Могильщик советской державы

Горбачеву, решившему покончить с холодной войной, приходилось вести политическую деятельность в двух направлениях: одна была нацелена на Запад, вторая адресовалась собственной стране. Благодаря таким чертам характера, как терпимость к инакомыслию, идеализм и неприятие силы и цинизма в политике, способность сомневаться и не рубить сплеча, а также неколебимая вера в здравый смысл людей и широкое понимание «общечеловеческих ценностей», Горбачев сделался любимцем Запада. Но у себя дома те же самые качества сделали его объектом презрения и ненависти среди военных и все больше – среди партийной номенклатуры. По этой причине со временем приоритеты Горбачева во внешней и внутренней политике изменились на прямо противоположные. Поначалу внешнеполитический курс генсека должен был помочь СССР преодолеть международную изоляцию, улучшить экономические и торговые отношения с Западом, а также свернуть гонку вооружений. Однако в 1987–1988 гг. Горбачев, постепенно отдалившийся от партийной номенклатуры и военных, начал опасаться утраты поддержки в народе, главным своим приоритетом стал считать интеграцию СССР в мировое сообщество и поддержку его перестройки со стороны западных лидеров. Проводимая им внешняя политика стала все больше в его глазах главным гарантом продолжения его перестройки, и ориентация на Запад с начала 1990 года все больше определяла политику внутреннюю. Тем самым «новое мышление» и строительство нового миропорядка превратились в главную цель и условие реформ в СССР, подменив собой выработку «обычной» государственной стратегии, построенной на реалистичном соотношении целей и средств. Однако Горбачев твердо верил в то, что провозглашенные им романтические лозунги о приоритете общечеловеческих ценностей, неприменении силы и «общеевропейском доме» станут тем пропуском, который позволит ему и всей Советской стране войти в сообщество «цивилизованных наций».

Оглядываясь назад, на уже остывший труп Советского Союза, многие искушенные эксперты и историки заключают, что последним шансом для спасения государства могла бы стать радикальная финансово-экономическая реформа, которую можно было бы провести из Центра, то есть из Москвы, одновременно во всех республиках СССР. По времени речь такая единая реформа могла бы начаться в конце 1989 года или первой половине 1990 года. Необходимо было отказаться от значительного числа социальных дотаций национальным республикам Средней Азии и некоторым областям Кавказа. Позднее и сам Горбачев, и критики Горбачева из числа либеральных экономистов вокруг Егора Гайдара, вошедших в «правительство реформ» Бориса Ельцина в октябре 1991 года, станут утверждать, что это было невозможно. Действительно, опасность социального взрыва вследствие отпуска цен на продукты и товары массового потребления, была велика. Но ведь так называемая шоковая терапия, осуществленная в январе 1992 году правительством Ельцина – Гайдара в наиболее жестокой форме и несравнимо худшей финансовой ситуации, не вызвала социального взрыва, а напротив, породила политическую апатию. У истории нет сослагательного наклонения, но опыт Польши, которая начала свой прыжок к рынку в январе 1990 года, позволяет представить себе сценарий в СССР, когда энергия националистических и других движений, которые угрожали авторитету и власти Горбачева уже летом – осенью 1989 года, переключилась бы на месяцы, и даже на годы на массовую экономическую деятельность и приватизацию. Другое дело, что на первых порах, вероятно, понадобилось бы применить чрезвычайные меры и силу государства, чтобы не сорваться в социальный хаос. Но в долгосрочном плане стихия рынка, глубокая экономическая взаимозависимость республик и мириады торговых отношений между различными частями Союза смогли бы более действенно, чем военная сила или пропагандистские призывы, противостоять силам радикального национализма.

