, куда бы опустить бокал, и в результате аккуратно поставил его в горшок с тропическим гигантом. Затем, взявшись за ручки кресла, он с заметным усилием вытолкнул себя наружу и, встав на ноги, жестом пригласил Гурни последовать за ним в столовую.

Главный акцент здесь приходился на ростовой портрет в резной раме по центру комнаты, смотрящий по ту сторону арки. Ограниченных познаний Гурни в искусствоведении хватило, чтобы отнести картину к голландскому Ренессансу.

— Потрясающе, да? — произнес Йикинстил.

Гурни кивнул.

— Рад, что вы оценили. Я вам расскажу про эту работу за обедом.

Стол был сервирован на две персоны, напротив друг друга. Между ними на фарфоровых тарелках были разложены упомянутые закуски, а также стояли бутылки Пюлиньи Монраше и Шато Латур, по которым даже не разбирающемуся в напитках Гурни было очевидно, что это немыслимо дорогое вино.

Он выбрал Монраше и сибаса, а Йикинстил — Латур и тартар.

— Обе девушки ваши дочери? — спросил Гурни.

— Да.

— Вы живете здесь вместе?

— Время от времени. Мы не из тех семей, что привязаны к одному дому. Я то уезжаю, то приезжаю, мою жизнь нельзя назвать оседлой. Дочери живут здесь, когда не живут с каким-нибудь бойфрендом, — продолжил он, а Гурни подумал, что непринужденность тона, с которым он это произносил, была столь же обманчива, как и сонливость его взгляда.

— Где же вы проводите больше всего времени?

Йикинстил положил вилку на краешек тарелки, словно она мешала ему сосредоточиться на ответе.

— Я мыслю другими категориями. Я не «пребываю» где-либо долго или недолго. Я всегда в пути. Понимаете?

— Это избыточно философский ответ на совершенно простой вопрос. Давайте я его переформулирую: у вас в других местах есть такие же дома?

— У вас в английском есть два похожих выражения: to put me up, «предоставлять место для жизни», и to put with me, «мириться с моим присутствием». И то, и другое правда: где-то родственники меня ждут, а где-то — терпят, — он улыбнулся прежней невыразительной улыбкой. — У меня много домов, и в то же время у меня нет дома, — продолжил он, и его акцент, словно растущий из всех языков сразу, почему-то усилился. — Помните, у Вордсворта: «Как тучи одинокой тень, бродил я, сумрачен и тих, и встретил в тот счастливый день толпу нарциссов золотых…» Я специалист по распознаванию золотых нарциссов. Но быть специалистом недостаточно, нужно еще быть искателем. Вот это правда про меня, Дэвид Гурни. Я нахожу, потому что я в вечном поиске. Это для меня важнее, чем жизнь в каком-то конкретном месте. Я не живу в каком-либо «здесь» или «там», я передвигаюсь с места на место, как следопыт. Это делает нас с вами отчасти похожими, вы согласны?

— Я понимаю, о чем вы.

— Понимаете, но не согласны, — кивнул Йикинстил с умилением. — Как и все копы, вы предпочитаете задавать вопросы, а не отвечать на них. Неотъемлемое свойство вашей профессии, не так ли?

— Именно так.

Он то ли кашлянул, то ли хмыкнул — по лицу было не понять.

— Тогда давайте же я буду отвечать на вопросы, а не задавать их. Вы, например, задаетесь таким вопросом: почему этот невзрачный псих с дурацким именем хочет дать мне кучу денег за портреты, на которые я не то чтобы трачу так уж много сил?

Гурни поморщился.

— Не то чтобы я их совсем не трачу… — произнес он и тут же пожалел, что выдал досаду.

Йикинстил моргнул.

— О, разумеется. Простите мой английский. Мне все кажется, будто я им хорошо владею, однако я неадекватно передаю смысл. Давайте я переформулирую? Или вы и так поняли, что я хотел сказать?

— Думаю, что понял.

— Значит, ваш вопрос сводится к такому: почему я хочу заплатить так дорого за ваши работы? — он улыбнулся и выдержал паузу. — Мой ответ: потому что ваши работы столько стоят. И еще потому что я хочу владеть ими эксклюзивно, без всякой конкуренции. Так что я предлагаю деньги за преимущественное право, которое не оспаривается и не подвергается никаким оговоркам. Это ясно?

— Ясно.

