«Ядерная доктрина» и берлинский кризис

В ноябре 1958 года Хрущев предъявил бывшим союзникам по антигитлеровской коалиции – США, Великобритании и Франции – ультиматум: либо они в течение шести месяцев признают Западный Берлин «вольным городом» и подписывают мирный договор с ГДР, либо СССР сделает это в одностороннем порядке и передаст контроль над въездом в западные сектора Берлина правительству ГДР. Поначалу импульсивный советский руководитель даже хотел заявить об аннулировании потсдамских соглашений 1945 года, согласно которым западные державы могли временно держать свои войска в Берлине. Хрущев считал, что Запад уже давно нарушил эти соглашения. Однако затем советский лидер осознал, что такое публичное заявление может повредить советской дипломатии в долгосрочной перспективе. Поэтому Хрущев сосредоточил свое внимание на преобразовании западных секторов Берлина в «вольный город» и подписании мирного договора между Москвой и ГДР. Как только истек срок ультиматума, Хрущев отложил его, чтобы возобновить позже – и так в течение четырех лет!

Хрущевский ультиматум означал, что все подъездные пути и воздушные коридоры из Западной Германии в Западный Берлин оказывались под контролем правительства Ульбрихта. Западные державы опасались, что власти ГДР могут перекрыть эти пути, что поставило бы их в затруднительное положение: пришлось бы либо выводить войска из Западного Берлина, либо вступать в войну. США и остальные западные державы отвергли ультиматум советского лидера, и дело запахло военным конфликтом. Противостояние из-за Западного Берлина привело ко второму большому кризису вокруг Германии с начала холодной войны. Но Хрущев надеялся, что под угрозой ядерной войны в Европе НАТО даст трещину, и в какой-то момент показалось, что события пошли по его сценарию. В феврале 1959 года премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан поспешил в Москву для встречи с Хрущевым, не скрывая своего желания выступить посредником между ним и Эйзенхауэром. Встреча министров иностранных дел по германскому вопросу, которая долго откладывалась, началась в мае в Женеве. А в июле Эйзенхауэр по неформальному каналу передал Хрущеву приглашение приехать в Соединенные Штаты для переговоров. На самом деле президент США планировал увидеть Хрущева только в случае, если переговоры в Женеве создадут возможность для компромисса по Западному Берлину. Но Хрущев приехал в США «просто так», для прямых переговоров с президентом. Итоги встреч с Эйзенхауэром на президентской «даче» в Кэмп-Дэвиде 15 и 25–27 сентября 1959 года были многообещающими, точнее, так казалось Хрущеву. Эйзенхауэр был максимально уклончив, но признал ситуацию с Западным Берлином «ненормальной». Впрочем, он согласился возобновить поиск дипломатического решения германского вопроса в рамках четырехсторонней встречи на высшем уровне, намеченной на весну 1960 года.

Западные исследователи до сих пор спорят о причинах и перипетиях Берлинского кризиса. Американская исследовательница Х. Гаррисон пишет: «Хрущева действительно волновало будущее ГДР. Кроме того, ему очень хотелось поднять свой авторитет успешными переговорами с Западом. И то и другое сильно влияло на его поведение во время кризиса». Другие историки убеждены, что советский руководитель действовал в ответ на растущую интеграцию Западной Германии в НАТО. Его беспокоили американские планы «поделиться» с западногерманскими военными контролем над ядерным оружием на территории ФРГ. Эти планы, продолжение ядерной доктрины «первого удара», принятой командованием НАТО, действительно могли обеспокоить Хрущева. Есть документальные свидетельства того, что в Кремле проявляли озабоченность в связи с перспективой получения Западной Германией доступа к ядерным вооружениям.