Важно и другое – в то время правительство Горбачева обладало еще значительными резервами, которых не было у правительства Ельцина – Гайдара: неразрушенным аппаратом управления и значительными деньгами на счетах населения. Горбачев мог под большую реформу запросить большие кредиты от Западной Германии и других западных стран, наполнить страну товарами массового потребления по «отпущенным» коммерческим ценам, ослабив хотя бы на время разрушительную связку инфляции, «лишних денег» и товарного голода. Была также возможность начать более-менее «цивилизованную» приватизацию госпредприятий, начиная со сферы обслуживания и питания, что дало бы выход социальной энергии и сбережениям людей. Наконец, был радикальный вариант приватизации жилого фонда и организации других «рынков». Грамотные экономисты, включая Николая Петракова и Григория Явлинского, а позже Станислава Шаталина, предлагали подобные меры. Если бы Горбачев в конце 1989 года поставил коллег по Политбюро и Верховный Совет перед выбором: сохранение державы с помощью радикальной экономической реформы или неизбежный распад страны, многие бы его поддержали и за ним пошли. Но этот выбор требовал ясного видения проблемы, а также воли и готовности в случае необходимости применить жесткие меры для удержания контроля над страной в критический момент. Ельцину, как известно, пришлось применить танки и ОМОН в октябре 1993 года, чтобы разгромить политическую оппозицию, выросшую на народном недовольстве его «шоковой терапией». Горбачев, однако, не мог и не хотел использовать силу. Кроме того, он был, как мы убедились, гораздо больше привязан к идее сохранения «социализма» и больше боялся демонтировать дорогостоящие социальные программы, чем многие из партийного и государственного аппарата.

Упустив шанс повести весь Советский Союз к рынку и поставив все на карту идеалистического проекта интеграции СССР в «общеевропейский дом», Горбачев стал могильщиком советского государства. После крушения социалистической системы в Восточной Европе сам Советский Союз как государство, где стабильность строилась на непосильных социальных программах и дотациях прежде всего менее развитым республикам и областям, стал чрезвычайно уязвимым. И опять Горбачева подвела самонадеянность, но на этот раз речь шла не о сферах влияния советской державы в Восточной Европе: на карте стояла судьба самого СССР. Михаил Сергеевич по-прежнему продолжал полагаться на «процессы» в народных низах и верил, что ему удастся создать правовое государство, то есть новый, демократический Советский Союз на одних договорных основах, не прибегая к шоковым экономическим мерам и использованию силы. Вместо того чтобы пойти на риск и взять ответственность за переход к рыночным ценам на себя, объяснив народу необходимость такого шага, Горбачев продолжал откладывать эту меру, перекладывать ответственность за углубляющийся хаос на партийную номенклатуру, «силы торможения», и особенно на руководство республик, которые получали все больше полномочий и автономии в рамках Союза. В условиях реальной федерализации страны, где конституционные права республик были формально не ограничены («вплоть до выхода» из СССР), Горбачев сделал неизбежным переход политической инициативы к радикальным сепаратистским движениям в республиках, включая пестрое и стихийное движение «за независимость» в Российской Федерации, которое возглавил его бывший соратник, а с 1987 года кровный враг – Борис Николаевич Ельцин. Уже весной 1989 года на выборах на Съезд народных депутатов, Москва пошла за Ельциным. В столице Союза возникло опасное двоевластие, которое начало раздирать Советский Союз в самой его сердцевине.

Еще в 1988 году помощники умоляли Горбачева избавиться от опального Ельцина, уже ставшего притягательной фигурой для оппозиции, отправив его послом в какую-нибудь дальнюю страну. Они твердили, что Ельцин рвется к власти и очень опасен, но Горбачев всякий раз брезгливо морщился и отвергал это предложение со словами: «Ну что вы хотите – сделать из меня какого-то Брежнева, держиморду». В июне 1990 года Ельцин был избран председателем нового, всенародно избранного Верховного Совета РСФСР. А в июне 1991 года Ельцин уже стал первым избранным народом президентом самой большой союзной республики и, желая ослабить власть Горбачева, повел дело к передаче реального экономического и политического суверенитета из «Центра» к «России», пока еще в составе СССР. И снова по непонятной для его соратников причине Горбачев совершил политическую ошибку, на этот раз фатальную – он не пошел на всенародные выборы президента СССР. Вместо этого был избран президентом на Съезде народных депутатов СССР в результате парламентских маневров. В конечном счете Горбачев оказался между двух стульев – он продолжал опираться на ту же компартию, которую сам стремился лишить власти, – и все больше на силовых министров, которых он считал лояльными себе лично, – министра обороны Дмитрия Язова, председателя КГБ Владимира Крючкова и главу военно-промышленного комплекса Олега Бакланова.

