Стратегия дает сбой

Как раз в то время, когда Хрущев предложил одностороннее сокращение советских вооруженных сил, его внешняя политика дала осечку. Первая случилась в Китае, куда советский руководитель поехал в конце сентября 1959 года, сразу же после своей триумфальной поездки по Соединенным Штатам. Очевидно, руководитель СССР действительно считал, что приехал в Пекин триумфатором. Ведь он добился от президента Эйзенхауэра обещания провести в Париже конференцию великих держав по Германии и Западному Берлину. Однако Мао Цзэдун не был намерен мириться со вторым изданием ялтинско-потсдамской «системы» великих держав, на этот раз исключавшей Китай. Руководители КНР, праздновавшие десятилетие победы китайской революции, решили поучить главу Советского Союза уму-разуму: они обвинили Хрущева в умиротворении американских империалистов и их союзников за счет интересов Китая. Незадолго до этого Китай начал оспаривать границу с Индией в Гималаях и Тибете: в возникшем конфликте Москва заняла позицию арбитра, а не встала на сторону китайских коммунистов. Лидеры КПК сочли это предательством и нарушением советско-китайского договора 1950 года. К явному удовольствию Мао, Хрущев почти сразу же вышел из себя, и вся встреча вылилась в яростную перебранку. Андрей Громыко и Михаил Суслов, присутствовавшие на этой встрече, пытались вернуть беседу в мирное русло, но все было напрасно. Хрущев вернулся из Китая в плохом настроении, ругая Мао Цзэдуна. Он поручил Суслову выступить с докладом о неблаговидном поведении китайских товарищей на ближайшем пленуме ЦК. Суслов выступил, однако многие коллеги Хрущева из Президиума, большинство советских чиновников, военных и руководителей промышленности не могли себе представить, как «коммунисты не могут договориться с коммунистами», и винили во всем Хрущева, его невыдержанность и бестактность.

Критика Мао, однако, заставила Хрущева усомниться, правильно ли он поступил, положившись на туманные обещания Эйзенхауэра. Не слишком ли велик риск срыва переговоров с Западом? Разумно ли ставить все на эту карту, подвергая опасности единство в соцлагере? Сокращение армии вызвало острое недовольство в генералитете и среди офицерства. Неясно было, что делать с гигантским военно-промышленным комплексом, с которым были связаны, так или иначе, до 80 % промышленных предприятий Советского Союза. Старые критики первого секретаря, Молотов, Каганович и Ворошилов, все еще члены партии, не одобряли новых инициатив Хрущева и наверняка ждали их провала. В правительственных кругах, и особенно в народе, под влиянием массированной пропаганды возникли большие надежды в связи с предстоящей поездкой Хрущева в Париж и намеченным ответным визитом президента Эйзенхауэра в СССР. Если бы встреча завершилась безрезультатно, авторитету первого секретаря в партийной и военной верхушке был бы нанесен невосполнимый урон. Никиту Сергеевича, никогда не отличавшегося умением вести переговоры, опять охватили тревоги и сомнения. А что, если западные лидеры оставят его ни с чем?

1 мая 1960 года над Уралом советскими ракетчиками был сбит американский самолет-разведчик У-2, летевший с американской базы в Пакистане на базу НАТО в Норвегию для произведения фотосъемки важнейших стратегических объектов на территории СССР. Хрущев ухватился за этот эпизод, чтобы показать не только Западу, но и Китаю, а также собственным военным, что он умеет быть жестким. К его удивлению, Эйзенхауэр публично взял на себя всю ответственность за полет, оправдывая его соображениями национальной безопасности. Хрущев почувствовал себя преданным: американский президент мог бы свалить все на ЦРУ и сохранить доброе имя, но не сделал этого. Вот тебе и партнер на будущих переговорах! Прибыв в Париж, Хрущев отказался встречаться с Эйзенхауэром и потребовал, чтобы тот принес публичные извинения за полет У-2. В противном случае, заявил он, встреча в верхах не состоится, и Эйзенхауэр не сможет приехать в Советский Союз. Президент США извиняться не захотел, и отношения Хрущева с ним были безнадежно испорчены. Все расчеты на то, что удастся снять напряжение между Советским Союзом и Соединенными Штатами, разлетелись в прах. Советский руководитель своими руками уничтожил плоды своей же стратегии и наработки упорных многомесячных переговоров. Советские дипломаты втайне сожалели о провале парижской встречи. Зато министр обороны Малиновский и высшие военные чины не скрывали своего удовлетворения. Можно было забыть о новой военной доктрине Хрущева и начать вновь укреплять армию и наращивать обычные вооружения, которые еще недавно советский лидер объявил «ненужными и устаревшими».

