«Оттепель»

Сталинский режим формировал интеллектуальную жизнь страны и ее культуру, приспосабливая их к интересам и нуждам советской империи. Результаты этой формовки оказались впечатляющими и относительно долговечными. Они пережили самого Сталина и даже Советский Союз, продолжая оказывать воздействие на общество в современной России до сего дня. Еще в 1930-е гг., готовясь к будущей войне, Сталин и его окружение стали внедрять в сознание культурных элит и широких масс идею о необходимости служить интересам великой страны, проявлять бдительность к внутренним врагам и быть готовыми дать отпор врагам внешним. А в начале холодной войны, когда Сталин уже готовился к решающей схватке с Соединенными Штатами, содержание советской пропаганды и культурной политики лишилось и намека на былой революционный интернационализм. В основу официальной советской пропаганды был положен великорусский державный шовинизм, абсолютный приоритет русской культуры и постулат о главенствующей роли Советского Союза в международных делах.

Сталин выступал в качестве верховного редактора всей советской культуры: он лично формулировал официальные установки для коллективного самосознания, определял, в чем заключаются духовные ценности советского общества, и во что людям следует верить и что осуждать. Ни при одном режиме новейшего времени, за исключением, быть может, нацистской Германии, политическое руководство страны не уделяло столько внимания идеологизации образования, науки и всех институтов культуры, производству общенационального культурного нарратива, не направляло столь значительные средства в эти сферы жизни. Некоторые избранные учреждения культуры в СССР, такие, как Большой театр и ведущие музеи Москвы и Ленинграда, щедро финансировались государством. Сталин культивировал и пестовал элиту литераторов – писателей, поэтов, драматургов, которых он называл «инженерами человеческих душ». В 1934 году при непосредственной поддержке Сталина Максим Горький создал Союз писателей СССР, члены которого по сути стали частью центрального аппарата пропаганды и культуры, привилегированным классом на полном государственном содержании. Признанные властью писатели издавали свои книги гигантскими тиражами вне зависимости от спроса, художники и скульпторы получали масштабные госзаказы. Те и другие становились миллионерами, получая огромные гонорары. Мария Зезина, российский историк культуры, отмечает, что к моменту смерти Сталина «подавляющее большинство творческой интеллигенции было искренне предано советской власти и не помышляло ни о какой оппозиционности».

При этом тысячи писателей, музыкантов, художников и других талантливых людей культуры подверглись чисткам и репрессиям, погибли в сталинских лагерях или отбыли там длительные сроки заключения. Серп террора и цензуры безжалостно выкосил некогда обильную культурную ниву русского Серебряного века и авангарда, которая, в конце концов, почти перестала плодоносить. К 1953 году вместо великолепия и многообразия интеллектуальной и артистической жизни, вместо поисков и экспериментов, в стране повсеместно воцарились эстетический конформизм и серость, страх перед новаторством, удушливая самоцензура. Авангардное искусство было запрещено как «формалистское» и «антинародное». Все деятели культуры должны были следовать официально подтвержденной в 1936–1948 гг. декретами ЦК доктрине «социалистического реализма». Советские литература, изобразительное искусство и кинематограф, в соответствии с идеологической установкой Сталина, должны были создавать и поддерживать мир кривых зеркал. Советские люди были окружены искусственной атмосферой фальшивого оптимизма и шовинизма, где убогие условия жизни контрастировали с картинками «социалистического и колхозного рая для рабочих и крестьян», а окружающий мир – враждебным, населенным агрессорами и эксплуататорами, пребывающим в вечной борьбе за существование. Доктрина соцреализма не просто являлась составной частью господствующей идеологии. Она задавала рамки и направление всем видам культурного процесса, пронизывала всю иерархию «творческих союзов» сверху донизу и была доминантой цензуры и самоцензуры. Приближенные к власти деятели культуры вели между собой жестокую борьбу за допуск к государственным средствам и привилегиям, делились на негласные фракции, подсиживали друг друга, занимались интригами и доносами. Все это привело к стремительному падению не только количества, но и качества культурного производства в Советском Союзе.