С моей точки зрения, у Хрущева было несколько мотивов, побудивших его ввязаться в Берлинский кризис. Во-первых, он считал себя обязанным добиваться гарантий для существования социалистической ГДР. Об этом обязательстве он неоднократно заявлял публично, когда критиковал Берию и Маленкова по германскому вопросу. Во-вторых, он был полон решимости показать всем эффективность своей «ракетной доктрины» – принудить США отказаться от стратегии сдерживания и начать переговоры с Советским Союзом. И, наконец, судя по его речам, он надеялся, что победа, одержанная в Западном Берлине, станет началом крушения западного империализма во всем мире и поможет развитию революционного процесса в Азии и Африке.

Осложнение экономического положения в ГДР, так же как и экономические проблемы внутри СССР, сыграли роль триггера. 13 мая 1958 года Ульбрихт направил в ЦК КПСС пространную записку, где откровенно признал отставание экономики ГДР от западногерманской экономики. Это был хорошо подготовленный документ, снабженный статистическими выкладками и расчетами. В то время как одни только США вложили в экономику ФРГ пять миллиардов долларов, писал Ульбрихт, СССР продолжал забирать из ГДР репарации «за счет всей Германии». Ульбрихт также ссылался на установку в Москве о том, что жизненный уровень немцев ГДР не должен был превышать жизненный уровень ее восточноевропейских соседей и населения СССР. В таких условиях, делал вывод руководитель ЦК СЕПГ, ГДР не только не может выиграть «мирное соревнование» с ФРГ и показать немцам преимущества социалистического строя, но и будет серьезно отставать. В 1951–1957 годах, говорилось в документе, из ГДР перебралось на Запад 1,9 млн немцев. Для перелома ситуации Ульбрихт требовал больших поставок советского сырья и на 2 миллиарда рублей советских кредитов для модернизации восточногерманской промышленности и сельского хозяйства, восстановления разрушенных войной городов и масштабного жилищного строительства для рабочих. Иными словами, руководитель ГДР попросил у СССР «план Маршалла». Вместо этого Хрущев решил компенсировать нехватку денег и ресурсов для ГДР силовой политикой – заплатить Ульбрихту не золотом, а монетой международной легитимности и признания в глазах западных держав. К тому же объявление Западного Берлина «вольным городом» (вроде Данцига в межвоенный период) открыло бы возможности для ограничения ухода квалифицированной рабочей силы в ФРГ. Хрущев смеялся над опасениями своего сына Сергея. «Из-за Берлина никто войны не затеет». По словам Сергея Хрущева, его отец «надеялся как следует припугнуть» западные державы, «вырвать согласие сесть за стол переговоров». Советский руководитель чувствовал, что с помощью ядерной мощи Советского Союза он добьется успеха в том, что не удалось Сталину, – построить на равных отношения с Соединенными Штатами. Ему хотелось вернуться к формату отношений между великими державами, сложившемуся на конференциях в Ялте и Потсдаме, и уничтоженному после Хиросимы.

Основная ставка в этой рискованной игре делалась на ракетно-ядерные вооружения. Советский руководитель хотел, чтобы правительства и граждане западных стран оказались перед жестким выбором: либо взять на себя ответственность за последствия термоядерной войны, либо разобрать возведенные ими бастионы антисоветизма. Из поля зрения историков, особенно американских, зачастую выпадает тот факт, что Хрущев в 1958–1961 гг. не только создавал кризисные ситуации, балансируя на грани ядерной войны, но и вел кампанию за разоружение. Советскому руководителю хотелось сгладить впечатление об агрессивности СССР. В апреле 1957 года Хрущев сказал на заседании Президиума, что Советскому Союзу следует вести мощную кампанию за запрещение ядерных вооружений. Иначе, сказал он, «будут говорить, что мы отказываемся от борьбы против атомного оружия. Мы тогда лишимся поддержки широких масс, оппозиционно настроенных». В ноябре 1958 года Советский Союз объявил об одностороннем моратории на ядерные испытания (спустя несколько дней после того, как США и Великобритания сделали то же самое). В феврале 1960 года Хрущев подал на рассмотрение Президиума следующую идею: выйти к американцам с предложением о том, что СССР готов в первую очередь уничтожить свои МБР и ядерные боеголовки при условии, что США ликвидируют свои военные базы, расположенные по периметру советских границ, вместе со стратегическими бомбардировщиками. «Это, собственно, разоружение всех военных союзов, потому что, что значит ликвидировать эти базы? Это полетят НАТО, СЕАТО, СЕНТО».