Парижский эпизод показал цену внешнеполитической стратегии Хрущева, его глубокое презрение к дипломатическим «условностям»: в душе Первый секретарь остался рабоче-крестьянским активистом, которому было проще громить империализм с международных трибун, чем терпеливо договариваться за переговорным столом. Советский руководитель хотел соглашений с Соединенными Штатами, но просто не знал, как разговаривать спокойно и на равных с Эйзенхауэром и другими западными политиками, людьми другого мира, воспитания, и образования. После провала парижской встречи в верхах скороспелая стратегия Хрущева лежала в руинах. Советскому руководству оставалось только подождать результатов президентских выборов в США в надежде, что у Кремля появится в Белом доме новый, быть может, более сговорчивый оппонент.

Кроме того, парижский скандал ясно выявил идеологическую подоплеку международной политики Хрущева. Ему как ножом по сердцу были обвинения Мао Цзэдуна по его адресу в «уступках империализму». Ведь Хрущев унаследовал от Сталина и роль лидера всемирного коммунистического движения, а также рассчитывал привлечь на сторону социализма страны, освободившиеся от колониальной зависимости. В январе 1960 года, еще до инцидента с У-2, Хрущев заверил приехавших в Москву делегатов коммунистических партий, что его курс на обуздание угрозы войны и на мирное сосуществование будет означать не меньшую, а большую поддержку национально-освободительных движений в третьем мире. После провала переговоров с западными державами советский руководитель дал полную волю своим революционным инстинктам. Убежденный в том, что советская ядерная мощь поможет ускорить всемирный революционный процесс, Хрущев пошел в поход против доживавшего последние дни европейского колониализма. Он лично возглавил международную кампанию в поддержку национально-освободительного движения в Африке – от Алжира до Конго. Советский специалист по странам третьего мира, Георгий Мирский, вспоминал, что в то время, «когда революционный процесс в странах Запада был заморожен, противоборствующие стороны окопались в своих европейских траншеях по обе стороны „железного занавеса“, а вот мир, освободившийся от колониального господства, мог стать полем маневренной войны, где можно было, используя антиколониальную инерцию, ворваться в „мягкое подбрюшье“ империализма, заручиться поддержкой миллионов пробудившихся к новой жизни людей. Это казалось тогда перспективным, многообещающим курсом».

Реанимация большевистской риторики 1920-х гг. и дипломатии Коминтерна достигла своей кульминации во время памятного визита Хрущева в Нью-Йорк для участия в работе Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре – октябре 1960 года. На этот раз правительство США «из соображений безопасности» не выпустило Хрущева за пределы Манхэттена, и советский руководитель провел там три недели, изъездив центр Нью-Йорка вдоль и поперек. Он развернул кипучую деятельность: предложил отменить должность Генерального секретаря ООН, заменив его «тройкой» представителей от капиталистических, социалистических, и нейтральных государств; клеймил на заседаниях ООН колониальную политику западных стран и их сателлитов, воспользовавшись для пущей убедительности своим ботинком, которым стучал по столу; ринулся в Гарлем для встречи с лидером кубинской революции Фиделем Кастро, который демонстративно поселился в этом негритянском районе. При каждом удобном случае Хрущев ругал американский империализм и Эйзенхауэра. В своем послании к членам Президиума он писал, что «настроение у нас неплохое. Ругаем буржуев, капиталистов, империалистов. Ездим, как только возможно, и чем мы больше ездим, тем больше вводим в расход Америку – на горючее, на полицию». Он также добавил, что начинает «считать часы, сколько нам осталось пробыть в этой распроклятой капиталистической стране, в этом логове Желтого Дьявола» – Нью-Йорке. Выходки Хрущева, особенно эпизод с ботинком, повергали в смятение чопорных советских чиновников. Многим было стыдно за человека, представляющего великую державу на главном всемирном форуме.

