Заключение

Сорок лет просуществовала огромная советская империя, завоеванная ценой жизней миллионов людей. Что двигало Советским Союзом в эти годы? Как смогла страна, уступавшая по всем параметрам США и коллективному Западу, оставаться так долго вторым центром мира? И почему эта империя вошла в историю «неудавшейся» и так стремительно распалась?

Центральную роль в холодной войне Советского Союза сыграла воля и убежденность Сталина и людей, которые вышли из войны с нацистской Германией победителями. В каком-то смысле эти люди были главным ресурсом и мотивационным резервом конфликта с Западом. После исторической победы 1945 года большинство кремлевских вождей, чиновников и военных, руководителей спецслужб и оборонной промышленности окончательно утвердились в мысли, что главной их миссией является не мировая революция, а строительство великой державы, призванной играть главенствующую роль в мире. Великорусский державный шовинизм, насаждаемый и культивируемый Сталиным среди партийных функционеров в Москве, стремление нерусских национально-коммунистических элит (например, в Грузии, Армении и Азербайджане) расширить свою территорию за счет соседей – все это породило сплав советской имперской идентичности. Народы Советского Союза, истощенные ужасными потерями и послевоенной разрухой, мечтали о мире и лучшей жизни, но для Сталина и сформированного им правящего класса непомерная цена победы лишь оправдывала новые колоссальные траты на строительство сверхдержавы и расширение ее сфер влияния.

Как свидетельствуют протоколы заседаний Политбюро, а также документы, связанные с деятельностью советских внешнеполитических и разведывательных служб, хозяева Кремля отчетливо видели, каково реальное соотношение сил в мире, и прекрасно осознавали слабость СССР в сравнении с богатой, могучей Америкой. Преодолеть эту слабость, сделать СССР сверхдержавой стало их главной задачей, миссией всей их жизни. В этом им помогала марксистско-ленинская идеология, ставшая важнейшим инструментом мобилизации и структурирования мировоззрения советских элит. На международной арене Советский Союз продолжал выступать носителем всемирной идеологии «исторического прогресса», авангардом в борьбе с неравенством и эксплуатацией трудящихся, центром солидарности с жертвами расизма и колониализма, наконец, «государством рабочих и крестьян». «Лагерь социализма», созданный Москвой, с 1947 года противостоял «лагерю капитализма», и примирение между ними казалось столь же немыслимым, как задача повернуть ход истории вспять. Таким образом, цели и стратегии советской верхушки должны были строиться, исходя не только из интересов безопасности, но и из коммунистического мировоззрения, основанного на учении о борьбе классов и ленинской идее о неизбежности империалистических войн. Это двуединство цели называется в этой книге революционно-имперской парадигмой. Все должностные лица, в том числе высшее руководство страны от Сталина до Андропова, члены партийной элиты, сотрудники дипломатического ведомства и органов безопасности, даже самые законченные циники и прагматики, были вынуждены учитывать эту двойную стратегическую цель, сопрягать милитаризм и империализм с догматами «братской помощи», облекать геополитические расчеты в язык ленинского учения о войне и революции, присягать на верность идее конечного торжества коммунизма.

Сталин был не только самым жестоким, но и самым циничным и прагматичным из всех советских вождей. Ему удалось закрепить территориальные и политические завоевания, достигнутые в ходе Второй мировой войны, и со временем выстроить вокруг СССР зону безопасности из «народных демократий», которым была навязана советская тоталитарная диктатура. До осени 1945 года советскому вождю сопутствовал успех: в его активе были и мощь Советской армии, и союзные отношения с США и Великобританией. Страны Восточной Европы были раздавлены катком войны, в Китае шла гражданская война, а престиж Советского Союза – государства, внесшего основной вклад в победу над нацизмом, – был высок как никогда. Сталин надеялся, что США не помешают его планам. Однако американцы уже в годы войны усмотрели угрозу советской экспансии и после смерти Франклина Рузвельта начали быстро переходить от союзных отношений к «сдерживанию» СССР. С самого начала советско-американское противостояние носило и геополитический, и идеологический характер, поскольку сами США были настроены весьма по-мессиански и хотели выстроить под своим руководством новый либерально-капиталистический миропорядок. В 1947 году администрация Трумэна, поддержанная Конгрессам, решила не уходить из Европы, как это произошло после Первой мировой войны, а помочь выстроить «свободу и рынок» на старом континенте, чтобы там не победил советский строй. Столкновение двух систем, двух образов жизни, двух потенциальных мировых держав стало неизбежным.