В области науки направляющая рука Сталина и государства дала более впечатляющие, хотя и противоречивые результаты. С одной стороны, вождь выдвигал молодые талантливые кадры для осуществления программ ракетно-ядерных и ракетных вооружений, доверял им решение важнейших задач и не жалел вознаграждения в случае успеха. Игорь Курчатов, назначенный научным руководителем атомного проекта, записал для себя после встречи со Сталиным в январе 1946 года: «Основные впечатления от беседы. Большая любовь т. Сталина к России и В. И. Ленину, о котором он говорил в связи с его большой надеждой на развитие науки в нашей стране». Советские ученые в системе Академии наук и университетские профессора после 1945 года стали – наряду с признанными литераторами и художниками – привилегированной кастой: их зарплата была резко увеличена и стала значительно больше средней заработной платы в СССР. Вместе с тем прямое и принимавшее зачастую болезненные формы вмешательство кремлевского вождя в научные дискуссии, например в области биологии, помогло самозванцу Трофиму Лысенко и его клике уничтожить советскую генетику и на долгие годы стать монополистами в агрономических и биологических исследованиях, щедро финансируемых государством. Торжество лысенковщины, монополизма в науке, привело к запрету на другие виды исследований, включая экономические исследования, кибернетику и формальную лингвистику.

Позорным наваждением в интеллектуальной и культурной жизни страны стал антисемитизм, к исходу 1940-х гг. это была государственная политика, исходившая из Кремля. Своего апогея антисемитская кампания достигла в январе 1953 года, когда разгорелось «дело кремлевских врачей», инспирированное Сталиным. Во всех советских газетах сообщалось об аресте «группы врачей-вредителей» и раскрытии сионистского заговора. «Кремлевские врачи», среди них евреи, обвинялись в связях с «международной еврейской буржуазно-националистической организацией, созданной американской разведкой», и в том, что «врачи-убийцы» ставили своей целью «путем вредительского лечения» сократить жизнь ведущим деятелям политического и военного руководства Советского Союза. Многие считали, что Сталин в любой момент может отдать приказ о депортации советских евреев на Дальний Восток. Эта кампания глубоко расколола и деморализовала образованную и культурную часть общества, разделила людей на пострадавших и тех, кто их обвинял или был вынужден просто участвовать в антисемитском шабаше. С 1920-х гг. среди советских служащих, в кругах интеллигенции и в научно-профессиональной среде было очень много людей еврейского происхождения, поверивших в освободительную и справедливую миссию Ленина и большевистской революции; для многих из них антисемитская кампания стала отправной точкой для сдвига в сознании, возникновения антисталинских настроений и даже для сомнений в основах советского строя.

Надежды на либерализацию и улучшение жизни в стране, подавленные сталинским террором и массовыми кампаниями против «низкопоклонства перед Западом», вернулись после смерти Сталина. Проницательные наблюдатели уже понимали, что сталинская политика в культурной, интеллектуальной и научной сферах завела СССР в тупик. И хотя после похорон вождя политическая система страны, как и основные механизмы государственного контроля над образованием, культурой и наукой, не претерпели существенных изменений, все же «охота на ведьм» в лице «безродных космополитов» прекратилась, а погромным речам в средствах массовой информации был положен конец. Прекратилась и безудержная пропаганда неизбежной войны с капитализмом, густо сдобренная русским шовинизмом. Новое советское руководство стало призывать к восстановлению «социалистической законности». С апреля 1953 года в стране начали происходить разительные перемены: началась реабилитация бывших политзаключенных, первые группы которых стали возвращаться из сталинских лагерей. Страх перед органами госбезопасности, всепроникающая власть «сексотов» и анонимных доносов начали убывать. Наступило время культурной оттепели.