Победа Джона Ф. Кеннеди на президентских выборах в США в ноябре 1960 года воодушевила Хрущева. Он был рад, что Ричард Никсон, сделавший политическую карьеру на антикоммунизме, потерпел поражение. По его мнению, Кеннеди был легкомысленный, испорченный богатством молодой человек – вряд ли готов к серьезной конфронтации. Но радость портило то, что Хрущев не видел в Белом доме «второго Франклина Рузвельта», то есть партнера, с которым можно было бы договориться о завершении глобальной конфронтации. И все же Хрущеву казалось, что, чередуя нажим с переговорами, он сможет принудить молодого президента сменить курс Трумэна – Эйзенхауэра на более покладистую политику. Его уверенность в этом возросла после первого успешного полета в космос Юрия Гагарина 12 апреля 1961 года. Репутация Кеннеди, напротив, оказалась сильно подмочена провалом операции ЦРУ по высадке отрядов «контрас» на Кубу в районе Залива Свиней с целью свергнуть режим Кастро. Хрущев решил, что он не может упустить такой благоприятный момент. Он решил под прикрытием ракетно-ядерного щита дожать западных лидеров и вырвать Западный Берлин из-под их контроля.

26 мая 1961 года на заседании Президиума ЦК Хрущев предложил: до исхода года Советский Союз подпишет мирный договор с ГДР, и после этого западные державы утрачивают свои оккупационные права на территории Восточной Германии, а Западный Берлин становится «вольным городом» на территории ГДР. Хрущев подчеркнул, что он хочет угрожать Западному Берлину блокадой, как Сталин. В то же время все авиарейсы и перевозки с территории «вольного города» должны будут контролироваться «суверенной» ГДР. Это, в числе прочего, положило бы конец продолжавшемуся бегству на Запад десятков тысяч восточных немцев. Хрущев хотел поставить Кеннеди перед выбором: либо отступить, либо готовиться к ядерной войне из-за «процедурных разногласий» по Западному Берлину. На Президиуме Хрущев признал, что нельзя полностью предсказать, как отреагирует американское правительство: попытка вторжения на Кубу показала, что в Белом доме «нет человека твердого», а решения там скорее «принимаются под влиянием отдельных групп и случайного сочетания явлений». Вместе с тем первый секретарь считал, что «риск, на который мы идем, оправдан». По его словам, вероятность того, что войны не будет, «больше, чем 95 %». Американцы не пойдут на войну, зная, что она неминуемо станет ракетно-ядерной. Члены Президиума, к этому времени все назначенцы и подпевалы Хрущева, не возражали ему. Брежнев, Суслов и Громыко выразили ему полную поддержку. Лишь осторожный Микоян заметил, что Соединенные Штаты «могут пойти на военные действия без применения атомного оружия». Но и он, не желая перечить Хрущеву, согласился, что угроза войны минимальна. Вдохновленный таким показным единодушием, советский лидер повел себя на встрече с Кеннеди, состоявшейся в Вене 3–4 июня 1961 года, самоуверенно и напористо, как год назад с Эйзенхауэром. Советский дипломат Георгий Корниенко был поражен, когда в неправленой записи беседы прочел реплику, брошенную Хрущевым американскому президенту: «Если вы развяжете войну из-за Берлина, то уж лучше пусть сейчас будет война, чем потом, когда появятся еще более страшные виды оружия». В ходе правки официальной записи беседы помощники Хрущева опустили эту залихватскую фразy.