— Я рад. А теперь о Гольбейне-младшем, на которого вы обратили внимание, когда зашли сюда.

Гурни посмотрел на картину.

— Это подлинник Гольбейна?

— Подлинник ли это? Я не покупаю репродукций. Как вам портрет?

— Не знаю, какие слова подобрать.

— Первые, что приходят на ум.

— Он потрясающий. Удивительный. Живой. От него становится не по себе.

Йикинстил несколько секунд задумчиво смотрел на Гурни.

— Скажу вам две вещи. Первая: вам кажется, что это неподходящие слова для описания картины, однако они описывают ее куда лучше, чем рецензии искусствоведов. Вторая вещь: когда я впервые увидел портрет Пиггота в вашей обработке, мне на ум пришли те же самые слова. Я взглянул в глаза этого убийцы, и мне показалось, что мы находимся в одной комнате. Потрясающе, удивительно. Он был словно живой, и мне стало от этого не по себе. Ровно как вы сказали. Так вот, за этот портрет кисти Гольбейна я заплатил больше восьми миллионов долларов. Точная сумма — секрет, но я вам его раскрою. Восемь миллионов сто пятьдесят тысяч долларов стоил мне этот золотой нарцисс. Возможно, настанет день, и я продам его в три раза дороже. А сейчас я даю сто тысяч за каждый золотой нарцисс авторства Дэвида Гурни. И, возможно, однажды продам их в десять раз дороже. Как знать, что получится? Я предлагаю выпить за то будущее, на которое я рассчитываю. Мой тост — пусть мы оба получим от этой сделки ровно столько удовлетворения, сколько нам нужно.

Скепсис Гурни не ускользнул от Йикинстила. Он вновь улыбнулся:

— Сумма кажется вам баснословной лишь с непривычки. Запомните, ваша работа действительно столько стоит. Ваша проницательность и ваше умение эту проницательность передать — это талант ничуть не меньший, чем гений Ганса Гольбейна. Вы детектив, однако вам доступны не только тайны преступной психологии, но и тайны человеческой природы в целом. Вознаграждение должно быть подобающим.

Йикинстил поднял свой бокал с Латуром, и Гурни неуверенно поднял свой Монраше.

— За вашу проницательность, за вашу работу, за нашу сделку и — за вас, детектив Дэвид Гурни.

— А также за вас, мистер Йикинстил.

Они выпили. Гурни был приятно удивлен. Он не разбирался в винах, но Монраше определенно было лучшим из всех, что он когда-либо пробовал. А также единственным, вызвавшим желание немедленно повторить. Как только он допил первый бокал, рядом возникла девушка, провожавшая его в лифте, и с загадочным блеском в глазах подлила вожделенную добавку.

Несколько минут они ели молча. Холодный сибас оказался восхитительным, и вино его дополняло как нельзя лучше. Когда Соня два дня тому назад заговорила о Йикинстиле, Гурни какое-то время пытался представить, на что можно потратить такие деньги. Воображение рисовало поездку на северо-запад — в сторону Сиэтла, заливов Пьюджет-Саунд, к залитым солнцем островам Сан-Хуан. Синее небо, синяя вода, Олимпийские горы на горизонте. Сейчас, когда деньги за фотопроект стали казаться более реальными, эти образы вновь возникли в его сознании и показались Гурни еще более манящими. Особенно если запить их Монраше.

Йикинстил вновь заговорил и принялся расхваливать Гурни — его проницательность, понимание психологических механизмов, внимание к мелочам. Однако на этот раз на Гурни подействовали не столько слова, сколько ритм, в котором говорил собеседник. Голос Йикинстила баюкал его, девушки безмятежно улыбались, убирая со стола, а голос уже описывал какие-то экзотические десерты. Что-то кремовое, с розмарином и кардамоном. Что-то шелковистое, с шафраном, тимьяном и корицей. Гурни подумал, что сложный акцент голландца и сам напоминает экзотическое блюдо с неожиданным сочетанием специй.

Его пронизывало удивительное, совершенно непривычное ощущение свободы и оптимизма, а заодно — чувство гордости за себя и свои достижения. Именно так он всегда мечтал себя ощущать: сильным, с ясным умом. И это чувство постепенно слилось с царственной синевой моря и неба, и лодка с белым парусом на всех парах несла его куда-то по велению неугасаемого ветра.

А затем наступил покой.

Отправить