Никита Сергеевич Хрущев не годился на роль Великого Учителя, окруженного мистикой и таинственностью властителя, кем изображал себя с таким поразительным успехом кремлевский затворник Сталин. Новый руководитель страны нарушал все мыслимые каноны «культурной» речи, зачастую выглядел и нелепо и вел себя сумасбродно. Не было и речи о том, чтобы такой человек мог управлять течением мыслей людей, советской культурой. Весной 1957 года Хрущев попытался найти общий язык с советскими писателями и артистами и пригласил их на правительственный «пикник», организованный на цэковской даче Семеновское в Подмосковье. Однако первый секретарь явно перебрал со спиртным. Хуже того, Хрущев то пытался учить писателей уму-разуму, то стремился нагнать на них страху. В отличие от Сталина, Хрущев не мог добиться ни того ни другого, а, скорее, стал посмешищем. Многие из приглашенных чувствовали себя и озадаченными, и униженными тем, что ими взялся командовать полуобразованный мужик. Получила известность фраза, сравнивавшая Хрущева со Сталиным явно в пользу последнего: «Был культ, но была и личность».

Осенью 1953 года в журнале «Новый мир» появились литературные заметки Владимира Померанцева, в которых содержалась простая мысль: описывая в своих произведениях окружающую действительность или выражая собственные мысли, автор должен быть искренним. Искренность, писал Померанцев, – это основное слагаемое дара, которым наделен писатель. Заметки «об искренности в литературе» были первым камешком в огород соцреализма, первой попыткой заявить о лживости сталинской культуры. Померанцев несколько лет прожил за пределами СССР, работал в Советской военной администрации в Германии. Возможно, именно поэтому, в отличие от многих коллег по писательскому цеху, он не был ограничен советским опытом, скован самоцензурой и страхом. В течение 1954 и 1955 годов в студенческих общежитиях Москвы, Ленинграда и других городов не затихали споры об «искренности» в литературе и жизни, которые быстро перерастали в дискуссии о существующем разрыве между постулатами официальной идеологии и советской действительностью. В этих спорах принимали участие будущие диссиденты, студенты из Восточной Европы, которых тогда было много в советских университетах, и будущие работники партийного аппарата. В их числе были два студента, деливших комнату в общежитии МГУ на Стромынке: чех Зденек Млынарж, впоследствии видный коммунист-реформатор и деятель Пражской весны 1968 года, и Михаил Горбачев, ставший спустя три десятилетия последним генеральным секретарем ЦК КПСС.

Элита советской творческой интеллигенции – театральные деятели, кинорежиссеры, главные редакторы литературных журналов, адвокаты, историки и философы – начали впервые за многие годы выходить за пределы дозволенного, да и рамки этого дозволенного быстро менялись в обстановке поразительных перемен. Все они были опытными партийными чиновниками, но жажда новизны, успеха и свежих идей была сильнее партийных предписаний и неписаных норм поведения. Илья Эренбург, немало потрудившийся при Сталине для идеализации образа Советского Союза в глазах «прогрессивной интеллигенции» на Западе, напечатал в 1954 году роман «Оттепель» – и дал название новой эпохе. Поэты Константин Симонов и Александр Твардовский сделали «Новый мир» самым популярным литературным журналом страны. В издании стали регулярно печатать талантливые произведения, открывать новые темы для обсуждения, преодолевать идеологические и пропагандистские штампы. Кинорежиссеры Михаил Калатозов, Михаил Ромм, Иван Пырьев и другие старые мастера советского кино, в прошлом авторы насквозь фальшивых картин о революции, терроре, и «социалистическом рае», начали создавать пронзительные, искренние фильмы, в которых превозносились гуманистические ценности. В ряде случаев эти люди находили поддержку в аппарате ЦК, среди отдельных просвещенных чиновников, курировавших культурную политику партии. Казалось, обстановка поиска и эксперимента, убитая за годы тирании Сталина, возвращалась в советское общество. Подрастало новое поколение талантливых людей, ломавших своим творчеством рамки официально одобренного искусства.