К началу августа 1991 года Горбачев растратил большую часть и советского геополитического капитала, и своего личного политического авторитета. Отчасти из-за его хронической неспособности определиться с курсом экономических и финансовых реформ денежно-кредитная и банковская системы Советского Союза практически развалились, внешние долги неумолимо росли: огромная страна с богатейшими ресурсами оказалась в мирное время на краю банкротства. Окончание холодной войны и сокращение бремени вооружений не дали народу ощутимых материальных выгод. Напротив, остро встала проблема продовольствия, магазины были пусты даже в Москве, вводилось нормированное распределение всех основных продуктов питания, за любыми товарами люди выстраивались в огромные очереди. Такого СССР не видел со времени Великой Отечественной войны и послевоенной разрухи. Этот тяжелейший финансово-экономический кризис питал силу национально-сепаратистских движений, получивших широкую популярность в массах, даже среди тех, кто не разделял лозунги националистов и голосовал за сохранение Союза. Прежде всего это касалось Российской Федерации. Огромную выгоду из этой ситуации извлек, как уже говорилось, Борис Ельцин.

К середине 1990 года Горбачев казался многим своим соотечественникам жалким и безвольным человеком, потерявшимся среди перемен, которые он сам начал. Большинство раздражало, как много он говорит и как мало делает. Он вызывал негативные чувства уже не только у сталинистов и врагов радикальных перемен, но и у тех, кто решительных перемен требовал. Представители интеллектуальной и творческой элиты, еще в 1988 году называвшие себя «прорабами перестройки», в конце 1989 года отреклись от Горбачева. Эти люди начали выходить из партии, уничтожать свои партбилеты и горячо поддерживать антикоммунистические лозунги Бориса Ельцина – в недавнем прошлом члена Политбюро ЦК КПСС. Прежние союзники и сателлиты СССР публично называли Горбачева предателем дела социализма. Но даже его новые партнеры, западные политики, получившие немало выгод от его внешнеполитических инициатив, не пришли к нему на выручку. Когда Горбачев обратился к ним за крупными кредитами и субсидиями, они ему отказали. К исходу 1990 года казна СССР, разоренная непродуманными реформами, расточительностью парламентов, и сепаратизмом республик, была совсем пуста. Поведение западных партнеров стало жестоким разочарованием для кремлевского лидера. Весной 1991 года, уже на грани финансового и политического краха страны, Горбачев попросил своего «друга» Джорджа Буша и других лидеров «Семерки» ведущих стран мира организовать нечто вроде плана Маршалла, чтобы помочь переходу советской экономики в экономику рыночную. Это означало, что западные страны, банки и международные организации, вроде Международного валютного фонда, должны были вложить в разваливавшийся Советский Союз несколько десятков, а может, и сотен миллиардов долларов. Маргарет Тэтчер, уже ушедшая с поста лидера Великобритании, поддерживала эту идею. Однако прижимистый в отношении финансов президент США и особенно его советники прохладно отнеслись к отчаянным призывам Горбачева. Американская экономика переживала некоторый спад, и в бюджете США не нашлось денег ни для СССР, ни для стран Восточной Европы. Американский посол в Москве Мэтлок позже сделает вывод, что Буш, при всей своей симпатии к Горбачеву-политику, «похоже, искал, скорее, повод не помогать Советскому Союзу, чем способ сделать так, чтобы помочь». Единственной страной, которая уже выступала кредитором Горбачева, была объединившаяся Германия канцлера Коля. Но и ее ресурсы оказались перенацелены на реабилитацию «новых», восточных, земель. Будущее показало, что бывшая ГДР оказалась гигантской черной дырой, требовавшей сотен миллиардов инвестиций и субсидий. Япония, еще один крупный кредитор, требовала вернуть ей спорные «северные территории», острова Южных Курил, захваченные СССР в 1945 году. Вполне понятно, что западные страны, которые в течение десятилетий вели холодную войну против СССР, отказали Горбачеву в крупномасштабной финансовой помощи. Но нерешительность советского лидера также сыграла дурную роль, дав Западу повод ничего не делать. Поскольку СССР фатально застыл перед прыжком к рынку, поскольку советские финансы пришли в полный беспорядок, западные эксперты справедливо утверждали, что любой объем финансовой помощи Кремлю исчезнет в советском инфляционном водовороте, как в бездонном колодце. Как бы то ни было, тот факт, что западные друзья советского лидера от него отвернулись, не мог не вдохновить сторонников жесткой линии из окружения Горбачева на силовой вариант выхода из сложившейся ситуации – на путч.