Конфронтация Сталина с «англосаксами», США и примкнувшей к ней Великобританией, лишила кремлевского диктатора возможности играть в геополитические игры, сохраняя членство в «клубе» мировых лидеров, как он это делал в течение Второй мировой войны. В то же время это противостояние придало новое дыхание революционно-имперской парадигме. Американская политика «сдерживания» поставила Советский Союз перед выбором: либо отказаться от завоеванных большими жертвами позиций в Германии и Восточной Европе, либо сражаться за эти позиции всеми доступными средствами. Сталин колебался недолго: еще до начала открытых стычек с западными державами он ясно дал понять советским элитам и обществу, что им нужно готовиться к новой, еще более страшной войне. Точно так же, еще до разрыва с «англосаксами», Сталин начал подготавливать почву к установлению советских порядков в странах Восточной Европы. В самом Советском Союзе диктатор пустил в ход мощную пропагандистскую машину для новой мобилизации изнуренного народа к еще более эпохальному столкновению с недавними союзниками. Партийно-государственным элитам, несмотря на их острое недовольство, ничего другого не оставалось, как еще раз пойти за Сталиным, поверив в его тезис о том, что новая мировая война неизбежна, пока существует капитализм. Вновь, как это уже было в 1930-х гг., Сталин решил «сплотить» правящую верхушку и народ с помощью кровавых репрессий и шумных идеологических кампаний. Нагнетание милитаризма, великодержавного шовинизма и ксенофобии нарастало вплоть до марта 1953 года, когда кремлевский вождь умер.

Преемники вождя всех народов немедленно приняли меры, чтобы остановить сползание к большой войне и прежде всего позаботились о том, чтобы закончить «малую» войну в Корее. Коллегиально в Президиуме ЦК и в МИДе был разработан новый внешнеполитический курс для снижения напряженности и обеспечения долговременного «мирного сосуществования» между СССР и США. Однако это вовсе не означало, что идеологические мотивы перестали влиять на внешнюю политику, и новые лидеры руководствовались лишь прагматическими расчетами. Архивные документы опровергают эту точку зрения. На самом деле новые лидеры Кремля и партийно-государственная номенклатура не отказались от революционно-имперской парадигмы. Напротив, она стала неотъемлемой частью их мировоззрения, идеологическим оправданием для холодной войны с Западом.

Члены «коллективного руководства» не собирались отказываться от громадной империи, доставшейся им в наследство от Сталина. Наоборот, весь жизненный опыт новых лидеров убеждал их в необходимости укреплять эту империю любой ценой. Малейшие попытки поставить под сомнение советское присутствие в Германии и Восточной Европе воспринимались ими как желание перечеркнуть победу СССР во Второй мировой войне. В их глазах Восточная Германия – Германская Демократическая Республика – являлась основным геополитическим призом, завоеванным в этой войне. Кроме того, Кремль, стремясь укрепить союз с коммунистической партией Китая, заключенный в начале 1950 года, оказывал китайским товарищам щедрую помощь и поддерживал их внешнеполитические амбиции. Если восточногерманский фактор заставлял Советский Союз держать в центре Европы большую военную группировку, то китайский фактор побуждал Кремль демонстрировать свой революционный дух и верность общим коммунистическим идеалам. Даже после того, как китайские лидеры открыто бросили вызов Кремлю, объявив себя ведущей силой в мировом коммунистическом движении, советские руководители все еще колебались – то ли договариваться с США, то ли пытаться возродить советско-китайский союз, возникший из совместной борьбы с западным империализмом. В Кремле даже циркулировало предложение Молотова о создании конфедерации между СССР и КНР, впрочем, тут же отвергнутое. В конце концов, кремлевское руководство начало склоняться в пользу разрядки напряженности со странами Запада. Но одновременно советские руководители попытались примириться с китайскими коммунистами, а когда это не удалось, они стали оказывать помощь вьетнамским коммунистам в их войне против США и южновьетнамского режима.

Подход кремлевского руководства к внешней политике предполагал сочетание гибкости в тактике с жесткостью в стратегических приоритетах, прагматизма – с идеологической ортодоксальностью. Уклонение в одну или другую сторону понижало шансы выжить в борьбе за власть. Когда Хрущев взял верх над Берией и Маленковым, он обвинил их в том, что они замышляли отдать Восточную Германию под протекторат США. Зато когда Никита Сергеевич решил избавиться от Молотова, то главным его аргументом была недостаточная тактическая гибкость бывшего соратника Сталина: якобы молотовское руководство не позволяло советской дипломатии вбивать клин между врагами Советского Союза. Даже когда Хрущев развенчал Сталина, он сделал это под идеологическим лозунгом «возвращения к Ленину», очищения марксистско-ленинского наследия от допущенных искажений и продвижения его в качестве всемирной альтернативы американскому капитализму.