После антисталинского доклада Хрущева на XX съезде культурная оттепель получила неожиданно мощное ускорение. Хрущев плохо представлял себе воозможные последствия своей речи и не очень ясно понимал, чем можно заменить поверженный культ Сталина. Текст доклада из Польши попал в руки израильской разведке и оказался у американцев. В июне Госдепартамент США опубликовал полный текст доклада, а радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа», финансируемые американской разведкой, стали зачитывать этот текст в эфире – к ужасу и потрясению убежденных коммунистов на Западе и Востоке. Внутри страны Хрущев разослал текст доклада во все партийные организации с указанием прочесть его всем рядовым членам партии и даже на собраниях «трудовых коллективов», которые охватывали более широкую аудиторию. В итоге общее число слушателей, по некоторым данным, составило от двадцати до двадцати пяти миллионов человек. Чтение доклада повергло идеологический и пропагандистский аппарат СССР в состояние паралича. Официальные лица, органы безопасности и их секретные сотрудники не имели инструкций о том, как реагировать на эту ситуацию. В результате они бездействовали и безмолствовали. В университетах, на производстве и даже на улицах люди высказывали вслух мысли, за которые раньше им грозил арест.

Миллионам людей в Советском Союзе хотелось знать больше, чем было сказано в докладе. Историк Сергей Дмитриев написал в своем дневнике: «Никакого сколько-либо серьезного истолкования всех приведенных в докладе фактов не дано. Назначение такого доклада не ясно. Его, так сказать, внешнеполитический смысл еще можно понять. Но внутреннее назначение? Учащиеся в школах стали срывать со стен портреты Сталина и топтать их ногами… Учащиеся задают такой вопрос: кто создал культ личности? Если сама личность, то где же была партия? А если не только сама личность, то, следовательно, партия и создавала этот ныне осуждаемый культ личности? Ведь каждый райком, обком, крайком, партком имели своих „вождей“ и героев и насаждали тот же культ личности в соответствующих масштабах».

Наблюдая за советскими студентами, один американец, находившийся в тот момент в Москве, заключил, что их вера «потрясена до основания», и что отныне они будут относиться с недоверием ко всему, что будет исходить от государственного и политического руководства. В конце мая 1956 года студенты МГУ объявили бойкот университетской столовой, снискавшей дурную славу из-за своей отвратительной еды. Бунт студентов отчасти напоминал восстание матросов на броненосце «Потемкин» во время революции 1905 года: эпизод с червивым мясом из знаменитого кинофильма Сергея Эйзенштейна был хрестоматийным. Руководили бойкотом комсомольские вожаки, избранные самими студентами. Озадаченные власти вместо того, чтобы наказать студентов, вступили с ними в переговоры. Лишь позднее, когда КГБ и университетское начальство опомнились, зачинщиков исключили из университета или распределили на работу в глубокую провинцию.

Брожение среди студентов возобновилось после их возвращения с летних каникул. В течение всего осеннего семестра студенты университетов Москвы, Ленинграда и других городов выпускали самостийные плакаты, бюллетени и ежедневные газеты, не утвержденные партийным начальством. Волнения, охватившие летом и осенью Польшу, а в конце октября и Венгрию, сильно повлияли на студенчество в Москве, Ленинграде и других крупных городах. После подавления советской армией венгерского восстания в ноябре 1956 года студенты МГУ и Ленинградского государственного университета вышли на митинги солидарности с Венгрией. Горячие головы жаждали действия. Так, в Архангельской области молодой человек распространял листовку, в которой советская власть сравнивалась с нацистским режимом. Листовка гласила: «Сталинская партия является преступной и антинародной. Она выродилась и превратилась в клику, состоящую из дегенератов, трусов и предателей». Будущий диссидент Владимир Буковский, в то время еще старшеклассник, мечтал достать оружие и идти на штурм Кремля.