Многие американские исследователи Берлинского кризиса полагали, что только демонстрация силы, предпринятая Кеннеди, удержала Хрущева от односторонних действий по Западному Берлину. В доказательство они ссылаются на речь Кеннеди 25 июля 1961 года. В ней президент США объявил о мобилизации резервистов и заявил, что западные союзники будут защищать свои права в Западном Берлине всеми доступными средствами. Историки приводят также речь министра обороны Росвелла Гилпатрика от 21 октября 1961 года, где он впервые авторитетно заявил об огромном преимуществе Соединенных Штатов над Советским Союзом по стратегическому ракетно-ядерному оружию. «Наша страна обладает ядерными силами возмездия такой смертоносной мощи, – заявил Гилпатрик, – что любой шаг противника, который заставит ввести их в действие, станет для него самоубийственным. По этой причине мы уверены, что Советы не станут провоцировать крупный ядерный конфликт».

В самом деле, Хрущев не стал, вопреки угрозам и обещаниям, подписывать односторонний договор с ГДР, как ни хотелось ему «дать по мордам» Западу и поддержать режим и суверенитет этого непризнанного Западом государства. Советский лидер сделал это, однако, не только из-за уважения к американской силе. Хрущев истолковывал поведение американцев по-своему и совсем не так, как полагали в США. Советская разведка неоднократно докладывала кремлевскому лидеру о том, что Пентагон, пользуясь преимуществом США в стратегических вооружениях, разрабатывает план нанесения упреждающего ядерного удара по Советскому Союзу. Но это лишь подогревало его азарт и желание довести игру до победы. Хрущева смущала не решимость Кеннеди, а, напротив, его слабость. В августе 1961 года, на закрытом заседании глав коммунистических партий стран Варшавского договора в Москве, Хрущев вновь пожаловался, что Кеннеди, в отличие от Эйзенхауэра и Даллеса, не может быть предсказуемым партнером в политической игре. Если Кеннеди, оказавшись на грани конфликта, отступит, как это не раз проделывал Даллес, дома «его будут называть трусом». Следовательно, Кеннеди не пойдет против своего окружения, нацеленного на холодную войну.

Но зачем тогда было провоцировать Кеннеди? Непоследовательность Хрущева начала беспокоить даже его союзников и подчиненных. Коммунистические лидеры из стран Варшавского договора, включая Вальтера Ульбрихта в ГДР и Георге Георгиу-Дежа в Румынии, и раньше были недовольны советским руководителем и его кульбитами по поводу наследия Сталина. А теперь они начали роптать по поводу хрущевской непоследовательности во внешней политике. Зрело недовольство и среди военных. Олег Пеньковский, высокопоставленный сотрудник ГРУ, а с 1960 года агент британской разведки, сообщал в своих донесениях на Запад о том, что кое-кто из военных роптал: «Был бы жив Сталин, он бы все делал тихо. А этот дурень только грозится и своей болтовней вынуждает наших возможных противников наращивать военную мощь».

Множились признаки того, что политика ракетно-ядерного шантажа себя исчерпала. После заявления Гилпатрика об американском преимуществе Хрущеву оставалось лишь повысить ставки в ядерном покере, нагнетая страхи перед страшными последствиями ядерной войны. А между тем советский ракетный арсенал оставался малочисленным, а строительство укрепленных ракетных шахт для межконтинентальных баллистических ракет обещало растянуться надолго, несмотря на лихорадочную спешку и громадные расходы. В октябре 1960 года произошла трагедия: новая ракета Р-16 сгорела на стартовой площадке в казахстанском Тюра-Таме в результате самопроизвольного старта двигателей, но прежде всего из-за спешки и вопиющих нарушений техники безопасности. В адском огне погибло семьдесят четыре человека – конструкторы, инженеры, военные и командующий РВСН маршал Митрофан Неделин. Без надежного и внушительного арсенала сдерживания Кремлю оставалось уповать на арсенал второстепенных мер. Генштаб и КГБ соперничали между собой, предлагая диверсии и саботаж против войск США и НАТО на случай начала ими военных действий. 10 июля 1961 года на совещании с руководителями атомного комплекса и учеными-ядерщиками Хрущев поставил их в известность о решении прервать мораторий на ядерные испытания, которого СССР придерживался с ноября 1958 года (в ответ на мораторий американцев). Советский лидер с воодушевлением поддержал идею ученых-ядерщиков Андрея Дмитриевича Сахарова и Якова Зельдовича испытать новое ядерное «изделие» мощностью в 100 мегатонн. По воспоминаниям Сахарова, Хрущев воскликнул: «Пусть это изделие висит над капиталистами, как дамоклов меч».