После смерти Сталина экономическая и военная мощь Советского Союза продолжала стремительно возрастать. В 1950-х гг. СССР стал второй после Соединенных Штатов ядерной державой. Советские ученые и инженерно-технические кадры добились впечатляющих успехов в деле научно-технического прогресса, осуществив запуск искусственного спутника Земли в 1957 году и полет Юрия Гагарина в космос в 1961-м. Во многом это был триумф государства и концентрации гиганских ресурсов за счет жизненного уровня народа. Но именно эти достижения имели громадную мотивационную роль для советских людей и сделали советскую модель развития, при всех ее издержках, чрезвычайно привлекательной для стран третьего мира в тот момент, когда колониальные империи западных стран начали рушиться, и народы Африки и Азии обретали независимость. В такой ситуации у Кремля возникло непреодолимое искушение прорвать барьеры сдерживания, возведенные американцами вокруг советской империи, и заставить США и другие страны Запада принять такие условия, которые отвечали бы советским интересам.

Личные качества Хрущева, его напористость и амбиции, попытки придать новый динамизм советской системе без помощи террора, за счет искреннего народного энтузиазма стали главной движущей силой перемен во всех областях общественно-политической жизни СССР, не исключая и внешнюю политику. На первых порах энергичные действия Хрущева по продвижению «новой внешней политики» позволили советскому государству добиться значительных успехов на международной арене. Но его неистовая вера в революционно-имперскую парадигму, его раздражение на неуступчивость западных соперников побудили советского лидера сойти с пути терпеливых дипломатических маневров и пойти в лобовую атаку. Хрущев считал, что в случае достижения военного равновесия между советским и западным блоками западным державам не останется ничего другого, кроме как отступить, и не только в Европе, но и в третьем мире. Начиная с 1958 года СССР пустился в рискованные авантюры, в том числе пытался принудить Запад к подписанию мирного договора с ГДР и экспортировать советскую экономическую модель в страны третьего мира. Хрущев хотел добиться своих целей без промедления и во что бы то ни стало. В ситуации, когда по стратегическому арсеналу СССР еще был далеко позади США, Никита Сергеевич прибегнул к ядерному шантажу. Этот опасный курс достиг своего пика в 1962 году, когда советский лидер принял беспрецедентно рискованное решение: разместить на Кубе советские ракеты с ядерными боеголовками для защиты революции Фиделя Кастро от «американской агрессии». Лишь столкнувшись с предсказуемо жестким ответом американцев и оказавшись на краю ядерного конфликта с США, Хрущев одумался и отступил.

Ракетный кризис показал кремлевским лидерам, что политика ядерного блефа и идеологического мессианства может привести к катастрофе. В октябре 1964 года Хрущев был снят со всех постов, и новое «коллективное руководство» предпочло более безопасные способы защиты государственных интересов СССР: наращивание стратегических вооружений и переговоры с западными державами с позиции силы. По мнению нового руководителя страны, Леонида Брежнева, которое разделяли и его младшие соратники Громыко и Андропов, советское государство и весь социалистический лагерь только выиграют, если Кремль станет проводить политику разрядки напряженности в отношениях с ФРГ вместо того, чтобы давить на западные державы в Западном Берлине и договориться с США о параметрах паритета, а не будет вечно догонять американцев в гонке вооружений. Генсек стал первым руководителем СССР, добившимся авторитета в партийном аппарате и в народе не жестокостью, закручиванием гаек и запугиванием угрозой войны, а своей миротворческой деятельностью. Он, в отличие от Хрущева, оказался прекрасным переговорщиком, терпеливым и настойчивым. Именно Брежнев сыграл ключевую роль в переговорах с Брандтом и Никсоном, придавших мощное ускорение разрядке. Не будь Брежнева, сотрудничество между Кремлем и Белым домом в первой половине 1970-х гг., пусть половинчатое и не всегда искреннее, могло бы не состояться вовсе.