В поисках ответов на вопрос «кто виноват?» радикально настроенная молодежь обратилась к художественной литературе и литературной критике, подобно своим далеким предшественникам, студентам в царской России. Их внимание привлек роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», опубликованный в августе – октябре 1956 года в «Новом мире». В романе рассказывалось о драматической судьбе талантливого изобретателя, столкнувшегося с бюрократом-сталинистом, который отвергал все новое и прогрессивное, мешая изобретателю воплотить его идеи в жизнь. Роман вызвал взрыв полемики в печати, в среде творческой интеллигенции, среди думающей молодежи. Его обсуждали на встречах писателей со студентами, где звучали слова с критикой существующих порядков в обществе. Константин Симонов, главный редактор журнала «Новый мир», заявил на всесоюзной конференции учителей о том, что нужно отменить решения ЦК КПСС 1946 года о партийной цензуре в художественной литературе и изобразительном искусстве. Константин Паустовский на обсуждении романа в Центральном доме литераторов в Москве сказал, что в СССР «безнаказанно существует, даже в некоторой степени процветает новая каста обывателей. Это новое племя хищников и собственников, не имеющих ничего общего ни с революцией, ни с нашей страной, ни с социализмом… Обстановка приучила их смотреть на народ как на навоз. Они воспитывались на потворстве самым низким инстинктам, их оружие – клевета, интрига, моральное убийство и просто убийство». Он призвал советский народ избавиться как можно скорее от этой касты.

Речь Паустовского нашла горячий отклик в студенческой среде, ее переписывали от руки и распространяли во всей стране. Некоторые сочли, что книга Дудинцева вынесла приговор всей правящей бюрократии. В одном из писем руководителю Союза писателей Украины, присланном без подписи, говорилось: «Дудинцев прав, тысячу раз прав… Существует целая прослойка, явившаяся порождением того ужасного времени, которое, к счастью, безвозвратно кануло в прошлое, но эти люди до сих пор находятся у власти». Автор письма называл себя «представителем весьма многочисленного слоя средней советской интеллигенции, воспитанного нашей советской действительностью». «Мы верили в то, что все у нас правильно… И когда, наконец, это здание лжи, воздвигнутое, казалось, так прочно, было подорвано разоблачением Сталина, нам стало больно и обидно за себя. Но мы прозрели. Мы увидели то, что наши сегодняшние руководители хотели бы продолжать скрывать от нас. Мы научились отличать правду от лжи… Возврата к прошлому быть не может. Царство лжи, которое было воздвигнуто и не без Вашей помощи, трещит по всем швам и рушится. И оно рухнет».

Однако разрыв с «большой ложью» сталинской эпохи еще не означал разрыва с коммунистической идеологией и революционным наследием. В образованной части общества преобладали социалистические умонастроения, жажда большей свободы в области творчества и культуры уживалась с искренней верой в справедливость и возможность возвращения к «ленинским нормам». 1956 год был лишь началом мучительной эмансипации от утопической идеи коммунизма. Еще немало было идеалистов, которые рассматривали развенчание культа личности Сталина как возможность восстановить усвоенные из пропаганды, книг и кинематографа идеальные ценности первых послереволюционных лет, постулаты «истинного марксистско-ленинского учения». В конце трехдневного заседания московского отделения Союза писателей, после обсуждения секретного доклада XX съезду партии, собравшиеся в зале сами, по зову сердца, запели «Интернационал». Раису Орлову, члена партии и будущую диссидентку, переполнили эмоции: «Вот оно, наконец, вернулось настоящее, революционное, чистое, чему можно отдаться целиком». Марат Чешков, молодой московский интеллектуал, вспоминал: «Для меня, как и для большинства политически активной молодежи, марксизм-ленинизм оставался в своей основе незыблем».