Провал венских переговоров Кеннеди и Хрущева породил в Восточной Германии новую волну слухов о закрытии границы между Западным и Восточным Берлином. Число беженцев в Западный Берлин и оттуда самолетами в ФРГ неудержимо росло. Положение в ГДР ухудшилось настолько, что Ульбрихт поставил перед руководством СССР своего рода ультиматум. Он предупредил Хрущева, что если тот еще раз отложит подписание мирного договора и Западный Берлин останется открытым городом, то ситуация может выйти из-под контроля: Советский Союз и коммунистический блок могут «потерять» ГДР. Хрущев уже понял, что Кеннеди на уступки по Западному Берлину не пойдет. В то же время подписание сепаратного договора с ГДР, как понимал советский руководитель, могло вызвать ответные меры со стороны Запада. Хрущев ожидал не войны, а болезненных экономических санкций западных стран против ГДР. Кремлевский лидер имел основания считать, что в этом случае экономика Восточной Германии, во многом зависящая от поставок из Западной Германии, просто рухнет и СССР придется спасать своего сателлита ценой огромных затрат; по оценкам специалистов, помощь должна будет составить 400 т золота и по меньшей мере 2 млрд рублей кредитами. Для Хрущева такие расходы были неприемлемы. В качестве выхода из создавшегося положения он решился на строительство стены вокруг Западного Берлина, чтобы остановить «кровопускание» у ГДР и начать восстановление ее экономики, подорванной массовой эмиграцией. 1 августа Хрущев встретился с Ульбрихтом, приехавшим в Москву на очередную встречу коммунистических лидеров, чтобы обсудить ситуацию вокруг Берлина. Глава ГДР сообщил, что в течение двух недель можно подготовиться «технически» к закрытию границы с Западным Берлином. «Проводите это, когда захотите», – дал разрешение Хрущев. «Мы можем пойти на это в любое время». Он добавил: «Если закрыть границу, то и американцы, и западные немцы будут довольны… Все будут довольны. И кроме того, они почувствуют власть».

13 августа 1961 года весь Берлин был разделен колючей проволокой на две части, и начались работы по возведению постоянной стены из бетона. По мнению Хрущева, Берлинская стена стала своего рода «соломоновым решением». ГДР можно было набраться сил, подготовиться к возможной блокаде со стороны Запада. Советский лидер все еще не отказывался от мысли подписать мирный договор и аннулировать оккупационные права западных держав в Берлине. Советский руководитель надеялся, что экономика Западного Берлина, обнесенного стеной, зачахнет без дорогостоящих западных субсидий. Он также полагал, что Западная Германия, полностью отрезанная от восточных земель, постепенно перейдет от политики конфронтации к переговорам и экономическому сотрудничеству с советским блоком.

На этом фоне Хрущев резко поднял регистр ядерной угрозы. В конце августа СССР в одностороннем порядке приостановил мораторий на ядерные испытания и начал серию мощных наземных испытаний – самых интенсивных в истории советского атомного проекта и выпустивших в атмосферу колоссальное количество радиации. 30 октября, как бы в ответ на речь Гилпатрика об американском стратегическом превосходстве, Советский Союз взорвал на Новой Земле за полярным кругом бомбу поистине чудовищной мощности – в 50 мегатонн. Ее создатели, кстати, были готовы к испытанию «устройства» вдвое большей силы, но не знали, как гарантировать отсутствие разрушений на собственной территории. Хрущев сообщил съезду партии: «Когда враги мира угрожают нам силой, им должна быть и будет противопоставлена сила и притом более внушительная».