Однако Брежнев, несмотря на свою огромную власть, был все-таки человеком консенсуса, и не решился на политические новации. Кроме того, он, как и остальные члены Политбюро, а также большинство высших партийных руководителей его поколения, оставался заложником революционно-имперской парадигмы. И хотя Брежнев и его союзники из Политбюро отказались от силового шантажа на международной арене, они по-прежнему верили, что чем больше СССР будет вооружен – тем лучше. Даже в период, когда советский ядерный арсенал начал превосходить по ряду показателей американский, советское партийное руководство и генералитет продолжали считать, что этого недостаточно, и что США сильнее. Они, как обычно, исходили из того, что американская политика нацелена на «шантаж, и в конечном счете поражение Советского Союза в ядерной войне». Впрочем, эти страхи советских милитаристов были родственны страхам американских крайних «ястребов».

Во второй половине 1970-х гг. Брежнев заболел и фактически страна лишилась политического руководителя. Внутри СССР процветала клановая коррупция, дистрофия командно-волевого центра порождала астению всех функций советской системы, безответственность и всеобщую имитацию полезной деятельности. В это время и внешняя и военная политика СССР не имели какой-либо стратегии, а протекала по инерции под воздействием бюрократических и идеологических факторов, ведомственных интересов и выколачивания бюджетных ресурсов. Все то время, пока шли переговоры с США о контроле над стратегическими вооружениями, наращивание военного арсенала Советского Союза продолжалось полным ходом, словно это был кем-то навеки заведенный конвейер. А в странах третьего мира, особенно в Африке, опять, как во времена Хрущева, Кремль ступил на скользкий путь идеологической и геополитической экспансии. В результате советская империя втянулась в еще более дорогостоящую схватку с США, чем при Хрущеве, без видимой выгоды для обеих сторон.

В глазах американских критиков разрядки, политиков обеих партий, бездумная работа инерционного бюрократического маховика выглядела как зловещие приготовления. Эти критики заявляли, что разрядка – это всего лишь хитроумная уловка со стороны Кремля, за которой кроется стремление СССР добиться военного превосходства и победить в холодной войне. На деле за фасадом инерции зрели семена разложения советской системы. После смерти Сталина в СССР многое необратимо изменилось, произошли глубокие сдвиги в обществе и сознании людей. Советские элиты, прежде всего творческая и научно-техническая интеллигенция, а также некоторые «просвещенные» партийные аппаратчики, стали преодолевать страх, вошедший, казалось бы, в их плоть и кровь после сталинских десятилетий бесчеловечной жестокости и тотального конформизма. Приоткрылся железный занавес, и у советских людей появилась возможность ездить за границу – по туристическим путевкам или по программам «культурного обмена». Это постепенно способствовало тому, что в советском обществе стала таять ксенофобия, уже не наблюдалось такого агрессивного милитаризма и истерического идеологического единомыслия, как было при Сталине. И если представители высших военных кругов, органов госбезопасности, оборонной промышленности оставались стойкими приверженцами сталинского мировоззрения, то другие отряды номенклатуры все более от этих взглядов отходили. Что касается руководителей министерств и директоров крупных промышленных предприятий, то они всегда выступали за расширение торговых и экономических связей с западными странами. Среди советских элит появились «просвещенные» аппаратчики и другие встроенные в систему люди, которые уже не смотрили на мир через сталинскую или ленинскую призму, способны были сопоставлять факты и мыслить без идеологических шор. В недавнем исследовании, посвященном общественно-политическим процессам, происходившим во второй половине 1960-х гг., отмечен «резкий спад мобилизационного потенциала идеологии марксизма-ленинизма с последующим размыванием идеологических основ легитимности режима». Выдающийся русский социолог Борис Грушин пришел к заключению, что главное изменение в сфере массового сознания в начале 1970-х годов заключалось «в полном крахе мечты о возможности реализации коммунистической идеи». Опрометчивые обещания Хрущева построить коммунизм при жизни современных ему поколений обернулись разрушением утопии – опустили советские элиты на землю. Сакральное стало обыденным, обещания оказались блефом. В результате «бесспорная целостность менталитета большинства граждан страны», их принципиальное согласие по важнейшим аспектам общественной жизни сменились «полным расколом», который угрожал «самому существованию советского общества». Тенденция к размыванию идеологии в советском обществе сохранялась на протяжении всего периода разрядки 1970-х и даже в начале 1980-х годах. Она в значительной мере предопределила исход последнего акта советской драмы – провал «социалистических» реформ Михаила Горбачева.