В отличие от провинции, в которой по-прежнему царила глухая тишина, в университетах Москвы и Ленинграда, а также в научных и культурных кругах двух столичных городов кипели споры. Когда Александр Бовин, впоследствии консультант Леонида Брежнева, приехал продолжать учебу в аспирантуре философского факультета МГУ после окончания провинциального университета в Ростове-на-Дону, он был поражен накалом демократических, антисталинских настроений в студенческой среде. Его смущал радикализм требований ударить по партийной бюрократии. Для него «социализм, партия имели самостоятельное значение, не сводимое к сталинским извращениям». На студенческих собраниях Бовин оправдывал применение Советским Союзом вооруженной силы при подавлении народных движений в Польше и Венгрии. Студенты пытались подвергнуть его обструкции, лишить слова. Кстати, всего за год до этого на том же философском факультете, где спорил с радикалами Бовин, училась Раиса Титаренко, молодая жена Михаила Горбачева.

В основной своей массе партийно-государственная номенклатура, военное командование и руководство органов госбезопасности оставались убежденными сталинистами, но были вынуждены публично поддерживать курс Хрущева по разоблачению культа личности. Эти люди понимали, какой громандый ущерб критика Сталина нанесла незыблемости коммунистической веры. Дмитрий Устинов, отвечавший в те годы за военно-промышленный комплекс, а с марта 1965 года ставший секретарем ЦК КПСС, через двадцать лет после смещения Хрущева продолжал негодовать: «Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также и в отношении Сталина». Для очень многих представителей военных, дипломатических кругов, руководителей промышленности критика Сталина была неприемлема потому, что она ставила под сомнение всю их жизнь и карьеру, бросала тень на миф о мудром вожде в период Великой Отечественной войны. Другие решили, что Хрущев и политическая верхушка страны просто хотят сделать из Сталина «козла отпущения». Генерал Петр Григоренко, будущий диссидент, прочитал доклад Хрущева на XX съезде с ужасом и отвращением, но еще долго продолжал считать, что нельзя было выносить сор из избы: «Нельзя устраивать канкан на могиле великого человека». Появился анекдот: «Что такое культ личности? – Это когда один человек плюет на всех. А разоблачение культа личности? – Это когда все плюют на одного, и в результате все ходят оплеванные».

Неразбериха в органах государственной власти и госбезопасности позволила процессу десталинизации идти спонтанно до поздней осени, без вмешательства сверху. Чиновники, отвечавшие за цензуру, пропаганду и средства массовой информации, пребывали в замешательстве. Их пугал критический настрой студентов и брожение в интеллектуальной элите. Но после осуждения сталинского террора никто не решался прибегнуть к репрессиям без команды сверху. Только в ноябре 1956 года, когда советские войска подавили восстание в Венгрии, консервативное большинство аппарата вновь сплотилось и обрело волю к репрессиям. Вторжение в Венгрию подействовало как холодный душ на радикально настроенных студентов. По словам одного из них, радикалы-идеалисты осознали, что в своей стране они были совершенно одни. «Массы были одержимы шовинизмом. 99 % населения полностью разделяли имперские настроения властей». Многие представители интеллигенции, даже те из них, кто поддерживал кампанию по разоблачению культа личности, поспешили заявить о своей лояльности режиму. Им очень хотелось продемонстрировать, что у них никогда – ни раньше, ни теперь – не было никаких сомнений по поводу того, кто прав и кто виноват. Около 70 советских писателей поставили, добровольно или принудительно, свои подписи под «открытым письмом» к западным коллегам, в котором оправдывались действия СССР в Венгрии. Там стояли и фамилии тех, кто стал символом культурной оттепели: Эренбурга, Твардовского и Паустовского.

В декабре 1956 года Хрущев и члены Политбюро пришли к выводу, что брожение среди работников умственного труда и учащейся молодежи несет в себе угрозу политической стабильности. Сотни, возможно, тысячи человек были уволены из научно-исследовательских институтов и исключены из высших учебных заведений. Для подавления инакомыслия органы госбезопасности провели аресты по всей стране. Власти восстановили квоты, ограничивавшие число студентов – выходцев из семей интеллигенции. Среди студенчества был повышен процент «рабоче-крестьянской молодежи» и лиц «с рабочим стажем».