18 августа 1991 года Горбачев вместе с супругой Раисой и своим помощником Анатолием Черняевым находился на отдыхе в Крыму, когда группа членов высшего руководства СССР, ставленников Горбачева, предприняла попытку ввести в стране чрезвычайное положение. Основной целью путчистов было не допустить подписания Союзного договора между Горбачевым и руководителями пятнадцати республик – документа, согласно которому СССР должен был превратиться в конфедерацию суверенных республик, что практически вело к превращению союзной власти в церемониальный придаток к республиканским правительствам. В результате получилось нечто вроде пародии и на свержение Берии в 1953 году, и на октябрьский переворот 1964 года, когда смещали Хрущева. Москву наводнили танки и бронемашины. Вся страна, затаив дыхание, ждала, что будет дальше. Однако членам самопровозглашенного Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) – все они были министрами в правительстве Горбачева – не хватило духу на то, чтобы применить силу и пролить кровь. Они даже не решились арестовать Бориса Ельцина, а может быть, и рассчитывали с ним договориться. Лидеры ГКЧП во главе с главным организатором путча, председателем КГБ Крючковым (номинальным руководителем стал вице-президент СССР Геннадий Янаев – фигура ничтожная и несамостоятельная), позже заявили, что хотели склонить Горбачева на свою сторону. Горбачев, согласно его собственной версии, гневно отверг это предложение и назвал их действия «преступными». В течение трех дней руководитель великой державы находился в летней резиденции на мысе Форос в Крыму фактически под домашним арестом, под неусыпной охраной служб КГБ – заговорщики объявили о временном отстранении его от власти «по состоянию здоровья». Горбачев и его жена были отрезаны от внешнего мира, им были доступны лишь те новости, что они ловили на коротких волнах радиоприемника, добытого верными охранниками президента. Раиса Максимовна пребывала на грани нервного срыва, она не сомневалась, что их с мужем и их детей могут убить в любую минуту. Жена Горбачева настояла на том, чтобы Горбачев записал себя на видеопленку (в доказательство того, что они живы). Были планы через верную прислугу вынести эту пленку из здания, охраняемого сотрудниками КГБ.

Путч произошел в стране, где за предыдущие три-четыре года произошли разительные перемены. Быстрая утрата Горбачевым реальной политической власти происходила параллельно с падением авторитета государства, разбродом в армии и административном аппарате, идейным разбродом – о чем уже давно предупреждали осторожные консерваторы. В отсутствие опыта самоуправления и компромиссов многие советские люди не могли в одночасье стать «демократами». Освобождаясь от страха и принуждения сверху, люди становились мобилизованной толпой, слишком легко откликавшейся на лозунги различных ораторов-демагогов. Диктатура Политбюро сменилась разгулом «демократии» на съездах народных депутатов и на Верховных Советов СССР и РСФСР, но уже были признаки вырождения советского парламентаризма в диктатуру большинства над меньшинством. Национальные движения в Прибалтике взяли твердый курс на отделение от СССР, но делали это исключительно мирными средствами. В то же время в Грузии, Азербайджане и Армении раскрепощение породило националистический экстремизм, этнические чистки и, в конце концов, ожесточенные и кровавые войны.

Центральным фактором, однако, стала трансформация политики в РСФСР. Впервые после 1956 года в Российской Федерации – в столице, а также в крупных городах России – возникли массовые движения. Многие из них развивались под умеренно-национальными и популистскими лозунгами. Новообращенные либералы-антикоммунисты, называвшие себя «демократами», были в России в явном меньшинстве. На пике их популярности, по некоторым оценкам, к ним примыкало до 15 % всего населения, и только в Москве и Ленинграде эта доля была заметно выше. Ельцин, изгранный из Политбюро и поднявший бунт против «власти партократов» имел значительно больше популярности в народе, чем движение «демократов». Но и у него было недостаточно рычагов власти. Президент «России» завоевал доверие и любовь миллионов и претендовал на равенство с Горбачевым, но при этом даже не имел атрибутов власти, а его охрана состояла из отставников КГБ.

Лишь фарсовый, быстро провалившийся путч дал Ельцину и в меньшей степени поддерживавшим его «демократам» исторический шанс стать главным гарантом конституционного порядка и реформ не только на территории Российской Федерации, но и всего Союза – в глазах соотечественников и всего мира.