Несколькими днями раньше, 25 сентября, произошел пограничный инцидент на контрольно-пропускном пункте «Чарли» на Фридрихштрассе в Берлине: вострочногерманские пограничники отказались пропустить в советский сектор американского дипломата, который направлялся в Берлинскую оперу. В ответ США подтянули к этому участку границы свои танки, демонстрируя непризнание суверенитета ГДР и настаивая на своих оккупационных правах. Хрущев немедленно отдал приказ советским танкам также выдвинуться к КПП. Разделенные какой-то парой сотен метров американские и советские танки с нацеленными друг на друга орудиями простояли с ревущими двигателями всю ночь.

Это был момент истины: советские и американские танки на Фридрихштрассе продемонстрировали, что ситуация в Берлине находится под контролем двух великих держав. Действия Хрущева говорили громче, чем его слова о восстановлении полного суверенитета ГДР над своими границами. Именно он, а не Ульбрихт, отвечал за безопасность Восточного Берлина и ГДР. В ходе танкового противостояния советский руководитель сохранял полное спокойствие. 26 октября полковник ГРУ Георгий Большаков, приятель Роберта Кеннеди, оказавшийся в роли связного между Кремлем и Белым домом, доложил шифровкой из Вашингтона о том, что президент США желает продолжить переговоры по германскому вопросу и найти компромисс по Западному Берлину. Хрущев приказал отвести танки от КПП «Чарли», и вскоре после этого отошли и американские танки. Разумный ответный шаг Кеннеди лишь подтвердил предположение Хрущева о том, что президент боится конфронтации больше, чем он, и что американцы не начнут войну из-за Западного Берлина. Ничто не могло поколебать веру советского руководителя в эффективность своего силового подхода к переговорам с Западом. В январе 1962 года Хрущев сказал членам Президиума: «Мы должны усиливать нажим». Он сравнил свою политику балансирования на грани войны с наполненной до краев рюмкой. Достаточно следить, чтобы жидкость «через край не перелилась». Хрущев заверил своих коллег в том, что этого не произойдет. Быть может, Кеннеди еще пойдет на уступки под советским нажимом. «Так что эта игра стоит свеч».

Хрущев заигрался и не знал, как выйти с честью из того угла, в который он сам себя загнал. Революционно-имперская парадигма, которой был привержен советский руководитель, обрекала советскую внешнюю политику на тупиковые ходы и неразрешимые дилеммы. С одной стороны, Советский Союз, как в 1920-е гг., поддерживал леворадикальные и революционные движения в Африке, Азии и Латинской Америке, а с другой – искал геополитического примирения с Западом. Хрущев хотел, чтобы западный «империализм» отступил на всех фронтах, включая Западный Берлин, но это желание было несбыточным. Ядерные угрозы Хрущева теряли эффективность, поскольку не имели за собой реальной силы, и западные лидеры и разведка это сознавали. Импульсивные шаги главы советского государства лишь усугубляли сложившуюся ситуацию. Хрущев принимал решения только на основании собственных суждений, фактически без их анализа и критического обсуждения с коллегами по Президиуму, специалистами из МИДа, КГБ или Министерства обороны. Хуже того, он продолжал смотреть на Кеннеди презрительно, как на неопытного и слабого политика. На Президиуме ЦК Хрущев сказал, что Эйзенхауэр и Кеннеди, видимо, из «одного и того же дерьма» в том, что касается германского вопроса. Сахаров запомнил, как Хрущев говорил: «В 1960 году наша политика помогла Кеннеди на выборах. Но на черта нам Кеннеди, если он связан по рукам и ногам?» Казалось, ядерный шантаж избавлял Хрущева от необходимости искать более взвешенные и продуманные подходы к решению международных проблем. Но получилось наоборот. Развитие событий в районе Карибского моря подтолкнуло Хрущева на еще более опасный шаг. 21 мая 1962 года он решил направить ядерные ракеты на Кубу.