Коммунистическая идеология оставалась определяющим стержнем в жизни советского государства и общества – но в перевернутом виде. Если раньше эта идеология оправдывала кровавые репрессии и вдохновляла людей на жертвы на алтарь революции и великой державы, то теперь она своим навязчивым присутствием способствовала быстрому росту двуличия и цинизма, отхода и молодежи и более старших людей от общественно-политической сферы – и ухода в частную сферу. После жестокого подавления в 1968 году Пражской весны многие в СССР, даже самые закоренелые романтики и идеалисты, разуверились в возможности построения «социализма с человеческим лицом». Многие из них начали подумывать об эмиграции, ударились в религию и стали высмеивать те идеалы, в которые так неистово и наивно верили когда-то. Партийная верхушка, государственные чиновники и профессиональные элиты стали видеть в официальной идеологии привычный, но все более раздражавший ритуал, не имевший отношения к их истинному образу мыслей и потребностям развития государства и общества. Идеологические догмы тем не менее продолжали играть роль инструмента, который регулировал политический дискурс, определял границы дозволенного и пресекал опасные «ереси» в самом зародыше. Более того, марксистско-ленинские постулаты являлись важнейшей частью советской коллективной идентичности, соединявшей в себе все более противоречивые части, прежде всего растущую самостоятельность нерусских республик СССР и великодержавный шовинизм центра. Важным для этой идентичности была и политика разрядки с Западом, и международное коммунистическое движение, которое – при всем его вырождении – все-таки по-прежнему подтверждало место Москвы в центре мировой политики.

Первостепенную роль во внешней политике Советского Союза играл фактор личности его вождя, генсека партии. Особенно роковую и решающую роль в истории СССР сыграла личность Сталина. «Вождь народов» обладал неограниченной властью и оставлял за собой право окончательного решения наиболее важных государственных вопросов, особенно в области госбезопасности, идеологии, военного строительства и внешней политики. Поражает его способность волей и террором держать в узде советские элиты и общество, изменять ход мировых событий. В то же время сталинская монополия на принятие решений увеличивала цену его ошибок и просчетов. В частности, Сталин не предвидел, что его действия в отношении Ирана и Турции, по его мнению, стран периферийных, лишь ускорят начало холодной войны. Преемники Сталина значительно уступали ему по волевым качествам, масштабу политического мышления и готовности добиваться своих целей любой ценой. Но и они сыграли важную роль в развитии мировых событий. Чего стоит один ядерный шантаж Хрущева, или можно вспомнить личный вклад Брежнева в развитие разрядки. Болезнь генсека, разрушение его личности фатально сказывались на внешнеполитической активности СССР: разрядка напряженности с США пришла в упадок, гонка вооружений вырвалась из-под всякого контроля и, наконец, в декабре 1979 года советские войска вошли в Афганистан. Эта катастрофическая по своим последствиям интервенция в последний раз в советской истории продемонстрировала страшную силу инерции революционно-имперской парадигмы. По расчетам авторов интервенции, прежде всего Андропова, советские войска должны были уйти оттуда через несколько недель или, по крайней мере, через несколько месяцев. Однако Советская армия увязла в Афганистане почти на десятилетие. Вторжение дало повод для нового мощного витка американо-советского противостояния и стало переломным в истории советской империи. Невозможность уйти из Афганистана с победой, растущие жертвы и деморализация среди военных, антивоенные настроения в обществе – все это подрывало поддержку экспансии в третьем мире в целом.

В Вашингтоне рассчитывали воспользоваться тем, что СССР завяз в Афганистане, и вынудить Москву уйти из третьего мира. Администрация Рейгана также стремилась заставить советское руководство отказаться от военного вмешательства в Польше, и оказывала помощь антикоммунистической «Солидарности». Однако давление Вашингтона на Кремль лишь вызывало эффект осажденной крепости. Постаревшие и одряхлевшие члены Политбюро, многие из них еще сталинские назначенцы, упорно оборонялись и не собирались сдавать позиций. И хотя руководство СССР втайне отказалось от применения военной силы в Польше, однако это решение не было связано с прямым нажимом американцев. Более того, советские руководители были готовы нести большие потери в Афганистане, но не уходить оттуда под американским давлением. В конце концов «крестовый поход» Рейгана против советской империи и ее сателлитов лишь укрепил в Москве идеологические установки на конфронтацию с США и усилил образ американского «главного противника» в коллективном мироощущении советских элит и престарелого руководства в Политбюро.