Августовский путч стал звездным часом для доживших до этого времени «шестидесятников» и части образованной молодежи, которые за годы перестройки из сторонников «социализма с человеческим лицом» превратились в сторонников рыночной экономики и эйфорического братания «России» с Западом. Тысячи москвичей, среди которых были представители самых разных социальных групп – от демократически настроенной общественности, студенческой молодежи и интеллигенции до рабочих, предпринимателей и ветеранов Афганской войны, – стихийно собрались на защиту здания, где заседал Верховный Совет РСФСР. В этом громадном здании, образце брежневского «ампира», прозванном в народе «Белым домом», Ельцин организовал центр сопротивления ГКЧП. Эти дни августовского противостояния, начавшиеся с круглосуточного дежурства толпы москвичей у Белого дома и завершившиеся многолюдным траурным митингом и похоронами трех молодых людей, случайно попавших под колеса БМП на Садовом кольце, получили название «второй русской революции» (хотя, хронологически, речь шла о третьей, после революций 1905 и 1917 гг.). Пожалуй, впервые в российской истории либералы и обличители «социализма» и «коммунизма» облачились в цвета российского национального флага и получили громадную народную поддержку. Российская идентичность сменила советскую, стала доминирующей политической силой. Благодаря иностранной прессе, прежде всего телекомпании Си-эн-эн, мужественный облик Бориса Ельцина, стоящего на танке перед Белым домом и бросающего вызов ГКЧП, стал известен всему миру как образ и символ российского порыва к свободе. В то же время вошедшие в Москву военные, деморализованные предшествовавшими событиями – хаотическим уходом советских войск из Восточной Европы, сбитые с толку шквалом злой критики со стороны либерально-демократических СМИ, совсем не желали применять силу и проливать кровь гражданского населения, тем более без ясного приказа сверху.

Лидеры ГКЧП отдать такой приказ не решились, и пока они мешкали и вели закулисные переговоры, путч терял свою силу. В итоге замыслы заговорщиков рассыпались как карточный домик. Растерянные и жалкие Крючков, Янаев и другие заговорщики вылетели в Крым, чтобы вымолить прощение у Горбачева и там же дали себя арестовать силам, стоявшим на стороне Ельцина. Горбачев был освобожден из «крымского пленения» и вернулся в Москву, но быстро обнаружил, что вся полнота власти в столице – и в стране – перешла в руки Ельцина и поддерживавших его «демократов».

То, что число активных участников «второй русской революции» в Москве и Ленинграде не превышало 50–60 тысяч человек (плюс несколько десятков тысяч вышедших на улицы в других городах РСФСР), не умаляет ее значения. Многие известные люди, принадлежавшие к культурной и интеллектуальной элите Москвы, выступили против хунты и поддержали Ельцина. А еще большее количество, которое притихло и ждало развязки, с удвоенным энтузиазмом примкнуло к победителям. Телеэкраны показывали громадные толпы людей с российским триколором на Красной площади, толпы перед Зимним дворцом. Высшие чиновники и военные в подавляющей своей массе отвернулись от Горбачева, перешли в лагерь Ельцина. Винить их за это трудно: российский президент разрубил гордиев узел двоевластия, без всяких юридических церемоний отстранив от реальной власти президента Союза. На глазах у миллионов телезрителей Ельцин заставил униженного президента СССР подписать декрет о роспуске всех структур КПСС. После этого Горбачев превратился в жалкую церемониальную фигуру. Правда, у него был в руках «ядерный чемоданчик», но было ясно, что даже это – бутафория. Армия уже не признавала своего главнокомандующего. А КГБ был дискредитирован путчем, и обсуждался вопрос о его расчленении и даже расформировании. «Новая Россия», возглавляемая импульсивным российским президентом, объявила о полном суверенитете и выходе из Советского Союза, и остальные республики также поспешили объявить о своей независимости. 8 декабря 1991 года в Беловежской пуще в Западной Белоруссии, вдалеке от Москвы, собрались руководители трех союзных республик – Российской Федерации, Украины и Белоруссии – и объявили, что СССР «как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование». Декларация противоречила конституции и формально означала еще один путч, но Горбачев не принял никаких мер. Впрочем, к этому времени уже никто бы и не подчинился приказу первого и последнего президента СССР. 25 декабря 1991 года торжествующий Борис Ельцин со своими сторонниками заставил Горбачева покинуть кремлевский кабинет. Советский лидер передал президенту России через военных ядерный «чемоданчик». За кулисами западные правительства уже фактически признала Российскую Федерацию правопреемницей Советского Союза. Семья бывшего лидера сверхдержавы в 24 часа выехала из казенной квартиры и с государственной дачи. Немного погодя с флагштока Московского Кремля в последний раз был спущен государственный флаг СССР.