В сентябре 1959 года Хрущев прибыл в США с государственным визитом по приглашению президента Эйзенхауэра. С трибуны ООН в пропагандистском запале советский лидер огласил план «всеобщего и полного разоружения». Затем произошло нечто беспрецедентное: Хрущев со всей семьей и огромной свитой отправился «знакомиться с Америкой». Американские хозяева хотели впечатлить «коммуниста номер один» богатством и мощью своей страны. Его зять, Алексей Аджубей, и группа советских журналистов талантливо и энергично формировали для советской и восточноевропейской аудитории облик Хрущева – «борца за мир». Внимание к Хрущеву в Америке было огромным: американцы впервые встречали на своей земле человека, способного уничтожить их страну ядерным ударом. Могущество Америки, ее комфорт и богатство не сделали Хрущева более сговорчивым, но скорее настроили на драчливый лад. Встреча Хрущева в Кемп-Дэвиде с Эйзенхауэром выявила неготовность обеих сторон к серьезным переговорам. Хрущеву не удалось добиться от Эйзенхауэра каких-либо определенных уступок в вопросе о Западном Берлине. Но все же советскому лидеру казалось, что его большая игра приносит дивиденды, что самая могущественная в мире капиталистическая страна вынуждена умерить свою спесь и принимать у себя «коммуниста номер один». Эйзенхауэр согласился приехать в СССР с ответным визитом, что открывало простор для дальнейших переговоров и возможного соглашения.

Хрущеву не терпелось показать советским людям, что его подход к решению международных проблем может принести позитивные сдвиги, причем немедленные. После широко освещавшейся в прессе поездки по Соединенным Штатам и предвкушая успех встречи на высшем уровне в Париже, на которой он собирался добиться у Запада уступок по германскому вопросу, Хрущев решил громко заявить об экономических последствиях разрядки напряженности с США. В декабре 1959 года Хрущев направил членам Президиума письмо, в котором предлагал поразительно радикальный план сокращения вооруженных сил «даже без условий о взаимности со стороны других государств». Советскому Союзу, уверял он, больше не нужна многомиллионная постоянная армия, поскольку наличие ракетно-ядерных войск является для потенциального агрессора достаточно грозным средством сдерживания. Речь шла о возвращении к небольшим вооруженным силам, какие были у страны до сталинских пятилеток. Эта реформа, писал он, стала бы «неотразимым ударом по врагам мира и по поджигателям и сторонникам холодной войны». Такой шаг «ни в коей степени не наносит ущерба нашей обороне, но дает нам большие политические, моральные и экономические выгоды. Если сейчас не использовать этого, то, говоря языком экономиста, это означало бы не использовать в полную мощь накопленные капиталы нашей социалистической политикой и нашей социалистической экономикой». 12 января 1960 года на заседании Верховного Совета Хрущев объявил о сокращении численности вооруженных сил до 1,2 миллиона человек в течение трех лет. Были отправлены в отставку четверть миллиона человек из офицерского состава. Военная реформа, по мысли Хрущева, была логически связана с созданием месяцем ранее Ракетных войск стратегического назначения и необходимостью освободить хромавшую экономику от груза милитаризма.