Рейган, по счастью, начал готовиться к переговорам с Москвой с позиций силы, и ему повезло, что его намерения совпали по времени со сменой поколений в Кремле и уходом старой гвардии с политической арены. Михаил Горбачев не был обременен ужасным опытом Второй мировой войны и сделал то, чего не могли и не хотели сделать его предшественники: радикально пересмотрел взаимосвязь между идеологией и интересами безопасности СССР. Образование и открытость новому позволи провинциальному партийному аппаратчику превратиться в государственного деятеля с глобальным идеологическим видением. Вместо революционно-имперской парадигмы он предложил свое собственное «новое мышление» – мессианский и расплывчатый проект интеграции Востока и Запада, возвращения Советского Союза в «общеевропейский дом». Этот проект вырос из старой советской идеи «общеевропейской безопасности», но также из мечты о демократичном «социализме с человеческим лицом», вдохновлявшей двадцать лет назад многих интеллектуалов горбачевского поколения, «детей XX съезда». В итоге взгляды Генерального секретаря ЦК КПСС эволюционировали до такой степени, что оказались гораздо ближе к идеям западной социал-демократии, чем к Ленину, которого Горбачев искренне боготворил. К сожалению, ряд иллюзий помешали генсеку стать успешным реформатором. Во-первых, он полагал, что Советский Союз станет лишь сильнее, когда освободится от сталинского наследия и оков революционно-имперской парадигмы. Он не учитывал, что без оков партии и КГБ Союз может развалиться под ударами национального сепаратизма, прежде чем будут созданы новые механизмы и мотивы его реинтеграции. Во-вторых, Горбачев наивно рассчитывал, что государственные лидеры и общественное мнение в западных капиталистических странах станут его горячими союзниками и помогут осуществлению великой «конвергенции» реформированного коммунизма с демократическим европейским социализмом. На деле, несмотря на горячую поддержку отдельных западных деятелей и симпатии лично Горбачеву, США и Запад в целом не хотели или не были готовы включиться в этот проект.

Как и другие советские вожди, Горбачев на посту главы государства сыграл ключевую роль в изменении внешнеполитического курса СССР. В конце 1988 года Горбачев, выступая в ООН, публично отрекся от сталинских принципов внешней политики и отказался от применения силы. Он позволил предать гласности преступления прошлого и разрушить железный занавес, окружавший соцлагерь. Но в результате в течение лишь одного года этот лагерь в Центральной и Восточной Европе развалился. А еще через два года сам Советский Союз взорвался недовольством изнутри, и под ударами национально-освободительных движений, и прежде всего российских сепаратистов, распался на 15 независимых государств.

Разумеется, не только политика Горбачева была причиной такой поразительной метаморфозы. Кризис системы и государства назревал десятилетиями, подготавливалась длительными и еще мало изученными изменениями. Прежде всего переродились сами советские политические и интеллектуальные элиты. Они все меньше были готовы идти на лишения, связанные с продолжением конфронтации с Западом, и все больше мечтали закончить эту конфронтацию каким-нибудь соглашением. Брежневская разрядка сыграла в этом перерождении особенно важную роль: она стала важнейшим мостиком между осторожным, но непреклонным сталинским империализмом и готовностью Горбачева выбросить на свалку истории старую идеологию и понятия о безопасности ради примирения с историческим противником.

Необходимо еще раз подчеркнуть огромное значение идеологического фактора для истории холодной войны в целом и понимания становления и краха советской империи в частности. Именно идеологическая природа СССР стояла за решимостью его руководства и политического класса противостоять США, и расширять границы социалистической империи до тех пор, пока в 1970-х гг. эта империя не приобрела воистину глобальный характер. При этом одни и те же идеологические факторы могли способствовать прагматичному и более осторожному поведению советского руководства на международной арене, а порой, напротив, толкали его на невероятные просчеты и авантюры. Идеологические установки Сталина на неизбежность войн и империалистических столкновений привели к опасной эскалации войны в Корее. Те же искривленные идеологией (и подкрепленные личным опытом) воззрения на мировую политику побуждали Хрущева, Брежнева и других кремлевских лидеров верить в то, что политика с позиции силы рано или поздно заставит США и Запад отступить и согласиться на советские условия перемирия и разрядки. Наконец, идеологический фактор оказал сильнейшее воздействие на поведение Горбачева и во многом ускорил развал СССР. Горбачев, с мессианским пылом продвигавший идеи «нового мышления», стал заложником своего проекта, своей идеологической мечты. Советская история закончилась, как бы описав заколдованный круг: родившись из идеологии революционного насилия, она ушла в небытие под влиянием идеологии ненасилия.