События в Польше и особенно в Венгрии напомнили советским руководителям, что поэты, писатели и артисты способны возбудить в народе страсти, грозящие восстанием против системы. В декабре 1956 года советских писателей призвали на Старую площадь в здание ЦК КПСС, где в течение трех дней шло разбирательство, напоминавшее суд инквизиции. С ними встретился Дмитрий Шепилов, наиболее литературно подкованный из советских руководителей; он поспешил развеять надежды писателей на права и свободы. Пока идет холодная война, заявил Шепилов, постановления партии 1946 года в области литературы и искусства останутся в силе. Константин Симонов пытался отстаивать позицию «искренности в литературе». Он осведомился, можно ли все же, учитывая новую линию XX съезда, печатать хоть немного «правды о том, что происходит» в стране. Шепилов ответил категорическим запретом. Как и прежде, сказал он, Соединенные Штаты используют все средства, в том числе в области культуры, чтобы подорвать идеологические устои советского общества. В этой обстановке литература должна полностью оставаться на службе партии и служить интересам безопасности страны.

Ссылка на холодную войну и внешних врагов будет еще несколько десятилетий оправданием для партийно-идеологического контроля над культурой и образованием в СССР. Мало кому из писателей и художников хотелось угодить в категорию «пособников мирового империализма». Ярчайшим исключением из этого правила стало так называемое дело Пастернака. Весной 1956 года поэт Борис Пастернак завершил роман «Доктор Живаго», в котором описывалась трагическая судьба русской интеллигенции в годы Гражданской войны, народного бунта, разрухи и революционного произвола. Пастернак послал рукопись в редакции нескольких советских литературных журналов, в том числе и «Нового мира». Но поэт не верил в возможность напечатать свой роман в СССР. В нарушение всех запретов Пастернак передал рукопись романа иностранным славистам и журналистам (у которых появилась возможность приехать в Москву и встретиться с ним во время послаблений 1956 года). Рукопись по просьбе Пастернака передали в Италию, издателю Джанджакомо Фельтринелли, тогда члену Итальянской Компартии. Советские журналы один за другим отказались печатать «Доктора Живаго», а власти, узнав о передаче рукописи за границу, пустились во все тяжкие, чтобы предотвратить публикацию романа за рубежом. Но Пастернак не шел на попятный, а Фельтринелли предпочел выйти из Компартии, чтобы опубликовать роман. В ноябре 1957 года «Доктор Живаго» увидел свет и стал всемирной литературной сенсацией. В октябре 1958 года Нобелевский комитет в Стокгольме присудил Пастернаку Нобелевскую премию по литературе. Разразился неслыханный скандал, принявший политическую окраску. Хрущев, разумеется, не читал романа, но, подстрекаемый своим окружением, в том числе литературными «консультантами», обрушил на Пастернака всю мощь государственного гнева, обвинив его в предательстве Родины. Кампания против поэта стала, по сути, проверкой на лояльность всех творческих элит страны. Как и в декабре 1956 года, власти использовали топорную логику холодной войны: кто не с нами – тот против нас. Казалось, вернулись сталинские «проработки»: силы государственной пропаганды, организованное негодование «всего советского народа» были брошены на то, чтобы раздавить одного человека. В пароксизме раболепия, за которым скрывались зависть и страх потерять благоволение властей, подавляющее большинство советских писателей потребовало исключить Пастернака из Союза писателей и выслать поэта из Советского Союза. Пастернак был оставлен без средств к существованию, его почта задерживалась и перлюстрировалась. Под давлением близких он был вынужден публично отказаться от Нобелевской премии. Травля и участие в ней стольких друзей и коллег деморализовали поэта и надломили его здоровье. Пастернак умер от скоротечного рака 30 мая 1960 года.

Восстановление «порядка» в 1956 году, травля Пастернака – все это отрезвляюще подействовало на идеалистов – тех, кто ожидал быстрых перемен и «очищения» советского строя. И все же процесс освобождения от идеологических мифов и удушливого страха в душах и умах людей не остановился. Контроль идеологических и культурных институтов государства над подрастающим поколением и творческими элитами страны продолжал давать сбои.