Начальник Генштаба маршал Василий Соколовский подал в отставку в знак протеста против непродуманных сокращений в армии. Многие офицеры были отправлены в отставку без адекватной материальной компенсации, без возможности получить другую профессию, пенсионное пособие или жилье. Высшие военные чины не могли открыто ругать хрущевскую реформу, однако в застольных беседах отводили душу, а на практике вставляли палки в колеса, где могли. Хрущевский ядерный блеф также вызывал скрытое сопротивление. Еще во время Суэцкого кризиса в советском генералитете завелись сомнения: стоит ли делать ставку на одно ядерное оружие и строить экспансионистские планы, не подкрепленные реальной военной мощью. Уже после отставки Хрущева один из его критиков скажет: «Тогда мы находились на волосок от большой войны!» Другой подытожит: «В течение последних семи лет Советская страна без всяких к тому серьезных причин и оснований трижды оказывалась на грани войны. Это тоже не случайность, а система, особый „способ“ осуществления внешней политики путем угрозы войной империалистам». Наиболее образованные генералы воспользовались развернувшейся на страницах закрытого журнала «Военная мысль» теоретической дискуссией, чтобы подвергнуть сомнению чрезмерные упования Хрущева на ядерные вооружения. В статьях, опубликованных в 1960 и 1962 гг., генерал Петр Курочкин, генерал-полковник Амазасп Бабаджанян и другие авторы соглашались с американскими экспертами, в частности с Максвелом Тэйлором и Генри Киссинджером: полагаться исключительно на ответный ядерный удар не следует, это будет означать выбор между капитуляцией и самоубийством.

Хрущеву не удалось переубедить своих маршалов и генералов, однако следовать своей «ракетной доктрине» он их заставил. Министр обороны Родион Яковлевич Малиновский создал при Академии Генерального штаба рабочую группу для подготовки секретного пособия по военной стратегии в ядерную эпоху и приказал маршалу Соколовскому, одному из главных противников хрущевской военной реформы, взять на себя осуществление проекта. В этом пособии детально разрабатывался тезис о том, что следующая мировая война будет ядерной, и подчеркивалось огромное значение начальной фазы этой войны – нанесения первого ядерного удара. В книге, правда, утверждалось, что Советский Союз владеет ядерным оружием не для того, чтобы вести войну, а чтобы сдерживать Соединенные Штаты. Ядерная война будет слишком разрушительной, а потому ее надо избежать во что бы то ни стало. Противоречие между двумя тезисами было разительное, поэтому рукопись переписывалась неоднократно до тех пор, пока сам Хрущев ее не одобрил. В 1962 году пособие было издано без грифа секретности под названием «Военная стратегия». По мнению советского лидера, книга должна была «остудить горячие головы» в Америке.

Хрущев также столкнулся с критикой, откуда не ждал: со стороны руководства КНР. В ноябре 1957 года, на Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве, Мао Цзэдун поддержал Хрущева, осудил «антипартийную группу», и приветствовал достижения Советского Союза в создании ракетно-ядерной мощи. Он также дал понять, что с западным империализмом можно больше не церемониться, и Хрущев должен быть лидером всего лагеря социализма. Хрущев в знак благодарности решил поделиться с китайскими «братьями» передовыми ядерными и ракетными технологиями. С 1957 по 1959 год китайцы получили от советских специалистов подробную документацию по ракетам средней дальности Р-12 и крылатым ракетам, а также полные данные по созданию атомного оружия первого поколения. Советский Союз даже обещал передать китайцам действующий образец атомной бомбы. На самом деле Мао был неискренен: он видел себя лидером коммунистического движения и не простил Хрущеву развенчания Сталина, что ударило и по его собственному авторитету и по всему коммунистическому движению. А заявление Хрущева о том, что вся мировая политика сводится к отношениям двух ядерных сверхдержав, как предупреждал Молотов, было и вовсе неприемлемым для китайского вождя. Ведь в таком случае Китай оказывался в ряду второстепенных стран, исключался из круга великих держав.