Заканчивая книгу о поведении СССР в холодной войне, нельзя не прокомментировать другую сторону медали: необычную, мессианскую и исторически уникальную роль США в многолетнем мировом конфликте. Выращенный на европейском опыте «реализм» Сталина и его преемников оказался неадекватным, а часто и малопригодным для выстраивания отношений с американцами. В отличие от европейских держав, американцы почти не оставляли СССР возможностей для договоренностей о сферах влияния, для прагматических сделок, хотя бы в духе того же циничного империализма. США не собирались мириться с существованием советской социалистической империи в Восточной Европе, и даже там, где не были, казалось, задействованы какие-либо «жизненные» американские интересы. С неистовой идеологической одержимостью, Вашингтон был готов, невзирая на расходы и вне зависимости от стратегической целесообразности, давать решительный отпор СССР и любым его союзникам – будь то в Азии, Африке или Центральной Америке. За исключением периода Второй мировой войны, а затем краткого периода разрядки Никсона – Киссинджера, руководство США никогда не признавало советский строй полностью легитимным, и считало, что лишь отказ Москвы от коммунистической идеологии и демонтаж ее военно-промышленной мощи может стать основой для долговременных прочных отношений. Разумеется, сыграли свою роль и русофобские настроения, традиционный страх перед «русским медведем» в американских общественных настроениях, особенно в диаспорах выходцев из России и Восточной Европы, которые испытывали ужас и ненависть к «азиатскому» деспотизму сперва царской, а потом советской империи. Но еще важнее было то, что американская идеология политической свободы и рыночного капитализма была не менее глобальной, мессианской и бескомпромиссной, чем коммунистическая идеология Кремля. В этом смысле холодная война была гораздо ближе к религиозному конфликту, чем к тем войнам, которые, согласно прусскому теоретику Карлу фон Клаузевицу, являются «продолжением политики иными средствами». Советско-американская конфронтация стала схваткой, где ничья была невозможна, где борьба велась до полной победы или поражения. Две сверхдержавы в мессианском угаре навязали всему миру логику биполярного противостояния и на долгие годы подмяли под себя, оттеснили на обочину истории все другие виды конфликтов – региональные, экономические, этнотрайбалистские и религиозные.

По итогам этого грандиозного сражения Соединенные Штаты вышли победителем, остались единственной сверхдержавой. Я надеюсь, однако, что эта книга окажется полезной и для «победителей», и для «побежденных». После распада СССР в 1991 году у американских правящих кругов возникло, как говаривал Сталин, «головокружение от успехов». В частности, многие государственные деятели и связанные с государственной властью аналитики поспешили восславить мудрость «стратегии сдерживания», которая якобы привела США к победе над советским коммунизмом. Но чтобы кого-то сдерживать, надо как минимум хорошо понимать мотивы и причины поведения этого «кого-то». Американские «триумфаторы» имели и до сих пор имеют крайне смутное, если не сказать искаженное, представление о Советском Союзе, а потом о России. Некоторые американские политики уже попытались перенести «победоносные» стратегии холодной войны на другие страны и регионы, на конфликты нового поколения – в частности в Югославии, в Афганистане, и в Ираке – с плачевным результатом.

Рьяные поклонники Рейгана в США не перевелись и не устают повторять, будто победа в холодной войне одержана в результате «крестового похода» американского президента против коммунизма, а также благодаря его программе СОИ. Эти утверждения – плод мифологизированного сознания американских правых. Пользуясь спортивной аналогией, СОИ была лишь «запасным игроком» в заключительном матче между СССР и США. В то же время сам Рейган действительно сыграл очень важную роль в окончании холодной войны. Он увидел историческую перспективу в отношениях с Горбачевым и в конечном счете воспользовался этим шансом. Главная заслуга Рейгана перед историей человечества заключается не в том, что он был «рыцарем» холодной войны, а в том, что он выступил, к удивлению своего окружения, миротворцем, сторонником переговоров и горячим поборником полного ядерного разоружения.

Главной удачей для Соединенных Штатов стало то, что их противник представлял собой – в идеологии, экономике и политике – их зеркальное отражение. Этот противник появился на свет в результате глубокого кризиса западного либерализма и демократии как результат европейских поисков лучшего, чем необузданный капитализм, пути к современности, прогрессу – к тому, что сейчас некоторые называют «модерном». Иными словами, можно сказать, что холодная война была соперничеством не таких уж дальних родственников, происходивших от единого корня европейской цивилизации, в поиске дороги к социальной справедливости, модернизации и глобализации. Обе стороны состязались в том, чья экономика развивается лучше и быстрее, и кто может предложить лучшую жизнь своим гражданам и более эффективную модель – остальному миру.