Без сомнения, споры вокруг личности Горбачева, его решений и поступков, его бездействия и проволочек, будут продолжаться. По крайней мере до тех пор, пока Россия будет продолжать строить свою государственность в терминах выбора: или сильная государственность, социальная стабильность и процветающая экономика, или активное, уверенное в своих силах гражданское общество и демократический строй. Пока это «или – или» не станет «и – и», примирение сторон в споре о горбачевском наследии невозможно. В прошлом, в схожих обстоятельствах революционных перемен, взгляды демократической оппозиции в России приходили в резкий конфликт с убеждениями консервативных защитников идеи сильного государства, даже самых «просвещенных» из них. Вот, к примеру, мнение одного из умнейших русских консерваторов, князя Сергея Евгеньевича Трубецкого о Георгии Львове, возглавившем первый состав Временного правительства после отречения царя Николая II в феврале 1917 года. Поразительно, насколько оно перекликается с критикой, звучавшей в адрес Горбачева. Трубецкой писал в 1940 году, находясь в эмиграции во Франции:

«Народничество… носило у Львова какой-то „фаталистический“ характер. Я не подберу другого слова, чтобы охарактеризовать веру кн. Львова – не в русский народ вообще – а именно в простонародие, которое рисовалось ему в каких-то фальшиво-розовых тонах. Мне случалось слушать наивные рассуждения кн. Львова на эту тему и до, и после Февральской революции. „Не беспокойтесь, – говорил он накануне первого (летнего) выступления большевиков в Петербурге в 1917-м, – применять силы не нужно, русский народ не любит насилия… Все само собою утрясется и образуется… Народ сам создаст своим мудрым чутьем справедливые и светлые формы жизни…‟ Я был потрясен этими словами главы правительства в такие тяжелые минуты, когда от него требовались энергичные действия… Еще поразил меня взгляд кн. Львова: глаза его были устремлены в какую-то даль и он как будто ей улыбался… И это был тот самый кн. Львов, который был известен – притом справедливо известен! – своей хозяйственной энергией. Там он был борцом, в государственных же вопросах это был какой-то „непротивленец“!»

Еще один эмигрант, живший во Франции, историк Михаил Геллер, дал схожую оценку Горбачеву: «Горбачев продолжал жить в мире иллюзий, утешая себя химерами, рассчитывая, что политическое лавирование позволит ему не только сохранить, но и укрепить свою власть». О его решении согласиться на воссоединение Германии на условиях Запада, Геллер написал: «Создается впечатление, что решение Горбачева не было поступком государственного мужа, обдумавшего все последствия своего шага. Скорее это был акт игрока, верившего, что, пожертвовав ГДР, он получит взамен козыри, которые помогут ему дома. Как человек, поднявшийся на воздушном шаре и обнаруживший, что шар падает, он сбрасывал в качестве балласта все, что лежало под рукой».

Чем дальше мы уходим от той эпохи, тем труднее разобраться, кто прав и кто виноват, и что в приведенных мнениях справедливо, а что нет. Остается ясным одно: не будь Горбачева, а также Рейгана, Буша, Коля и других его западных партнеров, холодная война не окончилась бы так внезапно и быстро. Но без Горбачева не произошел бы и столь стремительный распад Советского Союза. Каждый шаг, каждый выбор, каждое решение Горбачева на заключительном этапе его правления расшатывали устои СССР и в конце концов похоронили вторую сверхдержаву. Как мы видим, объяснить этот феномен без Горбачева, исходя лишь из внеличностных факторов, невозможно. Другой человек на его месте мог повести себя совершенно иначе, и тогда, вероятно, Советский Союз не рухнул бы с такой быстротой, и многих проблем, которые продолжает переживать Россия и ее соседи, можно было бы избежать. Вклад Горбачева в мирное и быстрое окончание холодной войны уже обеспечил ему место в мировой истории. Его невольный вклад в демонтаж и крушение Советского Союза превратил его в одну из самых противоречивых фигур в истории России – политического деятеля, о роли которого еще долго будут спорить.