Затаенное недовольство Мао Цзэдуна вышло наружу летом 1958 года. Поводом послужила китайская просьба оказать содействие в создании в Китае флота атомных подводных лодок. В ответ советские военные предложили еще более масштабную программу строительства на китайском побережье «совместных» баз для советских подводных лодок с ракетно-ядерным оружием на борту, а также радиолокационных станций слежения за тихоокеанской акваторией. Когда Мао узнал об этом предложении, он вызвал советского посла Павла Юдина и обрушился на него с обвинениями. Он заявил, что не позволит Советскому Союзу обращаться с Китаем как со своей колонией, что, мол, так было во времена Сталина. Распаляясь все больше, китайский лидер припомнил все прегрешения советских лидеров в отношении китайских коммунистов. Он обвинил Сталина, но и Микояна в том, что они смотрели на Китай свысока, обращались с КПК как с младшим партнером. Вот почему, заключил Мао, Москва не хочет давать Китаю атомные подводные лодки, а хочет держать их под своим контролем. «Вы не доверяете китайцам! Вы доверяете только русским!». 31 июля 1958 года в обстановке строжайшей секретности Хрущев вылетел в Пекин, чтобы успокоить вождя КНР. Его ждал холодный прием. Мао с трудом сдерживал раздражение и обращался с Хрущевым в оскорбительной манере. Он смягчился только когда советский гость предложил закрыть спорный вопрос. Мало того, Хрущев обнаружил пропасть между его взглядами и и амбициями Мао Цзэдуна. Мао пренебрежительно отзывался о ядерном оружии, называя его «бумажным тигром». «Я пытался объяснить ему, – вспоминал Хрущев, – что одна или две ракеты превратят все китайские дивизии в пыль. Но он даже не хотел слушать мои аргументы и вероятно считал меня трусом». Вернувшись в Москву, Хрущев не стал делиться своими тягостными впечатлениями от визита с коллегами по Президиуму, однако советско-китайские отношения дали первую и самую серьезную трещину, которая пролегла в отношениях между первыми лицами.

А китайцы продолжали преподносить советскому руководству все новые сюрпризы. 23 августа 1958 года Народно-освободительная армия КНР начала обстрел островов у китайского побережья, занятых войсками Гоминьдана. При этом китайцы не предупредили о своих действиях не только Вашингтон, что понятно, но и Москву. Мао говорил в кругу своих приближенных: «Эти острова как дирижерская палочка: я ей машу, а Хрущев и Эйзенхауэр пляшут». Устраивая провокацию с островами, Мао Цзэдун втягивал руководство США и СССР в опасное балансирование на грани ядерной войны по своему собственному сценарию. В официальном письме в Кремль ЦК КПК предложил Советскому Союзу не объявлять войну Америке даже в том случае, если США применят против КНР тактические ядерные вооружения. Это противоречило советско-китайскому договору 1950 года и еще больше озадачило Хрущева и членов Президиума. Они немедленно написали в Пекин, что такой образ действий будет «преступлением перед мировым рабочим движением» и даст врагам «надежду на то, что нас можно расколоть».

Хрущев был готов помогать Китаю в захвате островов, но при условии, что китайцы будут координировать свои действия с Москвой. Напускная бравада Мао Цзэдуна перед лицом ядерной угрозы сбила советского лидера с толку: он подозревал, что дело либо в безответственном догматизме Мао, либо в его «азиатском коварстве». Хрущев, видимо, не знал, что Сталин и Молотов тоже разыгрывали пренебрежительное отношение к американской атомной бомбе, когда СССР еще не был ядерной державой. Советского лидера угнетало подозрение, что Мао с ним не считается и, может быть, даже презирает. Хрущев передумал делиться ядерным оружием с китайским союзником. 20 июня 1959 года Президиум без лишнего шума отменил советско-китайское атомное сотрудничество. Атомная бомба с полным комплектом документации, готовая к отправке по железной дороге в Китай, так и не покинула Арзамас-16. Как вспоминает Трояновский, мысли о Китае отныне не покидали Хрущева. Он решил продемонстрировать свою правоту и превосходство перед Мао Цзэдуном на деле. Китайцы закончили обстрел островов, не добившись никаких видимых результатов. Хрущев же, напротив, рассчитывал, что его ракетно-ядерный шантаж позволит ему добиться успеха в Германии и Западном Берлине.