Поначалу казалось, что советская версия ускоренной модернизации работает. Она, как многие верили, обеспечила победу во Второй мировой войне, сделала СССР второй в мире сверхдержавой, помогла завоевать симпатии миллионов в слаборазвитых странах третьего мира. Однако потом, особенно в 1970-х гг., первенство вновь перешло к американской модели модернизации с ее привлекательными политическими свободами, распространившимися на дискриминируемые группы, такие как черные и женщины. Экономика частного предпринимательства и массового потребления оказалась более гибкой, эффективной, изобретательной и, главное, способной гасить социальное и политическое напряжение лучше, чем централизованная советская модель, закрытая для мира и инициативы снизу. В 1960-е годы в Западной Европе, Японии и других странах – союзницах США (впрочем, не во всех и не всегда) возникли преуспевающие общества, с которыми ни одно государство из социалистического лагеря не могло соперничать по уровню жизни. В это же время западноевропейцам удалось совместить динамизм свободного рынка с социальными программами «общества всеобщего благосостояния». А начиная еще с 1950-х годов развитые капиталистические страны оказались значительно более успешными в достижении экономической и, в конечном счете политической интеграции, чем страны советского блока. Институты либерального глобального сообщества, созданные США в начале холодной войны, пережили эту войну и стали стержнем процессов глобализации. Советские институты, напротив, рухнули в тот момент, когда Горбачев попытался интегрировать их в западный миропорядок, – и погребли под собой большую не только негативные, но и позитивные стороны социалистического строя, такие, как развитая система образования, институты высокой культуры, фундаментальная наука и доступная медицина.

Исход холодной войны решило в конечном счете то, что сами правящие элиты советской империи в момент кризиса решили, что борьба за ее реванш не стоит свеч. Вопреки ожиданиям Льва Троцкого в 1926 году, а также хвастливым обещаниям Хрущева в 1961-м, «локомотив» мирового капитализма продолжал убыстрять свой ход. За поколением «победителей» не последовало поколения «продолжателей» империи. Уже к исходу 1970-х годов, и особенно в течение следующего десятелития руководителям СССР, и правящей номенклатуре, и, в конце концов, многим рядовым людям стало ясно, что социалистическому «паровозу» никогда не угнаться за Западом, и более того, отставание СССР с каждым днем катастрофически увеличивается. Если советский путь модернизации – не скоростная магистраль, а дорога в тупик, то почему бы и не перевести поезд на другие рельсы? Особенно важно, что кризис веры в необходимость империи проник в российское, русское самосознание. Если социалистическая империя стала обузой, если она ведет к появлению все новых «афганов», а обанкротившиеся режимы Восточной Европы, и даже другие республики СССР только и делают, как сосут соки из России-матушки, то почему бы и не отказаться от такой империи? Горбачев со своим утопическим и интернациональным «новым мышлением» предпринял тщетную, но в чем-то понятную попытку сделать исторический прорыв: он хотел совместить антикапиталистический эксперимент под названием «СССР» с западной демократией. Вместо этого русский мужик Ельцин отправил горбачевский эксперимент и самого Горбачева на свалку истории. В 1991 году казалось, что Россия, побуянив и протрезвев от коммунистического дурмана, пришла к Западу как блудный родственник – стучаться в дверь и просить ее принять.

Горбачевское «новое мышление», несмотря на все его заблуждения, сделало одно доброе дело: оно по крайней мере обеспечило мирный конец одному из самых затянувшихся и опасных глобальных противостояний нашего времени. Вместо ядерного конфликта, который не давал покоя нескольким поколениям западных граждан, произошел коллапс одной из сверхдержав. Оказалось, что люди в Москве и на периферии не был готовы проливать кровь за империю, в которой они уже не видели никакой пользы. Оказалось, что вместо ядерного Армагеддона надо бояться того, чтобы кто-нибудь не начал торговать советским ядерным арсеналом. Огромная, годами копившаяся военная мощь СССР оказалась ненужным придатком к изношенной советской системе. Самолеты, атомные подводные лодки, десятки тысяч танков и не меньше двадцати пяти тысяч советких ядерных зарядов в конечном счете остались мертвым грузом на складах и базах. Вместо того, чтобы сражаться за свое существование, советская империя, вероятно, самая необычная в современной истории, просто покончила с собой.